The fragility (гет)

После того их первого нормального по сути разговора, когда Гленн вернул ей телефон, для Хэйди что-то неуловимо изменилось. Граница, которую она так тщательно выстраивала между собой и Гленном, не то, чтобы рухнула, но словно стала намного прозрачнее и податливее.

Они действительно провели вечер следующего дня вместе. Правда, Хэйди упорно настаивала, что это не свидание, а просто прогулка, на что Гленн кивал в знак согласия. Однако его взгляд, задержавшийся на губах девушки на полсекунды дольше, чем нужно, был чистым намерением. Глаза Гленна говорили ей: "Ты можешь называть это как угодно. Я чувствую это, и ты скоро почувствуешь тоже."

​

​Гленн предложил пойти в парк аттракционов, и это оказалось очень весело. Они катались на невозможно грохочущих "Американских горках", где Хэйди впервые за долгое время позволила себе визжать от восторга и страха, крепко держась за руку Гленна.

​А ещё Гленн проявил невероятный азарт в тире. Он сосредоточенно целился по уткам, и через шесть точных выстрелов выиграл ей приприз маленького, смешного плюшевого слоника, который помещался в ладони и был идеальным брелоком. Он вручил Хэйди этот трофей с торжественным видом, и Хэйди почувствовала, что этот абсурдный, милый жест дороже любых серьезных подарков.

Гленн неожиданно оказался легким и приятным в общении, не давил своим присутствием. Смешно шутил и, что самое главное, с ним было интересно. Они нашли много общих тем для разговоров, от совершенно нелогичных школьных правил до любимых рок-групп.

Гленн стал постоянно провожать её домой, и это переросло в их молчаливую, приятную договорённость. Часто он выбирал более длинный путь через старый парк, наслаждаясь тем, как с наступлением сумерек меняется освещение на улицах. Удивительно, но Хэйди ловила себя на мысли, что ждёт этих прогулок как главного, самого ожидаемого события дня, предвкушая эту лёгкость их общения.

В её присутствии Гленн расслаблялся, словно сбрасывал невидимую броню, которую носил весь день. Он заметно смягчался. Его всегда порывистая походка, движения, которыми он обычно будто прорезал пространство, становились более мягкими и неторопливыми.

Они говорили о пустяках: о погоде, о книгах, о музыке, но самое важное было не в словах, а в комфортном, лёгком молчании, которое возникало между ними. Хэйди обладала невероятным даром — она умела слушать, не давая советов и не осуждая, и эта её уравновешенность действовала на Гленна умиротворяюще. Рядом с ней он переставал быть тем, кем ему приходилось быть весь день, и это непривычное спокойствие окутывало его.

Прогулка неизменно заканчивалась у кованой чугунной калитки, ведущей в небольшой палисадник перед домом Хэйди. Это место стало для Гленна точкой притяжения и одновременно границей, которую он не решался пересечь.Именно здесь, у слабо освещённого фонарём входа, Гленн неизменно замедлялся ещё сильнее, пытаясь растянуть последние мгновения наедине. Ему никогда не хотелось уходить. Каждый раз, когда Хэйди, улыбнувшись, протягивала руку к холодной ручке, в его груди поднималось глухое, неприятное чувство — осознание, что сейчас она исчезнет за дверью, и он снова станет тем самым отчуждённым и резким Гленном, которого боялась вся школа.

Хэйди сама не могла объяснить, что происходит, но она и не пыталась найти логику. Ей очень нравилось чувствовать его рядом, осознавая, что этот, смягчённый, почти застенчивый Гленн в её присутствии, — совсем не тот дерзкий, проблемный старшеклассник. Он стоял, такой высокий и сильный, но в свете фонаря в его глазах читалась непривычная робость, и это нежное противоречие было для неё приятной загадкой

Хэйди интутивно угадывала его волнение, чувствовала, что Гленн хочет что-то сказать, но пока они лишь обменивались долгим, многозначительным взглядом под трепещущим светом, прежде чем он, сделав над собой усилие, коротко кивал и резко разворачивался, быстро удаляясь во тьму улицы.

Однажды, когда они в очередной раз шли вдоль спортивного поля, Хэйди вздохнула, глядя на скейтбордистов, которые оттачивали трюки на рампе.

— Ты знаешь, — сказала она,

— Я всегда хотела научиться кататься... Ну, или хотя бы быть немного координированной. Я как-то пробовала на роликах, и это был провал. Я падала на ровном месте.

Гленн рассмеялся, но тут же поймал её серьезный взгляд.

— Ролики? Это скучно. Ты же знаешь, я занимаюсь баскетболом. А еще одна моя страсть — это скейтборд. Понимаешь, настоящая скорость, сам контролируешь движение, — Гленн наклонился к ней, его глаза горели.

— Ну, вот именно, — Хэйди пожала плечами, и в её голосе прозвучала лёгкое, но явное сожаление.

— Ты же спортсмен. Я видела тебя в игре за школьную команду, ты талант, правда. У тебя это в крови. Ты сильный, ловкий. А я... ну, я больше по учебникам. Моя стихия — это тишина библиотеки и сложные формулы. Я даже мяч нормально бросить не могу. Ничего у меня не получается с этими... физическими вещами. Я просто неуклюжая.

Лицо Гленна внезапно загорелось идеей. В его глазах вспыхнул тот азарт, который Хэйди видела, когда последняя её терпеливых объяснений он правильно решил особенно сложную задачу по алгебре.

— Это ничего сложного! — воскликнул он, делая шаг ближе и внезапно схватив её за обе руки. Его ладони были теплыми и крепкими. Он держал руки девушки нежно, но решительно.

— Просто нужен навык, Хэйди. И правильная точка опоры. Ты же понимаешь механику.

Он не просто хотел ей помочь с уроками; он хотел поделиться с ней своим миром. Миром, где он был уверенным, ловким и сильным. Он хотел, чтобы она увидела его таким, каким видел себя сам, вне оценок и домашних заданий.

— Я тебя научу, — решительно заявил он, и в его голосе не было и тени сомнения.

— Скейтборд — это как физика, только практическая. Угол наклона, инерция, сила тяжести... это же все формулы, которые ожили! Ты поймешь, как это работает. Я обещаю, ты не будешь падать. Ну, по крайней мере, не одна.

Он сделал паузу, его улыбка стала мягче, а взгляд — теплее.

— А если захочешь, буду учить и приемам баскетбола. Правда, это очень интересная игра! Мы можем начать с бросков, это же тоже, по сути, баллистика.

Хэйди улыбнулась. Воодушевление Гленна удивительным образом передавалось ей, но это было такое ироничное, такое пугающее воодушевление. Принять его предложение означало шагнуть в его стихию. Это означало показать ему свою неуклюжесть, свою уязвимость — довериться ему физически, что было гораздо сложнее, чем помогать ему понимать учебный материал, который он пропустил в десятом классе.

— Хорошо, — кивнула она, её сердце сделало странный, волнующий толчок.

— Скейтборд. Только если ты пообещаешь, что не будешь смеяться, когда я буду выглядеть глупо.

— Я обещаю, — клятвенно произнёс Гленн, изобразив самое серьезное лицо, которое мог. Он наклонился, подхватил её под локоть, подводя к старой, бетонной рампе, которая служила им фоном. Он опустил свой рюкзак, полный учебников, на землю и, снова взяв её за руки, поставил близко к себе. Она ощутила тепло его тела и запах осенней прохлады и старой кожи.

— Завтра же начнем. Принесу тебе свой скейтборд, у меня их несколько. Там ничего сложного. Главное — это доверие. И расслабиться.

Их пальцы переплелись в более тесном захвате. Гленн начал объяснять, как держать равновесие, как найти центр тяжести, используя метафоры из её любимых физических законов. Хэйди смотрела на него, понимая, что в этом моменте, на этом пыльном асфальте, они сблизились больше, чем за все часы, проведенные вместе в библиотеке. Она доверила ему не только своё сердце, но и своё равновесие. И кажется, впервые за долгое время она не боялась падения.

Осеннее солнце клонилось к горизонту, окрашивая пустой школьный двор в мягкие оранжевые тона. Ветер, пробирающийся сквозь желтеющую листву, нес с собой обещание скорых морозов. Последние лучи играли на опавших листьях, создавая мимолетные узоры на асфальте.

Хэйди стояла на скейтборде, неуклюже переминаясь, чувствуя себя неуверенно на этой скользкой доске.Гленн, который находился позади, тихо произнес, его голос был низким и успокаивающим:

—Спокойнее. Не думай о том, чтобы сразу поехать, думай о равновесии. Я держу. Оттолкнись ногой, медленно.

Его сильная рука легла на ее талию, легко, почти невесомо, лишь обозначая поддержку. Это было так неожиданно, так волнующе, что Хэйди едва не потеряла равновесие. Однако она ощутила не наглость, а лишь бережную заботу. Гленн контролировал свою силу, свою энергию, чтобы не испугать ее. Это отозвалось в её мыслях тихим трепетом, ощущением безопасности и доверия.

Когда Хэйди, наконец, смогла проехать несколько метров без падения, это было похоже на чудо равновесия и гравитации. Она рассмеялась от радости — чистый, заливистый звук, который отразился в прохладной тишине вечера. Чувство скольжения, этот короткий, но чистый момент свободы на доске, был приятнее, чем она ожидала. Гленн, казалось, радовался не меньше, его тёмные глаза сияли:

— Видишь? Я же говорил, что ты справишься, —произнёс он, наклонившись к девушке, и она почувствовала тепло его дыхания.

Они потратили ещё минут пятнадцать на отработку толчка. Гленн объяснял, как нужно отталкиваться, чтобы не терять равновесия. Это была сложная хореография: поставить одну ногу под углом на болты, толкнуться, а затем быстро и плавно поставить другую ногу перпендикулярно.

— Твоя опорная нога — твой руль. И твой якорь. Нога, которой ты отталкивешься— твой двигатель, — инструктировал он, его голос был терпеливым и ободряющим.

Хэйди несколько раз чуть не упала, когда не успевала переставить ногу обратно на доску, и каждый раз Гленн мягко подхватывал ее. Но с каждой попыткой она становилась увереннее. Вероятность падения не казалась такой страшной, когда Гленн был рядом.

Перейдя на баскетбольную площадку, Хэйди взяла мяч, который сначала показался ей огромным и неподъемным.

—Слушай, Гленн. Я всего метр с кепкой. Серьезно, с моим ростом я до кольца не достану, это же смешно — В её голосе слышалась неловкость, словно она признавалась в каком-то секрете.

Гленн остановился, приблизив лицо, чтобы посмотреть ей в глаза, и его пальцы нежно обхватили её руки, поправляя хват на мяче.

—Нет. Это не смешно. Высокий рост — преимущество, но техника — это оружие. Сядь ниже, используй силу ног, а не только рук. И сосредоточься на дуге. Траектория важнее силы.

Он терпеливо встал за ней, его тело было достаточно близко, чтобы она чувствовала его тепло, но он не напирал. Он поправлял её хват и траекторию броска, направляя её руки. Они отработали одно и то же движение: десять, пятнадцать раз. Он был совершенно другим: сосредоточенным, вдохновляющим, без следа той импульсивности, с которой он обычно играл. Хэйди понимала, что ей иногда сложно сосредоточиться из-за этой близости, из-за легкого, но ощутимого прикосновения его рук, и старательно прятала свое смущение. Она промахивалась, но каждый раз Гленн просто возвращал мяч и говорил:

—Еще раз. Чуть больше дуги. Смотри на мои движения, копируй их.

Он брал её руки в свои, мягко разворачивая запястья, показывая, как нужно выпускать мяч, и Хэйди ощущала, как его прикосновения словно передают ей уверенность. Его внимательность была поразительна: он замечал малейшие изменения в её осанке, взгляде, подстраиваясь под её темп.

Часом позже они сидели в углу тихого кафе, выбранного Гленном за его уединенность. Перед ними лежали старые, потрепанные учебники по алгебре и геометрии за 9-й и 10-й классы, а также гора исписанных черновиков.

Хэйди, с сияющими глазами, объясняла:

—Так, это элементарно. Смотри. Тут просто нужно подставить, а потом сократить. Видишь? Все логично. Вот, попробуй этот пример сам.

Она подталкивала к нему листок с задачей, а её пальцы невольно касались его руки, лежащей на столе, и Гленн не отдергивал её.

Гленн хмурился над уравнением, тщательно вчитываясь в каждую строчку, его губы шевелились, повторяя числа. Но как только Хэйди, заметив его затруднения, объяснила логику шага за шагом, детально объясняя каждый нюанс, его глаза загорелись пониманием. Он схватил ручку и решил следующую задачу за несколько секунд, его движения стали быстрыми и уверенными.

—Вот! Ты видишь?! Ты невероятно умный, Гленн! Ты схватываешь это за пять минут. У тебя просто пробелы, а не отсутствие способностей. Конечно, я не могу помочь тебе с материалом за 11-й и 12-й класс, но с остальным не должно возникнуть проблем.

Почему ты это все пропускал? Почему столько пробелов? Ты же очень умный!

Хэйди смотрела на него с настоящим любопытством, без осуждения, пытаясь понять, как Гленн, с его таким острым умом и сообразительностью оказался в числе худших учеников школы.

Гленн отложил ручку и откинулся на спинку стула. Его тон стал тише, почти неразличимым в гуле кафе. Он посмотрел на нее долгим, проницательным взглядом, в котором сквозила некая уязвимость.

—Я... я почти все прогулял в 9-10 классе. За полтора года. Школа меня не интересовала. Мне кажется, меня не выгнали только из-за баскетбола. Я приношу очки, призы. Это то, что можно показать.

Он выдохнул, проводя рукой по иссине -чёрным волосам.

—То, что выглядит хорошо на отчетности.

Он посмотрел на учебники с горькой усмешкой, словно они были свидетелями его прошлых ошибок.

—Я всегда был такой... слишком шумный, неудобный, с самого детсва. Мой брат, например, всегда был тихим и правильным. Отличник. А я вечно что-то выкидываю. Мои родители... они успешные люди. У них все должно быть идеально. И мне кажется, они... они не выносят то, что я их позорю. Что я не соответствую их идеалу. Я... я рассказываю это тебе, Хэйди, потому что... не знаю. С тобой по-другому.

Он встретился с ней взглядом.

—Никому другому я такого не говорил. Ну, никто и не спрашивал.

Он потер лицо ладонями, а затем его голос стал совсем глухим, полным скрытой боли.

—Чем больше я что-то делаю, тем они равнодушнее. Им неинтересно, что со мной, чем я дышу, пока я играю хорошо и не устраиваю совсем уж громких скандалов. Иногда я думаю... Может, я не родной ребёнок? Может, меня взяли по ошибке. Потому что они так любят и одобряют брата... а на меня просто смотрят холодно, как на какой-то промах в своем безупречном плане. Даже не ругают Они видят только то, что я должен быть, а не то, какой я есть. Знаешь, я иногда строю теории, как в сериалах, что родителям сказали врачи, что они не смогут иметь детей. И они усыновили меня. А потом, через пару лет, появился мой брат, их "настоящий " ребёнок...

Хэйди слушала, и ее сердце сжималось. Она понимала его характер гораздо лучше, чем когда-либо. Его бунтарство, его показная дерзость — это была лишь защита, маска, под которой скрывался мальчик, отчаянно ищущий признания. Она видела его боль, и это отзывалось в ней сочувствием, которое она не могла выразить словами.

—Послушай меня. Твоя энергия — это не "неудобство". Это огонь, Гленн! И это классно! Это то, что делает тебя тобой. А твоя способность схватывать все на лету — это дар. А твои родители... они смотрят на мир по-своему, и им трудно понять твою истинную суть. Но это их видение, а не твоя реальность.

Хэйди пыталась подобрать нужные слова и говорить мягко, ей хотелось выразить искреннюю поддержку и понимание, ведь несмотря на иронию, с которой говорил Гленн, за его словами читалась боль.

Она мягко толкнула учебник обратно в его сторону, возвращая его к реальности, к их общей задаче.

—У тебя полтора года пробелов. Но у тебя есть блестящий ум. Если ты смог научить меня бросать мяч и стоять на скейте за один вечер, то мы справимся с этой математикой. Ты наверстаешь это быстрее, чем думаешь. Все получится.

Гленн медленно кивнул. Впервые за долгое время он почувствовал, что кто-то смотрит на него, а не на его тень. Кто-то, кто видел его потенциал, а не его "промахи", и принимал его таким, какой он есть, без условий. Он взял ручку и снова посмотрел на задачу, но теперь уже с Хэйди рядом, ее присутствие было источником нежности и силы.

Хэйди попрощалась с Гленном у своего дома. Уже совсем стемнело, вечер был холодным и идеально чистым, и именно этот холод осени внезапно показался девушке ей родственным отчуждению, которое испытывал Гленн в своей семье.

Она шла к двери, вся поглощенная мыслями. В голове прокручивался сегодняшний вечер: напряжённая дуга баскетбольного мяча, которую Гленн так настойчиво пытался ей объяснить; его внезапное, поразительное умение решать задачи, когда он, наконец, сосредотачивался; и, самое главное, его откровение. Она чувствовала физическую тяжесть его слов о холодной, безупречной семье, которая видела в нем лишь "промах в плане". Хэйди ощущала себя хранителем его боли, единственным человеком, кому он доверил это глубокое, давящее осознание.

Она повернула ключ — щелчок замка показался неестественно громким в тишине улицы. Открыла дверь и вошла в прихожую.

—Здравствуй, милая.

Хэйди вздрогнула. Звук был слишком ровным, и она не сразу заметила их. Атмосфера в квартире была не просто тихой — она была стерильной, замороженной.

Родители сидели в гостиной. Свет был приглушен — не уютный, а искусственно-мягкий, как в галерее, освещающий их фигуры с театральной чёткостью. Они оба смотрели на неё с таким пристальным, немигающим вниманием, что Хэйди почувствовала, как холодный укол напряжения пробежал по её шее. В их идеальном, уютном доме где каждый предмет интерьера был тщательно подобран, это внимание вдруг почувствовалось ей как внезапный допрос. Напряжение было плотным, как масляная краска; его можно было почти потрогать.

Отец медленно отложил свой журнал на кофейный столик. Звук шелеста глянцевых страниц оборвался, оставив за собой гнетущую тишину.

—Ты где была, дочка? — тон был мягким, как всегда, но за этой ласковой, безукоризненной мягкостью Хэйди уловила нотку тщательно скрываемого, почти яростного контроля. Это не был вопрос, это было требование отчёта.

—Гуляла с друзьями, я же предупредила— ответила она слишком быстро. Её голос прозвучал чужеродно в этой комнате, слишком высокий, слишком ломкий. Она снимала куртку, стараясь, чтобы её движения казались максимально небрежными и естественными, но её пальцы дрожали.

Она подняла взгляд на настенные часы. Так и есть, она пришла даже раньше того времени, которое сказала родителям; она всегда чётко предупреждала, во сколько будет, звонила, если задерживалась. Именно поэтому их явное, хотя и скрываемое, напряжение сначала показалось ей совершенно нелогичным. Что случилось? Почему они так смотрят на неё?

Родители переглянулись. Это был беззвучный диалог, полный намёков и чегото невысказанного, словно они знали больше, чем показывали. Диалог, в котором Хэйди всегда была объектом, а не участником.

Мать Хэйди, непроницаемо спокойная, подалась вперёд на диване. Её осанка была идеальной, и в этом была скрытая угроза.

—Хэйди, скажи нам честно. — Мать очень медленно выдохнула.

—Ты была с этим... парнем из старшего класса?— Она сделала паузу, и каждая доля секунды этой паузы растянулась, как жгут. Имя прозвучало в чистом, незамутнённом воздухе гостиной, как удар хлыста:

—Гленн Уокер?

Хэйди физически ощутила, как напряжение за внешней мягкостью сжимается вокруг неё. Её сердце пропустило не просто удар, а целую серию; оно заколотилось где-то в горле. Откуда они знают? И почему его имя прозвучало как приговор, как грязное слово, произнесённое в стерильной часовне?

Она стояла, сжимая в побелевших от напряжения пальцах сброшенную куртку. Материал, только что согретый её телом, теперь казался ледяным. Она не могла вымолвить ни слова.

Родители ждали. Взгляд отца был неотступным, взгляд матери — исследовательским, проникающим под кожу. И это тяжёлое, плотное молчание было громче любого крика, любой истерики. Это было молчание, которое требовало подчинения. Хэйди чувствовала, как весь её мир — её маленькое, тайное святилище искренности с Гленном — дрожит от ещё не высказанной, но явной угрозы.

Хэйди смотрела на родителей, и ей показалось, что она физически ощущает, как сжатие напряжения удваивается внутри этого слишком совершенного, слишком красивого, слишком тихого дома. Каждый предмет интерьера, от хрустальной вазы на резном столике до полотна современного художника, был тщательно подобран, словно для музейной экспозиции.

В этой безупречной обстановке такое пристальное внимание, обращенное на Хэйди, ощущалось не как проявление заботы, а как прожектор на допросе.

Отец и мать тоже являлись безупречными, как и их дом, и их безмолвное ожидание давило сильнее, чем любые крики.

Хэйди медленно повесила куртку, собираясь с мыслями. Это было ей совершенно не свойственно, но впервые за долгое время она не почувствовала себя "хрупкой" и "слишком нежной", в ней звучала новая, незнакомая твёрдость, рожденная преданностью. Она вспомнила, как Гленн, стоя за ней на баскетбольной площадке, говорил, поправляя ее стойку: " Не бойся, если ты начнёшь падать, я поддержу".

— Да. Я была с Гленном, — её голос был тихим, без надрыва и извинений.

Родители снова обменялись взглядами

— Милая, мы знаем, что ты очень добрая и, прости нас, наивная, — взял слово отец, переходя на излюбленный тон — тон заботы и отеческого снисхождения.

— Ты слишком доверяешь людям. Но ты должна понимать, Хэйди: Гленн Уокер — это проблемы. Это плохая компания, это пропуски, это драки Это человек, который может тебя отвлечь от твоей цели, от твоего будущего.

— Я помогаю ему с учёбой, — возразила Хэйди, делая шаг, который ощущался как отрыв той самой опорной ноги, но при этом давал свободу.

— У него есть пробелы, но он не глупый. Он невероятно способный. Когда он сосредоточен, он схватывает материал быстрее, чем многие отличники. Ему нужен лишь правильный вектор. Он не какой-то изгой, он мой друг, такой же, как Эшли и Марк.

Мать мягко покачала головой, ее лицо выражало искреннее, но совершенно непоколебимое сожаление.

— Мы не сомневаемся в твоей доброте и умении учить. Но Хэйди, мы беспокоимся о тебе. Ты ведь только восстановилась после того, как болела.

Хэйди почувствовала, как её плечи непроизвольно напряглись, а в груди закипает острое, но привычное раздражение. Она с трудом сдержалась, чтобы не произнести свои мысли вслух.

"Это было полгода назад! Полгода!" — пронеслось в голове девушки, словно отчеканенный, не требующий доказательств факт. Шесть месяцев, сто восемьдесят три дня, а для родителей она до сих пор была хрупкой, бледной тенью, нуждающейся в опеке.

—Ты наша единственная радость, наша гордость. Мы не хотим, чтобы ты тратила свою энергию, которую нужно беречь для поступления в университет мечты, на чужие проблемы. Он использует твою доброту, милая, — в её голосе мягком прозвучала нотка, которая требовала немедленного подчинения.

— Он не использует меня, — Хэйди выпрямилась, с трудом сдерживая порыв повысить голос, оставив его спокойным и уверенным.

— Он учится. И он делится со мной своим миром. Он научил меня стоять на скейтборде и бросать мяч. Он показывает мне, как работают те формулы, которые я учу, на практике, в реальной жизни. Это взаимный обмен, а не одностороннее использование.

Отец тяжело вздохнул, и это был звук, который в их доме всегда означал окончание дискуссии. Его терпение было на исходе, хотя тон оставался ровным и авторитарным.

— Мы ценим, что ты честна. Но мне кажется, ты не понимаешь всей серьёзности ситуации. В связи с предстоящими экзаменами и твоей нагрузкой мы просим тебя сосредоточиться. — Его голос был низким и непоколебимым. Он прошелся по комнате, его фигура отбрасывала длинную, осуждающую тень. Хэйди видела, как мать согласно кивает, скрестив руки на груди.Атмосфера была густой от разочарования и беспокойства.

Отец остановился и тяжело вздохнул, его плечи поникли, как будто он нес на себе всю тяжесть её учебного плана. Было ясно, что он изо всех сил ищет компромисс, который удовлетворил бы и её, и строгие родительские требования.

— Хорошо, — произнес он наконец, и это слово далось ему с видимым трудом.

— Вы можете продолжать заниматься... — Он сделал паузу, его глаза сузились, а взгляд стал жёстким.

— ...Но только в школьной библиотеке, под контролем. Не более того. — Казалось, каждая уступка физически его ранит.

— Никаких встреч вне школы. Никаких прогулок. Никаких отвлечений. Ты должна слушать нас, Хэйди. Мы знаем, что лучше для твоего будущего.

Это был приказ, облеченный в заботу, и тон его голоса не оставлял места для споров. Отныне ее жизнь будет расписана по минутам, а любое взаимодействие будет проходить под неусыпным оком школьного персонала.

Он ожидал покорного кивка, той самой подчиненной тишины, которую он всегда получал. Он ожидал, что его слова станут последней точкой.

Но в этот раз Хэйди не кивнула. Она глубоко вдохнула и посмотрела на них, впервые в жизни обдумывая каждое слово, как стратегический ход.

— Я люблю вас, — сказала она, и в её тихом голосе не было обиды, только спокойная решимость.

— Но я не буду врать. Я дала Гленну слово. Я не брошу его, потому что вам не нравится его репутация. Я увидела в нем то, что не видит никто. Он хороший и способный. И я не буду прятаться. Мы продолжим наши занятия. И я прошу вас доверять мне. Я не заброшу учёбу, обещаю. Но я не прекращу видеться с Гленном вне школы.

Она повернулась, не дожидаясь ответа, прошла через гостиную, не оглядываясь, и звук её шагов по безупречному паркету казался неестественно громким. Напряжение все ещё сковывало Хэйди, но теперь она чувствовала жар уверенности. Впервые в жизни, в стенах своего идеального дома, она приняла решение, основанное на своей собственной, а не родительской, логике.

* * *

Хэйди, закрыв за собой дверь своей комнаты, почувствовала, как рушится та невидимая стена твёрдости, которую она возвела в гостиной. Она оперлась спиной о дверь, и её легкое, но решительное неподчинение эхом отозвалось в теле опустошением. Дрожь, которую она сдерживала, наконец вырвалась наружу. Слёзы текли по щекам — это была не обида и не раскаяние, а эмоциональное истощение после первой в жизни настоящей битвы. Она впервые так явно проявила непокорность, и цена, которую она, возможно, заплатит, напугала её дрожи. Ей не было стыдно, но было страшно от осознания того, что теперь ее отношения с родителями бесповоротно изменились.

Она посмотрела вокруг. Её комната была идеальна — светлая, аккуратная, безупречно чистая, как и весь дом. Здесь царил уют и безопасность, но в этот момент ее мир внезапно показался ей слишком стерильным и герметичным.

"Они любят меня, — думала Хэйди, сжимая кулаки до боли в ладонях. — Их контроль — это не злость. Это страх, беспокойство, и от этого тяжело дышать. Я задыхаюсь".

Страх, который уходил корнями в ее детство, когда она, такая долгожданная дочь, часто болела, стал основным инструментом воспитания. Она была их единственным ребенком, их гордостью, и родители были слишком сосредоточены на том, чтобы с ней ничего не случилось. И теперь им было сложно понять, что она уже взрослеет и ей необходимо больше доверия, больше свободы.

Хэйди сменила строгую школьную одежду на спортивный костюм, который дарил чувство защищенности. Она забралась с ногами на диван и взяла в руки мягкую игрушку, пингвинчика, подаренного недавно Гленном. Её уютный и безопасный дом — это прекрасное место, но ведь это не вся жизнь.

А Гленн, он настоящий, порывистый, со своим огнём и болью, который не боялся падений и учил ее, что главное — это доверие и расслабление. Он хотел поделиться с ней своим миром, миром, где он был уверенным и сильным.

Хэйди знала, что их отношения чисты, и она не должна была прятаться или врать. Она не будет. Она нашла свою точку опоры, и этой точкой опоры был Гленн.

Нравится ли он ей? Хэйди пока не решалась ответить себе. Этот вопрос был слишком новым, слишком ошеломляющим. Но точно знала, что это самые важные отношения в её изни за последнее время — они открыли ей дверь в реальность новых, волнующих переживаний.

Хэйди сидела на диване, обнимая игрушку Её слезы уже высохли, оставив на щеках лишь ощущение прохлады. Комната была тихой, но внутри нее бушевал шторм — осознание того, что ее жизнь разделилась на "до" и "после" этого разговора.

Она думала о парадоксе: родители, которые так сильно боялись потерять контроль над ней, только что вытолкнули ее из-под своего крыла своей отчаянной попыткой этот контроль сохранить. Их страх стал её вободой.

Тишину нарушил приятный звук входящего сообщения, и Хэйди вздрогнула. Она протянула руку к телефону, лежавшему на прикроватной тумбочке, и её сердце подпрыгнуло, когда она увидела имя "Гленн".

Он будто что-то почувствовал. Словно на другом конце города он ощутил напряжение, в котором она оказалась, и решил протянуть невидимую нить.

Сообщение было коротким, в его стиле — без лишних слов, но с невероятной теплотой:

"Спасибо за помощь с уроками... и вообще за все, Звёздочка."

Хэйди улыбнулась, чувствуя, как слёзы опять наворачиваются на глаза, но теппь уже от ощущения трепетной нежности. "Звёздочка" — он называл ее так, когда она объясняла ему сложную задачу по физике, и он внезапно понимал. Это было его признание её внутренней силы, света, способности указать ему путь.

Девушка почувствовала, как сердцем наполняется теплом. Нет. Она не ошиблась. И её выбор был верным.

Хэйди быстро напечатала ответ, ее пальцы двигались с лихорадочной скоростью, словно она спешила закрепить своё решение:

"Не за что, Гленн. Ты правда молодец. Я рада, что смогла помочь."

Она нажала "Отправить", а затем задумалась, нахмурившись. Ей нужно было рассказать ему. Она должна сказать ему о родительском ультиматуме. И, что самое главное, она должна сказать ему, что, несмотря на их реакцию, она выбрала его.

Практически сразу пришел ответ от Гленна:

"Все в порядке? Ты чем-то расстроена?"

Хэйди провела пальцем по экрану, словно проверяя, действительно ли это слова Гленна, а не проекция её собственных желаний. Это был не просто вопрос о настроении; это прямое попадание, доказывающее, что между ними существует невидимая, но прочная связь, телепатическое эхо ее души, дошедшее до него.

Набирая следующее сообщение, она уже не сомневалась. Родители требовали встреч в библиотеке, где их было легко контролировать и наблюдать. Но Хэйди приняла решение нарушить их приказ. Не из бунта, а из глубокой, впервые ощутимой преданности.

"Нам нужно поговорить. Встретимся завтра перед школой на нашем месте? Там, где ты учил меня бросать мяч."

Последние дни ноября дышали в лицо студеным, прозрачным холодом. Утро выдалось звонким, почти морозным, и в воздухе витал тот особенный, кристальный запах, который бывает только перед первым снегом. Небо над школой было безупречно чистым, глубокого, пронзительного голубого цвета. На тонких ветвях старых кленов, окаймляющих школьный двор, все еще цеплялись последние, сморщенные листья, покрытые тонкой, едва заметной изморозью.

Баскетбольная площадка, залитая косым, утренним, еще прохладным светом, казалась тихим, вымершим островком спокойствия посреди медленно пробуждающегося школьного двора. Отполированный ночными заморозками асфальт блестел, и даже оранжевый обод кольца выглядел непривычно металлически-холодным.

Хэйди поправила шапочку, которая едва справлялась с тем, чтобы удержать тепло. Она пришла раньше, чем обычно, ощущая лихорадочное, почти болезненное волнение, которое не отпускало с самого подъёма.

Девушка сидела на лавочке, плотно закутавшись в шарф и сжимая в руках лямки рюкзака, как будто это был спасательный круг. Ее взгляд был прикован к единственному повороту, из-за которого он должен был выйти.

Гленн появился ровно в условленное время, он быстро подошёл к площадке, не замедляя шага, пока не остановился прямо перед лавочкой, где сидела Хэйди.

Он был в своей обычной, немного небрежной, видавшей виды кожаной куртке, которая всегда казалась слишком легкой для холода. Его волосы были чуть растрепаны, но в его обычно дерзких, вечно смеющихся глазах не было ни капли привычной искорки.

Он выглядел непривычно серьезным, почти напряженным. На его лице читалась какая-то странная, смутная виноватость, словно он уже знал о неизбежной тяжести предстоящего разговора, и это знание давило на него свинцовой плитой. Он

— Привет, Звёздочка. — Он сел рядом.

— Ты напугала меня вчера. Что случилось?

Хэйди начала говорить быстро, словно стараясь выплеснуть все слова, пока храбрость не иссякла. Голос её был сбивчивым — то чуть ли не срывался на шепот, то поднимался, полный горечи и обиды, но она говорила честно, ничего не утаивая.

Она рассказала о вчерашнем разговоре, о том, что родители знают про их встречи. Она постаралась смягчить их слова, отображаются отношение к Гленну. И, наконец, тяжелый, как приговор, ультиматум: никаких встреч вне школы. Только библиотека. Только под контролем. Когда она закончила, из её легких вышел нервный, дрожащий выдох, словно она только что пробежала марафон.

Повисла тяжелая, вязкая тишина.Гленн не смотрел на неё. Он смотрел на свои руки, которые непроизвольно сжались в кулаки. Каждая фраза Хэйди била по нему, словно плеть, и его реакция была именно такой, какой Хэйди боялась, но одновременно ожидала. Его лицо побледнело. Брови сошлись, образуя резкую, болезненную складку между глаз. Его обычно насмешливые глаза теперь были полны жгучего, невыносимого чувства вины.

Это было не просто расстройство или злость — это было глубокое, режущее душу осознание, что он — причина её проблем. Он чувствовал, как его репутация, которую он никогда не считал чем-то важным, теперь грозит ращрушить их маленький мир.

Хэйди ждала его реакции, но видя эту хмурую сосредоточенность на его лице, её собственное негодование тут же сменилось острой, пронзительной жалостью и беспокойством.

— Я понимаю, — тихо сказал он, его голос был глухим. Он не смотрел на нее, словно пытаясь скрыть боль от услышанного.

— Твои родители... они говорят то же, что и мои, только другими словами. Я приношу только проблемы. Твое будущее, твое поступление... все это важнее, чем я. — Он поднял глаза, и в них отразилось то же болезненное ощущение провала, о котором он говорил, когда он впервые начал открываться Хэйди.

Гленн тяжело вздохнул, собираясь с силами.

— Я... честно... если ты не захочешь больше общаться, я пойму. Ты не должна переживать из-за меня. Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы дома, чтобы они запретили тебе всё. Ты такая... — Он запнулся, ища нужное слово, словно оно было слишком важным, чтобы просто слететь с губ.

— Ты такая важная. Ты единственная, кто посмотрел на меня и увидел что-то, кроме плохих оценок и дурных слухов. И я не хочу, чтобы у тебя были из-за меня проблемы.

Хэйди почувствовала прилив тепла и раздражения одновременно. Он снова пытался спрятаться за своим "плохим парнем", снова отталкивал, чтобы защитить её, но в то же время признался, как она важна для него.

— Прекрати, — её голос был тверд, как никогда раньше. Она подалась вперёд, сокращая расстояние

— Не говори, что ты приносишь проблемы. Ты дал мне точку опоры, Гленн.

Хэйди сделала глубокий вдох, объясняя свой компромисс.

— Я сказала родителям, что не брошу тебя. Я сказала, что буду видеться с тобой вне школы, и что не стану врать. Но я хочу, чтобы они мне доверяли. Поэтому мы будем заниматься в библиотеке, как они просили. Пусть они видят, что моё обещание про учёбу — настоящее. Это не для них, а для меня. Чтобы доказать, что я могу контролировать свою жизнь. — Она посмотрела на него, ища в его глазах поддержку.

— Это мой способ завоевать их доверие. И чтобы не происходило...я не отдам нашу дружбу.

Тёмные глаза Гленна расширились. В них читалось сначала неверие, а затем что-то более сильное — восхищение её силой и её честностью. Она была готова бороться не через ложь, а через доказательства.

— Ты такая смелая, Звёздочка, — произнёс он.

— Просто я хочу, чтобы ты знал, что я не собираюсь тебя бросать, — ответила Хэйди, глядя ему прямо в глаза.

—Я не отступлю от нашей дружбы. И тем более ... — она позволила себе мягкую, ободряющую улыбку.

— Тем более сейчас, когда у тебя начались такие успехи в учёбе. Ты правда стараешься, и это здорово. Я не могу просто так взять и оставить своего лучшего... своего друга.

Гленн молчал, глядя в её глаза, которые обычно были наполнены сосредоточенностью отличницы, но сейчас горели незнакомым, опасным огнем. Гленн не мог больше говорить, потому что все его аргументы были разбиты её решимостью. Он медленно, почти благоговейно, придвинулся ближе.

— Ты... невероятная, Хэйди, — произнес он, и в этот момент она почувствовала себя не просто "звёздочкой", а силой.

Гленн наклонился, его движение было быстрым, но очень нежным, полным неуверенной почтительности. Он не коснулся её губ, а прижался своими к её виску, задерживаясь на долю секунды. Для Хэйди это было похоже на удар тока, но не агрессивный, а искрящийся, тихий. В этот миг замерло всё: шум просыпающейся школы, птицы на ветках, её собственное дыхание. Это был самый короткий, самый робкий поцелуй в мире, но он содержал в себе больше, чем долгие объятия: признание, уважение и трепетную, почти религиозную нежность. Это была печать, клятва, заключенная между двумя заговорщиками, между его благодарностью и её храбростью.

Её тело среагировало мгновенно: по коже побежали мурашки, а сердце пропустило удар. Когда Гленн отстранился, Хэйди почувствовала, что её дрожь исчезла. Она больше не боялась. Она чувствовала себя живой, сильной и... безумно смущенной. Она не могла поднять глаз, её щёки горели, а в ушах стоял гул. Она впервые ощутила это пьянящее, невесомое волнение.

Гленн осторожно коснулся её ладони. Его ладонь была горячией и это вернуло девушку в реальность, она

кивнула.

— Мне нужно бежать, скоро звонок. Увидимся в библиотеке.

Гленн улыбнулся, не дерзко, и эта улыбка была не дерзкой, как обычно, а абсолютно счастливой и заговорщической.

Они разошлись. Гленн ушел первым, слившись с толпой, а Хэйди, поднявшись, коснулась рукой своего виска. Место, куда он прикоснулся губами, отдавало теплом.

Она прошла в здание, с трудом сосредоточившись на учебниках. На протяжении всего первого урока — и второго, и даже третьего, посвященного сложной формуле изомерии — Хэйди не могла думать ни о чём, кроме этого мгновения. Она сидела за своей партой, отличница, которая всегда знала ответ, но перед её внутренним взором не было H_2SO_4. Была только баскетбольная площадка, утренний, прохладный свет и прикосновение его губ к виску. Она снова и снова прокручивала эту секунду, этот вздох, эту клятву.

Во время большого перерыва, когда школьные коридоры наполнились гулом голосов и топотом ног, Хэйди и Гленн несколько раз пересеклись. В первый раз это было возле шкафчиков. Хэйди делала вид, что ищет нужную книгу, а Гленн, облокотившись на стену с друзьями, ждал кого-то. Их взгляды встретились лишь на долю секунды, но этого было достаточно. Во второй раз они столкнулись у входа в столовую: она шла к раздаче, он — обратно. Оба мгновенно отводили глаза, как дети, пойманные на шалости. Но в каждом украдкой брошенном взгляде, в каждом мимолётном касании периферийного зрения, было безмолвное, яркое отражение того утреннего поцелуя. Это было похоже на невидимую, тайную нить, которая натянулась между ними, дрожа от напряжения. В глазах каждого из них читалось одно и то же: "Я помню". И это было их единственное, абсолютное общее знание в этом шумном, многолюдном месте.

Это было не просто романтическое приключение. Это был её личный, важный секрет. Секрет, который, как хрупкий, драгоценный кристалл, она унесла с собой с этой площадки и теперь бережно хранила внутри. И впервые за долгое время Хэйди, дочь строгих родителей, чувствовала, что у неё есть что-то, что целиком и полностью принадлежит только ей.

Хэйди и Гленн сидели за дальним, немного расшатанным столиком школьной библиотеки, окруженные учебниками. Это было самое тихое и полускрытое место — в нише у стеллажей с потрёпанными художественными книгами и справочниками прошлого десятилетия.

Вокруг них царила атмосфера, характерная только для старой, но любимой школьной библиотеки: рассеянный свет пробивался сквозь окна, освещая висящие в воздухе частицы пыли. Воздух был наполнен запахом особая, обжитая теплота.

Вдоль стен стояли однотипные коричневые стеллажи, слегка прогнувшиеся под тяжестью книг.

Тихий гул школьного коридора, проникавший сквозь закрытую дверь, шелест глянцевых обложек журналов и приглушенный стук клавиатуры библиотекаря служили идеальным фоном для их тайного союза, который теперь основывался не только на учебе, но и на общих секретах.

Хэйди, проверяя содержимое рюкзака достала свои наушники JBL и недовольно нахмурилась.

— Снова правый канал не работает, — произнесла она с тихой досадой.

— Они мне так нравятся. Наверное, что-то с проводом.

Гленн взял их из рук девушки. Его взгляд мгновенно посерьезнел. В этой сосредоточенности не было и следа обычной дерзости, только чистый, практический интерес.

— Дай-ка я посмотрю, Звёздочка. У меня была подобная проблема со старым плеером.

Он отложил в сторону учебник по физике и, запустив руку в свой повидавший виды рюкзак, достал из него к удивлению девушки крошечную, старую отвертку с синей пластмассовой ручкой. На рукоятке виднелись царапины — следы бесчисленных прошлых операций. Отвертка казалась слишком маленькой для его больших, привычных к мячу и скейтборду рук, но, когда он начал работать, его движения стали удивительно точными и нежными.

Гленн осторожно приподнял маленькую пластиковую крышку на ободе, слегка оголяя место, где провод уходил в динамик. Хэйди, забыв о физике, с интересом наблюдала. Это было завораживающее зрелище — видеть, как чинят что-то хрупкое и сложное.

— Здесь контакт немного ослаб. От вибрации или от холода, — пробормотал Гленн, больше для себя, констатируя факт. Он аккуратно, кончиком маленькой отвертки, подтянул и закрепил едва заметную металлическую пластинку. Хэйди не могла оторвать глаз от его сжатых губ и напряженного лба.

Через минуту он удовлетворенно кивнул. Он взял телефон Хэйди, включил музыку и, наклонившись к ней, осторожно надел наушники ей на голову, проверяя, что они сидят удобно.

В этот момент они были ближе, чем позволяли любые правила. Он стоял так близко, что она чувствовала тепло его дыхания на своей щеке, а его волосы почти касались ее. Химия между ними была почти физически осязаема — нежная, как прикосновение его пальцев к ее уху, когда он поправлял дужку. Музыка снова зазвучала чисто, мощно.

— Ну, как? — спросил он, его глаза светились гордостью.

Хэйди сняла наушники, стараясь унять внезапное, смущающее тепло в груди.

— Гленн, ты — гений! Это просто невероятно, — она не сдержала восхищения, и её голос прозвучал громче, чем следовало в библиотеке.

Он пожал плечами, но скрыть улыбку не смог.

— Да ничего сложного, Звёздочка. Просто нужно знать, как эта штука устроена. Мне нравится, когда я могу сам что-то починить.

Он убрал отвертку, и Хэйди, поймав его мысль, почувствовала прилив тепла.

— Ты такой молодец. Ты смог разобраться.

— А что тут разбираться, — отмахнулся он, возвращаясь к своему учебнику, но уголок его губ всё-таки чуть дрогнул.

— Я вот думаю, мне скоро восемнадцать исполнится, я, может, смогу найти работу. Я сейчас немного подрабатываю после школы, чтобы были свои деньги, но это так, мелочи. А если серьезно взяться...

Он говорил о своем будущем совершенно спокойно, как о чем-то реальном и достижимом, и в его голосе слышалась та же уверенность, с которой он недавно чинил наушники, — уверенность человека, который привык полагаться на собственные силы.

— Может быть, в автосервисе или в мастерской по ремонту электроники. У меня есть один знакомый, он обещал взять меня на большее время, когда мне стукнет восемнадцать. Мне нравится что-то делать своими руками. Чувствовать результат, понимаешь?

Хэйди понимала. Идеальный мир её дома, где деньги просто появлялись, не требовал от нее никаких навыков, кроме умения учиться. А Гленн уже имел свой маленький, но настоящий мир труда, мир гаечных ключей и паяльников, где ценилась конкретная польза.

— Это так здорово! — её глаза заиграли живым интересом

— Я бы тоже очень хотела подрабатывать, иметь свои деньги... Не просить каждый раз, а просто пойти и купить то, что хочется, без объяснений.

— Но родители... — Хэйди вздохнула.

— Они говорят, что мне нужно беречь здоровье для учебы. Что я буду уставать и это отвлечет меня от цели. Мне кажется, они просто боятся, что я стану слишком самостоятельной.

Гленн внимательно посмотрел на нее. Они были из разных миров, он — человек импульса, действия, она — ограниченная контролем, но в этот момент их объединяло стремление к собственному контролю над жизнью.

— Возможно, со временем они смогут принять твое желание, — сказал он, закрывая учебник, чтобы полностью сосредоточиться на ней.

— Ты станешь чуть старше и получишь свою свободу. А я буду работать и тоже ее получу. Каждый своим путём, значит.

Хэйди, вдохновленная его примером, наклонилась ближе, в её глазах вспыхнул азарт.

— Слушай, а почему бы тебе не поступить на такое направление? На инженера-электронщика или что-то подобное. Ты же явно талантлив! Ты так легко всё схватываешь, Гленн!

Гленн задумался, его сосредоточенный взгляд ушел куда-то в пустоту. Мысль, которая раньше казалась странной, теперь, озвученная девушкой, обретала форму.

— Думаешь, получится? Я ведь не успею нормально подготовиться, набрать нужный балл. Конечно, благодаря тебе я уже многое догнал, но боюсь, мне не хватит знаний. У меня же нет твоей базы.

Хэйди осторожно коснулась его руки. Это робкое мгновение контакта было важнее всех слов.

— А если взять gap year? Год для подготовки. Ты способен, Гленн. У тебя ум быстрый и руки золотые! За год отлично подготовишься, если поставишь цель!

Гленн не сразу осознал что ответил, скорее, он просто позволил сокровенной мысли вырваться наружу:

— И мне не нужно было бы уезжать пока из города в колледж... и мы бы... продолжали видеться...

Он осекся, почувствовав, как смущение обжигает его щеки, и отвел взгляд. Это прозвучало как чистосердечное признание.

Хэйди улыбнулась, кивнув, и тут же поспешно уткнулась в учебник, чтобы скрыть свое внезапное и такое радостное волнение. Она почувствовала, как между ними натянулась тонкая, но упругая нить, сплетённая из совместной мечты и зарождающейся симпатии, а воздух между стал дрожащим, пропитанным невысказанным влечением.

В этот самый момент тишину библиотеки нарушил новый звук — стук каблуков, уверенный и знакомый, эхом отразившийся от высоких книжных стеллажей. Хэйди и Гленн вздрогнули и синхронно подняли головы.

У их столика стояла миссис Гилл, мать Хэйди. Она не выглядела сердитой, но ее присутствие мгновенно наполнило воздух напряжением. Ее взгляд, острый и анализирующий, скользнул сначала по Гленну, затем по Хэйди и, наконец, по разложенным учебникам.

— Хэйди, милая, — ее голос был тихим, но отчетливым.

— Я тут встречалась неподалеку с миссис Спенсер по поводу благотворительного фонда. И решила заглянуть. Я знаю, что ты в такое время обычно здесь.

Хэйди почувствовала, как мгновенно потеют ладони. Похоже, это была инспекция. Она бросила взгляд на Гленна. Он был растерян, но не испуган, просто напряжен. Гленн, преодолевая неловкость, поднялся.

— Здравствуйте, миссис Гилл, — он кивнул, стараясь унять волнение.

Мама Хэйди посмотрела на него оценивающе, задержав взгляд на его простом свитере и татуировке, которая едва выглядывала из-под рукава. Она сканировала стол, видимо, ища что-то компрометирующее, но видела только стопки книг по математике и физике.

— Здравствуй, Гленн. Рада, что ты делаешь успехи в учёбе.

Хэйди постаралась говорить спокойно и уверенно.

— Да, мам. Мы как раз заканчиваем с интегралами. Я буду дома примерно через два часа.

Мать Хэйди не нашла повода для замечаний. Она слабо улыбнулась, кивнула им обоим и так же бесшумно удалилась, оставив после себя запах дорогих духов. Ее уход был таким же контролируемым, как и ее появление.

Когда ее фигура исчезла за стеллажами, Хэйди выдохнула:

— Ох. Это было...

Гленн, все еще стоя, смотрел вслед миссис Гилл. Он понимал, что это была проверка, "смотр". В его глглаза появилось новое выражение. Если нужно быть вежливым, он будет. Ради Хэйди он был готов на всё.

Суббота, двадцать первое ноября. Утро оболакивало Хэйди, как обещание. Воспоминания о вчерашнем дне были яркими, словно кадры из любимого фильма. В пятницу, сразу после пронзительного звонка, который всегда означал начало выходных, Гленн встретил её у шкафчиков.Коридорная суета — шум голосов, грохот закрывающихся дверей, звук кроссовок по натёртому полу — внезапно стала фоном для учащённого биения её сердца.

—Хэйди, мне нужно бежать, — произнёс он, не сводя с неё глаз, но бросив быстрый взгляд на часы.

— Сегодня я не смогу тебя проводить, к сожалению. У нас сейчас дополнительная тренировка по баскетболу.

—Ничего, никаких проблем —ответила Хэйди, закрывая шкафчик, куда положила некоторые учебники.

—А ты свободна завтра днём? — спросил Гленн. Его взгляд, обычно озорной и предназначенный для обмена шутками с друзьями, сейчас был необычно серьёзным, почти требующим полного внимания.

— Да, как раз ничего нет, никаких занятий с репетиторами.

— А родители дома? — последовал следующий вопрос.

— О, они как раз едут в гости! В Мейпл-Крик, к друзьям. А что?

На лице Гленна мгновенно вспыхнула яркая, неприкрытая радость, которая, смягчая его резкие черты, делала его ещё более притягательным.

— Отлично. Сможешь прийти в час дня к "Рыжему Коут"? Ну, тот супермаркет на углу Мэйн-стрит и Черри-авеню.

— Конечно, знаю! — кивнула девушка.

"Рыжий Кот" был не просто супермаркетом, а культовым местом в их маленьком, сонном городке — одно из немногих мест, работающее допоздна и продающее лучшее в округе мороженное.

— Будет сюрприз, мне очень важно, чтобы ты пришла, — произнёс Гленн, и эта фраза повисла в воздухе, как торжественное обещание. Прежде чем Хэйди успела задать уточняющий вопрос о том, что именно он задумал, Гленн улыбнулся, его глаза блеснули, и в следующий момент он растворился в плотной толпе учеников.

Этим утром родители Хэйди действительно уезжали, их давние друзья из соседнего города, Мейпл-Крик, отмечали годовщину свадьбы, и мистер и миссис Гилл просто не могли не поехать.

— Мы вернёмся к ужину, дорогая, — сказала миссис Гилл, поправляя воротник своего пальто.

— Хорошо, мам, — кивнула Хэйди, с трудом сдерживая нетерпение. Было только десять утра, а ей так хотелось узнать, что придумал Гленн.

После того, как за ними закрылась дверь, и звук родительской машины исчез на подъездной дорожке, Хэйди почувствовала вкус абсолютной, неограниченной свободы. Воздух в доме казался тоньше, а стены, казалось, немного расширились.

Этот отъезд внезапно стал идеальным окном возможностей. Хэйди могла спокойно встретиться с Гленном, не изобретая сложных легенд о "срочном проекте" или "занятиях в библиотеке".

Хэйди, хоть и сгорала от предвкушения, но решила отвлечься, чтобы время шло быстрее. Она быстро позавтракала и решила сделать оставшуюся часть домашнего задания по математике. Уравнения получались немного неровными, а мысли постоянно возвращались к Гленну, но она старалась сосредоточиться. Они обменялись сообщениями, в которых Гленн прдтвердил, что всё в силе и он ждёт её в час дня в условленном месте.

Как только стрелка настенных часов показала, что до условленного времени осталось всего полчаса, Хэйди вскочила. На сборы ушло не больше десяти минут. Она быстро надела свои любимые, немного потёртые джинсы — они были проверены временем и идеально сидели, даря уверенность. Сверху надела тёплый кремовый свитер. Он был мягким, уютным и окутывал ее, словно объятие, идеально подходя для ноябрьской прохлады.

Она критично взглянула в зеркало, быстро расчесав светло-каштановые волосы, которые сегодня особенно хорошо легли. Затем она накинула курточку и положила шапку в рюкзак.

Интересно, что задумал Гленн?

Ровно в двенадцать сорок пять, больше не в силах выносить ожидание, Хэйди схватила ключи и вышла из дома, поспешно закрыв за собой дверь.

Гленн ждал её на повороте за супермаркетом, ровно в час. Рядом с ним, в лучах обманчиво тёплого осеннего солнца, блестел чёрный мотоцикл. Гленн был одет в тёмную кожаную куртку, и выглядел как самая опасная, но самая притягательная альтернатива спокойному миру Хэйди.

Девушка с изумлением рассматривала мотоцикл. Это был не просто транспорт, а произведение искусства, воплощение скорости и силы. Корпус мотоцикла был окрашен в глубокий, глянцевый чёрный цвет, который отражал тусклый свет ноября, словно темное зеркало. Хромированные детали — от выхлопных труб, изящно изогнутых по бокам, до блестящих ободов колес — сверкали, добавляя байку агрессивной элегантности.

Когда их взгляды встретились, Гленн улыбнулся, и эта улыбка была такой же дерзкой и манящей, как и сам дизайн мотоцикла. Гленн протянул руку, жестом приглашая девушку подойти ближе, и Хэйди почувствовала, как её охватывает волнение.

— Привет, — Гленн протянул ей шлем.

— Готова к приключениям?

— Гленн! Мотоцикл?! — Хэйди почувствовала, как по ней прокатилась волна адреналина, смешанного с неуверенностью. Для неё это был чистый, неразбавленный риск.

— Это... это слишком...

— Никакого "слишком", — он взял её за руку, его прикосновение было нежным и успокаивающим.

— Я еду аккуратно, обещаю. Не буду гнать.

Гленн чуть наклонился, чтобы помочь надеть Хэйди шлем. Он делал это медленно и осторожно, как будто прикасался к чему-то хрупкому и ценному. Его большие, теплые пальцы скользнули по ремешку, фиксируя его под подбородком, а затем слегка задели её висок, убирая выбившуюся из прически прядь волос. Это мимолетное, почти случайное прикосновение, было пронизано такой нежностью и вниманием, что у Хэйди перехватило дыхание. От этого простого, короткого контакта по ее телу пробежала волна, похожая на электрический разряд, и она почувствовала, как тепло разливается по щекам.

Гленн задержал взгляд, его чёрные глаза словно спрашивали без слов: "Ты уверена? Ты готова?"

Хэйди кивнула. Это прикосновение, его близость, мощь мотоцикла и тайна приключения — все это сработало как спусковой крючок. Она больше не могла сопротивляться ни ему, ни этому моменту, ни самой себе. Она хотела скорости, хотела Гленна, хотела этого внезапного, захватывающего побега.

Хэйди осторожно взобралась на заднее сиденье. Мотоцикл под ней чуть качнулся. Она обхватила Гленна руками, крепко прижимаясь к его кожаной куртке, почувствовала под ладонями твердость его мышц. Ей было тепло, безопасно и бесконечно волнительно. Гленн почувствовал её касание и, не поворачиваясь, мягко накрыл её ладони своими, задержав их на мгновение.

Мотоцикл тронулся с низким, приятным рыком. Скорость была умеренной, но ощущение свободы и движения было для Хэйди совершенно новым. Она чувствовала, как её тело обтекает воздух, а под её щекой напрягаются мышцы Гленна. Она вдохнула его запах — смесь кожи, ветра и чего-то сильного, необузданного.

Они ехали недолго, их городок был небольшим, и скоро дома остались позади. Гленн свернул на узкую, поросшую травой просёлочную дорогу, словно знал каждый её камешек, и остановился на берегу небольшого лесного озера. Это была тихая зона отдыха; воплощение поздней, умиротворяющей осени. Вокруг, словно золотые часовые, стояли могучие дубы и клёны. Их листва, окрашенная в спектр от цвета старого золота до глубокого винного, почти полностью облетела, устилая землю мягким, шуршащим ковром. Воздух был кристально чистым, настоянным на запахе влажной земли, опавших листьев и лёгкой древесной горечи.

Солнце, висевшее низко над горизонтом, светило ласково и безмятежно, слегка согревая, освещая мир мягким, рассеянным светом, отчего тени были длинными и нечёткими. В этот осенний день здесь не было ни души. Гленн заглушил мотор. Наступила мягкая, обволакивающая тишина, такая густая, что можно было физически почувствовать, как она опускается на плечи. Нарушал её лишь редкий, мелодичный шёпот ветра в оставшихся на ветках листьях и едва слышный плеск воды у берега.

— Красиво, — выдохнула Хэйди, её голос казался удивительно громким в этой безмолвии, когда она снимала шлем. Её светло-каштановые волосы разметались.

— Как... как ты нашёл это место? Оно похоже на иллюстрацию из сказки.

Гленн, с небрежной грацией, снял с заднего сиденья небольшой рюкзак и расстелил на ковре из жухлой листвы плотный плед.

— Здесь тихо. Это моё место, когда мне нужно подумать, расставить мысли по полкам. Я взял немного еды. Пикник, Звёздочка. Настоящий осенний пикник.

Он достал термос с горячим, ароматным чаем с травами, сэндвичи и даже плитку любимого шоколада Хэйди. В этой умиротворяющей тишине, где слышно было лишь шуршание листьев под ногами и далёкий крик птицы, Хэйди почувствовала себя абсолютно защищенной и понятой. Для неё этот простой, но продуманный пикник, устроенный с такой теплотой, был самым искренним сюрпризом. Это было нечто настоящее, и это было только для неё.

Они сидели рядом на пледе, плечом к плечу. Хэйди, согретая горячим чаем и мягким, уходящим солнцем, оглянулась на Гленна.

—Ты так здорово придумал, мне здесь очень нравится.

Гленн не ответил сразу. Он подбросил в воздух маленький, гладкий камешек, наблюдая, как он падает в тёмную, неподвижную воду, оставляя на её зеркальной поверхности мимолётные круги. Его взгляд, обычно дерзкий и проницательный, был мягким и умиротворенным.

— Я рад, Хэйди. Для меня это тоже... очень важно. — Он повернулся к ней, и в его глазах Хэйди увидела ту самую глубину и интенсивность, которая всегда притягивала её, но теперь она была смягчена, наполнена тёплой грустью.

— Понимаешь... сегодня особенный день. И я очень хотел, чтобы ты была рядом.

— Почему? Что-то случилось? — спросила девушка, почувствовав изменение в его настроении.

Он слабо, но искренне улыбнулся.

— Нет. Просто... Сегодня у меня день рождения.

— День рождения?! Гленн, почему ты ничего не сказал?! — Хэйди села на колени, её голос был полон искреннего расстройства.

— О Боже, я же... я без подарка! Я ничего не приготовила! Прости меня!

Гленн спокойно взял её за руку, принуждая вернуться на место. Его прикосновение было твёрдым и успокаивающим.

—Всё хорошо, Звёздочка. Я и не хотел, чтобы ты знала. Я не люблю всю эту суету. Вечером я буду с семьёй, завтра отмечаю с ребятами. А мне хотелось провести это время с тобой. Здесь. Только с тобой.

Он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде отображалась чистая, сосредоточенная нежность.

— Ты здесь — это уже подарок. Лучший, который я мог получить.

Его слова, наполненные таким откровенным, обезоруживающим теплом, дарили Хэйди ощущение, что она была тайной Гленна, его приоритетом, его личным убежищем от мира, его идеальным способом отметить этот день.

Он взял её ладонь и поднёс к своим губам, оставляя лёгкий, почти невесомый, но глубоко прочувствованный поцелуй на кончиках пальцев. "Не нужно слов. Ты здесь", — сказал его жест. Хэйди почувствовала, как её глаза наполняются слезами от неожиданной, ошеломляющей нежности.

Их взгляды встретились — долгий, искренний, почти осязаемый контакт, который в этой тишине был важнее любых фраз. Гленн медленно, как будто давая ей возможность отступить, наклонился. Поцелуй был долгим и осознанным. Он не был ни слишком требовательным, ни слишком робким. Он был идеальным — мягкое, но уверенное отражение глубокой, но ещё не высказанной связи, которую они оба чувствовали. Он провел рукой по её по волосам, осторожно, как будто боясь спугнуть волшебство момента.

Поцелуй, который начался так нежно, углубился, но это было не требование, а слияние, тихий, но настойчивый диалог без слов. Для Хэйди это было невесомо и ошеломительно. Она чувствовала, как замирает сердце от новизны ощущений, от тёплого дыхания Гленна, от того, что мир сузился до этого единственного, трепетного прикосновения. Её робкий, несмелый ответ был похож на неуверенное прикосновение бабочки, и Гленн принял его с невероятной осторожностью, не требуя больше, чем она была готова дать. Волнение Хэйди было почти невыносимым, оно пульсировало в висках, заставляя дыхание сбиваться. В движениях Гленна, несмотря на их уверенность, читалась удивительная сдержанность — он словно ждал её едва заметного отклика, согласия. Это был первый поцелуй в жизни Хэйди, и она чувствовала запах кожи Гленна, прохладу ноябрьского воздуха и горячую, новую энергию их слияния. Она ощутила лёгкое, приятное давление, от которого закружиться голова. Все звуки внешнего мира внезапно стихли. Был только тихий, ускоренный стук ее собственного сердца и легкое сбившееся дыхание между ними.

Хэйди с удивлением поняла, что вместо того, чтобы испугаться, отстраниться, ей захотелось прижаться ближе к Гленну. Ей нравилось это чувство принадлежности и волшебства первого раза. Это было правильно.

Её робость уступила место глубокому, новому ощущению безопасности и доверия. Руки Хэйди невольно легли на плечи Гленна, и в этот момент она почувствовала его силу, которая была полностью подчинена ей. Здесь был только он, и она, впервые открывшаяся этому всепоглощающему, хрупкому, бережному чувству.

Когда Гленн, наконец, отстранился, его дыхание было таким же неровным и прерывистым, как и её.

— Хэйди... — Его голос звучал хрипло и низко, нарушая мягкую тишину.

— Я... Я не знаю, как это делают. Как правильно сказать... — Он чуть сдвинулся, чтобы взять ее ладони в свои. Его сильные, привыкшие к баскетболу и частым дракам руки мягко сжали ее хрупкие пальцы, словно ища опоры. Его взгляд был нежен, но в нем читалось непривычное смятение.

— Я всегда думал, что знаю, что такое... ну, когда кто-то нравится. Но это... другое.

Он отвел взгляд, но тут же заставил себя снова посмотреть на девушку, и в его глазах была предельная честность, которая, казалось, пугала его самого.

— Это другое. Я... Я не могу больше молчать. Я люблю тебя, Хэйди. И я... я впервые это чувствую. По-настоящему. Я... люблю тебя.

Это простое, невыносимо честное признание прозвучало сбивчиво и так искренне, словно болезненная, но радостная необходимость.

Хэйди не могла сразу ответить. Это было слишком много, слишком всеобъемлюще, слишком неожиданно. Она смогла только сжать его пальцы в ответ.

Гленн, будто интуитивно почувствовав её замешательство, сразу же понял, что она волнуется. Волнуется от этой внезапной, новой реальности и интенсивности его чувств.

Он наклонился ближе, в его взгляде теперь не было ни тени сомнения или нетерпения — только чистая, солнечная решимость.

— И ты можешь не бояться.

Он произнес это тихо, но с такой уверенностью, от которой у Хэйди замерло сердце

— Я знаю, что ты... правильная. Тебе только шестнадцать.. Я... не буду торопить. Ни за что.

Он медленно поднял руку, чтобы коснуться её лица.

— Я хочу всё с тобой. Уроки, смех, пикники, шутки. И ... всё остальное тоже. И я буду ждать.

Хэйди была охвачена сильным, почти невыносимым волнением. Все её понятные, выстроенные годами правила смешались в один комок. Она чувствовала, как риск, который олицетворял Гленн, и одновременно чувствово безопасности, которое он дарил, борются внутри неё. Она верила Гленну. Верила искренности его сбивчивых, неуверенных слов, его горячему взгляду и, главное, его обещанию. Она, наконец, улыбнулась, чувствуя, как отступает внутреннее напряжение.

— Я верю тебе, Гленн, — тихо произнесла она.

— Я тоже... люблю тебя.

И в этот момент, у тихого лесного озера, их будущее казалось им таким же ясным, как отражение осеннего неба в неподвижной воде.

* * *

Гленн не стал заводить байк сразу. Он подождал, пока Хэйди полностью пришла в себя после его признания, и снова осторожно поцеловал её в уголок губ.

— Давай еще немного покатаемся Звёздочка.

Хэйди согласно кивнула. Это был их день, их побег, и каждая минута теперь была на вес золота. Они снова взобрались на байк, и Хэйди обхватила Гленна за спину, прижимаясь всем телом. Мотоцикл тронулся, но на этот раз Гленн вел его еще медленнее, позволяя им впитывать спокойствие и умиротворение леса. Воздух был густым и прохладным, настоянный на аромате мокрой хвои и прелой земли. Вдоль узкой дороги, по обе стороны, стояла плотная, почти черная стена сосен, чьи верхушки касались неба.

Лучи пробивались сквозь кроны деревьев, ложась на землю золотистыми, дрожащими пятнами. Прижавшись щекой к его куртке, Хэйди чувствовала не только его тепло и силуэт, но и ровный ритм его дыхания. Лес, казалось, заключил их в свои объятия, отрезав от суетного мира. Каждая минута, проведенная в этом замедленном движении, была на вес золота, наполняя их чувством абсолютного, чистого удовольствия. Это был момент полного слияния, который не требовал слов.

Возвращение в город, даже при такой медленной скорости, ощущалось как резкий прыжок в реальность.

— Мне нужно тебя здесь оставить, — сказал Гленн, свернув на тихую, боковую улицу, в трех кварталах от ее дома. Он заглушил мотор и не сразу отпустил её руки, затем помог спуститься с мотоцикла, снял шлем, и их взгляды встретились в последнем, долгом прощании, которое не требовало слов. Гленн быстро, порывисто обнял Хэйди, прижав к себе на секунду — одно сильное, защитное движение. Хэйди почувствовала под курткой его уверенное сердцебиение; казалось, их объятие было горячим секретом, который нужно мгновенно спрятать.

Дом встретил Хэйди глубокой, бархатной тишиной, которая словно прислушивалась к ней. Машины родителей еще не было. Облегчение прошло волной по телу Хэйди, и она быстро закрыла за собой дверь, словно запечатывая волшебство дня внутри себя. Деревянная дверь мягко встала на место, и Хэйди почувствовала, что даже сам старый дом знает ее секрет, ее ошеломительное счастье, и негласно поддерживает, храня ее тайну в своих стенах.

Она прислонилась спиной к двери, закрыла глаза и улыбнулась. Щеки горели от поцелуя, а сердце вибрировало от признания Гленна.

Ей срочно нужно было успокоиться. Она боялась, что ее глаза, должно быть, блестят, как две яркие звезды, а вся её поза, от сбивчивого дыхания до счастливой, яркой улыбки, говорят о случившемся. Хорошо, что родители должны были приехать ближе к вечеру, и у Хэйди было время успокоить это искрящееся волнение, которое было невидимым, но ощущалось как плотная, искрящаяся аура вокруг тела. Хэйди боялась, что ее отстраненность и мечтательность, которые неизбежно настигнут ее за ужином, выдадут ее с головой. Она просто не сможет притвориться, непринужденно поддерживать разговор, когда в голове у неё вкус его губ.

Хэйди наконец оттолкнулась от двери и медленно прошла к зеркалу в прихожей. Увидев свое отражение Хэйди кончиками пальцев провела по своим припухшим губам. Её глаза сияли, а из глубины души сама собой вырвалась счастливая, неприкрытая, торжествующая улыбка. Гленн... Она же всегда его избегала, не принимая знаки внимания. В этом была пугающая, ошеломляющая и мягкая ирония. Он казался ей слишком опасным и громким. Но теперь она понимала, что в нем был такой огонь, такая сила, которая притягивала ее, как мотылька. Он не просто поцеловал ее; он потряс ее мир до основания.

Внезапно ее одолело осознание, от которого стало и приятно, и волнительно одновременно : "Я... Я что, действительно влюблена?" Это было самое пугающее и самое сладкое чувство.

Она оставила куртку в прихожей, медленно прошла в свою комнату на втором этаже и сразу упала на кровать, запрокинув голову. Вдруг телефон, который она держала в руке, завибрировал.

Гленн: "Ты дома? Всё хорошо?"

Уголки губ Хэйди сами поползли вверх, и она с лихорадочной скоростью набрала ответ:

"Да, все хорошо, спасибо за прогулку."

Она не успела положить телефон, как пришло следующее сообщение. Оно было длиннее, и его текст казался девушке продолжением того, что произошло у озера.

Гленн: "Рад, что понравилось.И... Хэйди? Ты — лучшее, что случилось со мной. Спасибо за самый лучший день рождения. Люблю."

Девушка задумалась на пару секунд, глубоко вздохнула, а затем набрала три самых заветных слова: "И я тебя..".

Она снова откинулась на подушки, пытаясь успокоить дыхание Как же невероятно приятно, оказывается писать такие слова. Они, подобно специальному коду, запечатывали их тайну и его обещание.

Декабрьский вечер обнимал город холодом и тишиной, но в доме Уокеров было тепло. За окном, в аккуратной темноте пригорода, тихо падал снег, а в просторной гостиной было светло и комфортно, здесь каждая вещь, от дивана в скандинавском стиле до абстрактной картины, стояла ровно там, где ей полагалось.

Гостиная Уокеров была выполнена в современном минималистичном стиле: светлые стены, панорамные окна с видом на аккуратный, заснеженный сад и потолок, из которого исходил мягкий, рассеянный свет. В центре комнаты, в специально отведенной нише, потрескивал электрический камин, его свет смягчал идальность обстановки.

Мать Гленна, миссис Уокер, сидела в одном из двух одинаковых дизайнерских кресел. Рядом с ней, в другом кресле, расположился отец Гленна, мистер Уокер. Они тихо разговаривали о чем-то своем: мистер Уокер время от времени обращался к жене, а миссис Уокер слушала его с неизменной сосредоточенностью. В их общении не было спешки, только спокойствие и уверенность. Взгляд миссис Уокер время от времени скользил к настенным часам, а затем возвращался к обеденному столу, где она оставила ужин для старшего сына.

Гленн появился около девяти. Он остановился в прихожей, снимая куртку и обувь, затем направился в ванную комнату, минуя гостиную. Он не смотрел на родителей, и они не поднимали головы. Через минуту он вернулся, вытирая руки полотенцем. На секунду его глаза скользнули по родителям, сидящим в креслах.

Он едва заметно кивнул в их сторону, это был его обычный, минимальный знак приветствия.

— Привет, — произнес он коротко и нейтрально.

Отец, не отрываясь от планшета, тоже кивнул, а мать ответила:

— Привет, Гленн.

Гленн, наконец, направился к обеденному столу. Голод, оставшийся после двух часов интенсивного движения, был единственной силой, которую он сейчас чувствовал, и он стремился утолить его, стараясь не нарушать их тихой беседы и не привлекать к себе лишнего внимания.

— Сегодня тренировка разве в такое время? — заметил отец, его голос был ровным, лишенным эмоциональной вибрации, словно он комментировал сводку погоды.

— Обычно твои занятия по баскетболу проходят раньше.

— Я отрабатывал пропуск, — ответил Гленн, стараясь, чтобы его голос звучал так же ровно, как и голос отца.

— Пропуск? Почему? — Тон мистера Уокера поднялся на едва заметную, но категоричную ноту.

— Готовился к тесту по математике, — сказал Гленн, демонстративно придвигая к себе тарелку с ужином и принимаясь за еду.

— Я должен был набрать C-минимум, чтобы получить допуск к экзаменам.

Отец, наконец, оторвался от планшета. Экран погас, и этот жест был значимым; это означало, что всё его внимание перешло на старшего сына. В его взгляде читалось глубоко укоренившееся недоверие, подкрепленное годами разочарования, когда Гленн не оправдывал их ожидания.

— Но твой результат всегда был D-плюс, не помню, чтобы ты хотел большего. Это едва ли повод пропускать занятия спортом, которые, к слову, хотя бы дают тебе какую-то перспективу.

Гленн почувствовал, как напряглась челюсть, его тело всегда реагировало так, готовясь к привычной, изнуряющей ссоре. Он взял еще один вдох, отсекая ярость и отвечая не импульсом, а выверенным, взрослым расчетом.

— D-плюс не дает допуска к экзамен. А тренировку я перенёс и отработал сегодня. Я люблю баскетбол и не собираюсь его пропускать. — Он говорил не оправдываясь, а констатируя факт, и эта неожиданная рациональность была более шокирующей, чем любой его резкий ответ и повышенный тон.

Родители переглянулись. Этот обмен взглядами был лишен слов, но полон недоумения и негласного вопроса: что происходит? Гленн никогда раньше не вёл себя так... сдержанно.

— А зачем тебе допуск, если ты, как мы решили, планировал поступать на службу? — начал отец, его голос снова стал скептичным, полным привычного сомнения. Он был заранее готов к отговорке, к очередной подростковой глупости сына.

— Ты же не собираешься...

— Я передумал, сэр, — спокойно ответил Гленн, выдерживая взгляд отца. Он говорил не оправдываясь, а констатируя факт с неожиданной, взрослой твердостью.

— Я не буду идти в армию. Я хочу... готовиться к поступлению.

Отец нахмурился, стараясь понять смысл услышанного. Служба в армии для мистера Уокера являлась логичным, понятным выходом для его проблемного, импульсивного сына. Это был план, закрепленный годами. И вот теперь Гленн его рушил, и рушил не криком, а спокойным, рациональным решением.

Снова наступила тяжелая, вязкая тишина, более давящая, чем любая ссора. Миссис Уокер медленно отложила журнал на стеклянный столик. Ее глаза расширились — она смотрела на сына с нескрываемым удивлением.

— Ты думаешь, тебе хватит баллов для поступления? — в тоне отца была едва скрытая насмешка, привычное сомнение в его способностях, которое всегда ранило Гленна больше всего.

— Пока не хватит, — спокойно ответил Гленн, игнорируя колкость.

— Я возьму гэп-йер, буду работать, и буду готовиться к тестам.

— А куда ты хочешь поступить? — осторожно спросила мать, внимательно глядя на Гленна

— Думаю, электроника. Рочестерский колледж, факультет промышленных систем, — спокойно ответил Гленн.

— Я буду работать и параллельно готовиться, чтобы поступить туда.

Мистер Уокер, медленно покачал головой, его губы сжались в тонкую линию. Он не сказал ничего, но этот жест красноречиво говорил: "Я уже видел твои импульсы, Гленн. Это пройдёт." Его недоверие было слишком укоренившимся, слишком глубоко вросло за годы подростковых ошибок, чтобы принять эти изменения сразу. Он не верил в долговечность решений Гленна, рассматривая это лишь как очередное мимолетное увлечение. В его глазах читалась усталая, циничная уверенность.

А вот мать смотрела на Гленна по-другому. Ее взгляд, обычно оценивающий, измеряющий и требовательный, вдруг изменился. Морщинка беспокойства разгладилась на ее лбу, а в глазах появилась неожиданная мягкость.

— Это... хорошее направление, сын, — сказала она. Голос ее прозвучал немного выше, чем обычно, с ноткой искреннего волнения. Это было утверждение, а не критика, и оно прозвучало в этом доме слишком неожиданно, как будто кто-то вдруг включил яркий свет в полумраке.

Мистер Уокер удивлённо и даже немного раздражённо посмотрел на жену, словно она нарушила негласный протокол их сдержанности, проявив неуместную эмоциональность.

Но Миссис Уокер проигнорировала взгляд мужа, фокусируясь на сыне:

— Ты ешь, не спеши. А мы потом обсудим, где тебе найти дополнительные занятия. Я рада твоему решению.

Гленн не ожидал этой поддержки. Он был готов к продолжению скептицизма отца, к молчаливому осуждению матери, к тому, что она воспримет его идеи как очередную глупость. В его душе что-то тепло дрогнуло, словно лед, тронутый первым весенним солнцем. Он почувствовал, как напряжение уходит из плеч.

— Спасибо, мам, — ответил он, и это краткое слово, произнесенное после долгих лет отчуждения, стало первым хрупким мостом между ними, построенным на основе взаимного уважения и признания его нового выбора.

* * *

После ужина, который прошел на удивление спокойно после первоначального шока, Гленн поднялся на второй этаж и отправился в свою комнату, которая, в отличие от безупречной гостиной, была отображением его характера: хаос под контролем. Тут царил дух его личности. Плакаты музыкальных групп смешивались со спортивной атрибутикой, а на столе лежали учебники, которые теперь он открывал чаще, чем раньше. Это был единственный уголок дома, который принадлежал только ему.

Гленн всё ещё был под впечатлением от слов матери. Впервые за долгое время она явно поддержала, поверив в его планы. Это чувство было непривычным и драгоценным, словно он наконец-то получил крохотный, но прочный якорь в этом доме.

Он переоделся и рухнул на кровать. Именно в этот момент раздался тихий, вежливый стук в дверь. Он сразу подумал, что это мама пришла поговорить, чтобы обсудить и уточнить детали.

— Да? — отозвался Гленн, выпрямляясь.

В дверном проеме показался Дин, младший, четырнадцатилетний брат Гленна. Он был полной его противоположностью в глазах родителей: послушный, исполнительный, отличник, не доставляющий хлопот.

Гленн улыбнулся, и его лицо впервые за вечер по-настоящему расслабилось, показывая искреннюю, теплую привязанность. Несмотря на явную разницу в их характерах и заметно более мягкое отношение родителей к младшему сыну, их любовь была безусловной.

— Ну что ты, мелкий? Как дела?

Дин хитро улыбался. Он подошел к столу, его глаза сияли от важности открывшейся ему информации, словно он только что закончил сложное расследование.

— А я знаю. Я знаю, почему ты поменялся, почему ты стал лучше учиться и почему ты вдруг захотел поступать в колледж, — сказал он с таким серьёзным видом, словно говорил о государственной тайне.

Гленн удивленно поднял бровь. То, что брат явно слышал их разговор с родителями, его не удивило — Дин был экспертом по узнаванию информации любого рода. А вот почему он такой довольный?

— Что ты знаешь? — спросил Гленн, удивленно.

— Я знаю! — засмеялся Дин, обращаясь к нему, словно к ровеснику.

— Это всё из-за той девушки, да? Она из 10-го класса? Я видел вас в библиотеке, и на площадке ты учил ее приёмам баскетбола! Она хорошенькая. Вы встречаетесь?

Гленн не мог скрыть широкой, улыбки, которая растянула его губы. Он покачал головой, чувствуя приятное смущение.

— Ну ты... детектив, — Гленн откинулся на подушку.

— Ну, так что? Вы встречаетесь? Это серьезно? Как её зовут? — Дин засыпал его вопросами, нетерпеливо ожидая подробностей.

— Ты же не стал бы менять армию на математику просто так! Я знаю, как ты хотел поскорее закончить школу, чтобы уехать и поступить на службу.

Гленн медленно провел рукой по волосам, поправляя причёску, его взгляд стал немного мечтательным. Он покачал головой.

— Нет, мы не встречаемся, ну в привычном понимании. Ну да, я бы хотел с ней встречаться, открыто. Но её родители... не очень будут рады этому. У них свои правила. Я не самая лучшая кандидатура по их мнению. Поэтому мы пока так... можно сказать тайно. А зовут её Хэйди.

Глаза Дина расширились от чистого восхищения.

— Ого! То есть ты хочешь менять всю свою жизнь ради девушки, с которой у тебя сложности из-за её родителей?! — Дин сделал шаг вперёд, рассматривая старшего брата.

— Гленн, это даже круче, чем просто встречаться! Так интереснее! Ты что, герой из фильма?

Гленн усмехнулся, почувствовав, как гордость смешивается со смущением.

— Просто... это стоит того, мелкий.

От лица Хэйди

Запах сосновых иголок и корицы, который наполнял дом уже за две недели до Рождества обычно предвещал радость и свободное время. Я всегда ждала приближения Рождественских каникул: можно было отдохнуть от занятий, встретиться с друзьями. Но сейчас мне становилось грустно от одной мысли о предстоящих праздниках, ведь это означало для меня усиление контроля. Семь дней до Рождества, и с каждым днем я чувствовала, как на меня опускается невидимый стеклянный купол домашнего не то чтобы ареста, но ограничения меня точно ждали.

Я знала, что не смогу встречаться с Гленном на каникулах под предлогом помощи ему в учёбе. Во время школы родители еще мирились с нашими встречами в библиотеке и тем, что мы задерживались с Гленном на спортивной площадке и он провожал меня домой. Но на днях папа намекнул, что они ждут, что я отдохну две недели, и рассчитывают на мою осознанность в выборе досуга. Он не произнес имя Гленна, но смысл был кристально чист: никаких отвлекающих факторов, никаких неподходящих знакомств. Я не стала спорить, чтобы не вызвать новый конфликт, лишь кивнула, глотая обиду.

В школе я могла постоянно видеть Гленна на переменах, могла коснуться его руки, перекинуться парой слов. Эти мимолетные, разрешенные прикосновения были моим топливом.Используя общую суматоху, которая всегда царила в конце семестра, мы научились воровать мгновения. В шумном коридоре, где все спешили, Гленн мог прислониться ко мне на мгновение, его большая ладонь едва заметно касалась моей талии, и этот короткий, тайный контакт говорил о большем, чем любой долгий разговор. Иногда в столовой, когда никто не смотрел, он просто клал свою ладонь поверх моей на несколько секунд, и я чувствовала тепло, которое проникало сквозь мою тревогу. В этом хаосе, где никто не обращал внимания на обычные жесты, мы находили нашу крошечную зону свободы и близости.

Но дома, в нашем идеальном, безупречном мире, каждый мой звонок, каждый выход будет под надзором. Мое сердце сжималось от мысли, что я не увижу Гленна целых две недели.Не представляю, что было бы, если бы родители узнали о нашей встрече тогда, у озера, о признаниях, поцелуях, которые были полны обещаний и нежности. Это было наше тайное преступление, наш маленький бунт, и именно воспоминание о тех мгновениях давало мне силы держать лицо перед мамой и папой.

Я сидела в библиотеке, пытаясь сосредоточиться на задании по литературе, но все мои мысли были заняты тем, как пройдут эти две недели без Гленна. Я уже предупредила его, что, скорее всего, мы не сможем видеться в этот период. Я была настолько расстроена, что расплакалась прямо у него на плече в дальнем конце школьного коридора, и Гленну пришлось меня успокаивать, не обращая внимания на спешащих мимо учеников.

— Ничего, Звёздочка, — шептал он, крепко обнимая меня.

— Будем переписываться и созваниваться. Главное, не переживай. Две недели — это не вечность.

Айлин, моя лучшая подруга, несколько раз окликнула меня по имени, но я не услышала, погруженная в мысли.

— Земля вызывает Хэйди, — произнесла она, тронув меня за локоть.

— Ты что, опять высчитываешь количество часов, которые ты проведешь в заточении?

— Понимаешь, нельзя сказать, что меня полностью ограничат, — вздохнула я, понижая голос.

— Я могу видеться со всеми моими друзьями, кроме Гленна. Родители сказали, что они пошли мне навстречу, разрешая заниматься с ним и провожать меня домой. И теперь они ждут, что я тоже... прислушаюсь к их пожеланиям и не буду с ним видеться во время каникул... Я боюсь спорить с ними, чтобы не сделать хуже.

Айлин, которая знала о нашей с Гленном ситуации и о страхе моих родителей перед тем, что их идеальная дочь может выбрать "плохого парня", тут же положила свой ноутбук на стол, полностью отвлекаясь от занятий.

— Слушай меня внимательно, — её голос стал неожиданно серьёзным.

— Твои родители знают, что я — хороший, рассудительный человек. Твоей маме я нравлюсь.

Я посмотрела на неё вопросительно, не понимая, к чему она ведёт.

— Значит, мы делаем так, — продолжила Айлин, наклоняясь ближе, чтобы её слова звучали как заговор.

— Ты скажешь своим, что пойдёшь ко мне в гости, в четверг. На пару часов тебя точно отпустят. —Она подмигнула, видя, как я внимательно слушаю.

— А вы с Гленном заранее договоритесь о свидании. Он может прийти вечером, сейча рано темнеет, его никто не увидит. А запасной выход в наш дом (черный ход) как раз возле моей комнаты.

Я пораженно смотрела Айлин.

— Ты серьёзно? А твои родители?

— Вот это самое главное, — Айлин расплылась в хитрой улыбке.

—Они на Рождество уезжают к тете в другой город на несколько дней. С четверга по воскресенье. Мы останемся со старшей сестрой, Джессикой. Она часто приходит поздно, так что вы с Гленном спокойно можете побыть у меня пару часов.

— Но если... если кто-то из твоих вернётся домой раньше?— растерянно произнесла я, пытаясь представить всю эту конспирацию.

— Даже если так, то они всегда идут через центральную дверь. И в случае опасности Гленн успеет уйти через черный ход. Ну или в крайнем случае... — она сделала паузу для эффекта, — спрячем его под кровать.

Я смотрела на Айлин и невольно начала смеяться. Мой смех был нервным, но искренним. Впервые за несколько дней напряжение отпустило.

— Ты чего? — Айлин тоже заулыбалась в ответ на мою реакцию.

— Я... я представила эту ситуацию! Гленн такой высокий! Он не поместится под твоей кроватью! — Я засмеялась еще громче, закрывая лицо руками.

Айлин откинулась назад, сияя от гордости за свой план.

— Нужно помогать влюбленным сердцам, Хэйди, — сказала она с притворной важностью.

* * *

Перед самым началом каникул проходил баскетбольный матч — большой турнир между "Тиграми", баскетбольной командой нашей школы, и игроки из соседнего города, Лейксайд. Это была решающая игра, которая проводилась в главном спортивном комплексе нашего городка. Атмосфера была накалена до предела, потому что в прошлом сезоне Лейксайд вырвал у нас победу в финале, и это был наш шанс отомстить и уйти на каникулы с гордо поднятой головой.

Зал был переполнен, воздух гудел от криков, запаха попкорна и разогретой древесины. Я сидела высоко на трибунах рядом с Айлин и помогала ей держать баннер, на котором крупными буквами было написано: "ВПЕРЁД, ТИГРЫ!"

Мой взгляд был прикован к Гленну. Он играл на позиции центрового — наиболее силового игрока, чья роль требовала не только силы, но и абсолютного контроля. Он был в своей стихии — движение, импульс, скорость. Казалось, он не просто играл, а доминировал над пространством под корзиной, его сила была сфокусирована, а воля была нацелена только на победу.

В середине третьей четверти игра превратилась в настоящую битву. Соперники из Лейксайда, чувствуя, что преимущество ускользает, начали играть грязно. После очередного подбора, защитник Лейксайда не просто толкнул Гленна локтем в грудь — он агрессивно врезался в него плечом, пытаясь спровоцировать. Гленн пошатнулся, и зал замер: все ждали вспышки его старой, неуправляемой ярости. Но Гленн только медленно выпрямился, глубоко вдохнул, как будто втягивая в себя шум трибун, и проигнорировал провокацию, сосредоточившись на назначенных штрафных бросках.

Я вцепилась в руку Айрин, которая тоже замерла, не дыша. Я не просто смотрела игру, я смотрела на его волю. "Давай, Гленн. Не срывайся. Ты можешь это," — шептала я, как молитву.

Наступила давящая, оглушающая тишина. Несколько сотен людей — болельщики, игроки, тренеры — все замерли, превратив переполненный спортивный комплекс в напряжённую, безвоздушную камеру. Я чувствовала, как горячий воздух, насыщенный адреналином, повис вокруг нас. Гленн стоял у линии, сжимая мяч. Он глубоко вдохнул, закрыв на мгновение глаза. В этот момент он выключил внешний мир — не было ни криков, ни провокаций, ни волнения. Была только цель. Он отпустил всю прежнюю хаотичную энергию, заменив ее холодной, инженерной точностью.

В тишине, которую теперь нарушал только скрип его кроссовок, когда он делал свой короткий, выверенный шаг, он поднял мяч. Звук его подошв по отполированному дереву казался неприлично громким. Он бросил.

Первый бросок — чистое "свистящее" попадание, мяч даже не задел кольцо. Зал выдохнул. Гленн принял мяч снова, не меняя выражения лица. Еще один вдох, еще один тихий скрип. Он бросил.

Второй бросок — снова безупречный "свист"

Он забил оба броска, вернув команде лидерство. Я почувствовала такое волнение, что почти забыла дышать. Мои ладони вспотели, а колени дрожали, словно я сама стояла на площадке. Айлин, как всегда, подшучивала над моей реакцией, но я почти не слышала её, наблюдая за игрой.

Наступили последние секунды матча. Счет был 78 на 76 в нашу пользу. Лейксайд отчаянно пытался сравнять его. Их лучший нападающий прорвался к линии и, за секунду до истечения времени, бросил мяч. Он летел по идеальной дуге, прямо в корзину. Зал ахнул, готовясь к овертайму. В этот решающий, замирающий миг Гленн прыгнул выше всех, словно преодолевая гравитацию. Его сильная ладонь встретилась с мячом, отбив его от щита. Это был не случайный блок, а акт чистой, победоносной, абсолютно сфокусированной силы. Он забрал решающий подбор под своим кольцом, крепко прижав мяч к груди.

Секунды таяли, как дым. Вместо того чтобы жадно бросить мяч вперед, Гленн, проявив хладнокровие, развернулся и отдал идеальный, выверенный пас нашему разыгрывающему, который уже ждал в свободной зоне. Финальный бросок был точен. Сетка дрогнула от последних очков, и сирена завыла, объявляя о нашей победе!

Зал взорвался. Я вскочила, крича вместе со всеми, а мои глаза искали только его. Гленн поднял руки, принимая всеобщее ликование. На его лице отображалось чистое торжество победителя.

Я прекрасно понимала, что он сейчас чувствует. Гленн очень любил баскетбол, и такая важная победа его команды, завоеванная не на чистом инстинкте, а благодаря дисциплине, имела для него огромное, символическое значение.

Сразу после матча началась полная неразбериха. Болельщики хлынули на площадку, чтобы поздравить команду, и Гленна мгновенно окружили. Я с пробралась через толпу, благодаря верной Айлин, которая со своим привычным упорством и решимостью быстро расчистила нам дорогу

Гленн быстро повернулся в мою сторону. Его глаза, горящие адреналином, встретились с моими. Он быстро наклонился к нам и произнес, чтобы никто не услышал, кроме меня и Айлин:

— Ждите у задней двери.

— Поняла, — тихо сказала Айлин, мгновенно оценив ситуацию.

Нам нужно было добраться до заднего выхода, который вел к небольшому коридору, где хранилось спортивное оборудование. Хаос победы был нашим союзником. Пока толпа скандировала в главном зале, этот коридор, ведущий в технические помещения, был пуст.

Гленн появился через минуту, все ещё тяжело дыша, его глаза светились, а сам он был буквально переполнен энергией и адреналином. Айлин, увидев его, быстро обняла меня:

— Отлично, Хэйди, жду тебя на улице.

И она исчезла, оставив нас одних в этом тускло освещенном коридоре.

Гленн подошёл ко мне, и в его взгляде не было и следа усталости. Он был рождён для игры, для скорости, для победы, и теперь эта победа принадлежала нам обоим. Он осторожно коснулся моего лица рукой

— Ты победил, — тихо произнесла я, чувствуя его горячее дыхание.

Он наклонился ко мне и жадно накрыл мои губы своими. Это был поцелуй, непохожий на те короткие, украденные касания в школьных коридорах или на спортивной площадке. Это был ненасытный, долгожданный поцелуй. Его губы, сильные и горячие, прижимались ко мне, отражая всю ту сдерживаемую страсть, которая накапливалась в нем

Я моментально ответила, вся моя тревога и страх испарились, сменившись голодом. Я чувствовала, как его сильные руки обхватили меня, притягивая ближе, и на этот раз не было никакой нужды себя сдерживать или бояться, что кто-то увидит. Нас окружала тишина, и это было наше секретное, полное торжество.

Я тут же обвила руками его шею, его тепло, его сила, его запах — все это было реальным, а не мимолетным призраком в толпе. Я чувствовала в этом поцелуе его адреналин от победы

Затем Гленн нехотя оторвался от меня, тяжело дыша, его лоб прислонился к моему

— Увидимся в четверг в доме Айлин. Люблю тебя...

—И я тебя тоже...

От лица Хэйди

Когда я говорила родителям, что иду в гости к Айлин на пару часов, чтобы обсудить планы на Рождество, я ужасно волновалась и чувствовала себя самой отъявленной преступницей.

Я люблю своих родителей, и этот обман причинял мне буквально физическую боль. Папа и мама делали для меня все, и их желание защитить меня было искренним. Я знала, что они действуют из лучших побуждений, но их любовь была обернута в слишком тугую броню контроля. Они не оставили мне другого выбора. Если бы я попыталась быть честной и попросить разрешения встретиться с Гленном, это закончилось бы ссорой и полным запретом на общение...

Я быстро шла по улице, и свежевыпавший снег мягко поскрипывал под моими ботинками. Фонари на улицах светили сквозь густую пелену падающих хлопьев, превращая мир вокруг в волшебный, нереальный пейзаж. Я пыталась радоваться этой зимней сказке, но в разуме боролись два чувства: холодный, острый страх перед тем, что родители могут узнать о нашем обмане, и горячее, неудержимое предвкушение встречи с Гленном.

Наша с Айлин задумка несла в себе риск, но я была готова на все ради Гленна.

Дом Айлин находился на самой окраине города возле кромки леса. Это была крепкая двухэтажная деревянная постройка. Древесина со временем потемнела, но выглядела надежной. Дом утопал в снегу, что придавало ему уютный, сказочный вид, он казался невероятно теплым и живым. Я видела свет в окнах возле центрального входа, со стороны гостиной — там, вероятно, находилась Джессика, старшая сестра Айлин.

Я увидела подругу, ждущую меня у небольшой деревянной калитки, которая вела к заднему двору. Айлин была в объемном свитере и выглядела предельно серьезной. Похоже, ей очень нравилась вся эта идея с конспирацией. Она обняла меня, и мы быстро зашли через ту самую заднюю дверь, которая вела прямо в небольшой коридор рядом с её комнатой, где было тепло, пахло лавандой и немного мандаринами.

— Полный порядок. Родители уехали три часа назад. Джессика смотрит какой-то ужастик и абсолютно глуха к внешнему миру, — произнесла Айлин, прикрывая дверь...

— А через полчаса она сама сбежит на свидание с Максом, так что у нас будет полная свобода действий. Можешь звать своего рыцаря.

Я кивнула, доставая телефон. Мы с Гленном заранее договорились: я сразу пишу ему, как только вхожу в комнату. Я едва успела убрать телефон и снять верхнюю одежду, как услышала тихий, но настойчивый стук в окно, выходившее в заснеженный сад.

— Идеальная синхронизация, — усмехнулась Айлин.

Она подошла к окну, осторожно выглянула, затем прошла в коридор, быстро отперла засов и распахнула дверь. С улицы ворвался порыв холодного, свежего воздуха, а следом за ним, словно заполняя небольшое пространство коридорчика, появился Гленн. Он принес с собой запах мороза и сумерек.

Айлин окинула его взглядом, полным притворного восхищения:

— Ну привет, герой! Прибыл спасать принцессу из заточения? Только, пожалуйста, не запачкай ковер. И ведите себя тихо, дети мои, чтобы нам не спалиться.

Гленн рассмеялся — тихо, но глубоко — и передал Айрин свою заснеженную куртку.

— Ни слова больше, Айлин. Спасибо, — сказал он, и его глаза, полные радости и сдерживаемого нетерпения, нашли меня.

Он сделал всего два шага, и вот он уже обнимает меня. Его руки крепко обхватили мою талию, и я прижалась к нему, вдыхая смешанный запах холода, хвои и его кожи. С Гленном я чувствовала себя в безопасности, несмотря на то, что мы делали что-то невероятно рискованное. Наконец-то, всего на несколько часов, он был только моим.

— Я так скучал, — прошептал он, зарываясь лицом в мои волосы.

Это было простое признание, но оно прозвучало как целая клятва. Я отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть его лицо, и провела ладонью по его щеке, чувствуя холод от мороза, который еще не успел сойти.

— И я скучала, Гленн. Мне казалось, что эти два дня никогда не закончатся.

Он еще раз крепко обнял меня, и мы, наконец, опустились на мягкий, старый диванчик Айрин, который стоял у стены. Гленн обнял меня так, чтобы я оказалась у него на коленях, уткнувшись лицом в его шею. Это было, пожалуй, второе неспешное объятие за все время нашего знакомства — без спешки, без тревоги, без необходимости оглядываться на двери библиотеки или коридоры школы.

Комната Айлин, освещенная гирляндами в форме снежинок и настольной лампой, превратилась в наш крошечный, безопасный мир. Снаружи был зимний вечер и строгий родительский контроль. Здесь, в этом тепле, был только он и я.

Мы сидели так несколько минут, просто наслаждаясь тишиной, нарушаемой только стуком моего сердца. Это было лучше любого разговора. Я подняла голову, и Гленн посмотрел на меня с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание.

Он наклонился и нежно, но долго поцеловал меня, словно подтверждая, что мы наконец-то здесь, в безопасности.

— Это лучшее Рождество, о котором я мог мечтать, — тихо сказал он, проводя большим пальцем по моей щеке.

Он тут же потянулся к карману своего худи и достал маленький, завернутый в красную бархатную ленту квадратик.

— У меня есть кое-что для тебя, Звёздочка, — сказал он, протягивая мне коробочку.

Я с трепетом открыла её. Внутри, на белой бархатной подушечке, лежал тонкий серебряный кулон на короткой цепочке. В центре его был крошечный, почти незаметный, темно-синий камешек, как осколок ночного неба. Он был совершенно простой, классической формы — идеален для того, чтобы быть незамеченным.

— Гленн... — Я провела пальцем по холодному металлу.

— Он очень красивый... А этот маленький синий камушек... он как звёздочка.

Лицо Гленна озарилось гордостью.

— Да. Я тоже так подумал. Как ты — моя маленькая, тайная звёздочка

Он достал кулон из коробочки и, осторожно убрав мои волосы в сторону, защелкнул его на моей шее. Я почувствовала прохладу металла на коже. Кулончик тут же спрятался под высоким воротником свитера.

Мы снова прижались друг к другу, и я почувствовала биение его сердца — ровное и сильное. Некоторое время мы сидели молча, а затем я с трудом высвободилась из его объятий и потянулась к своей сумке, чувствуя, как мои щёки заливает румянец. Я дарила подарки родителям, родственникам, друзьям, но никогда — парню, и это простое действие казалось сейчас самым ответственным в мире. Я не знала, понравится ли ему подарок, и что вообще нужно говорить в таких случаях.

— А теперь моя очередь, — сказала я, и, кажется, мой голос немного дрогнул.

Я протянула ему сверток, чувствуя, как от волнения дрожат руки. Гленн с любопытством развернул бумагу. Внутри оказались новые, толстые кожаные перчатки для мотоцикла, отделанные водонепроницаемым материалом. Гленн поднял взгляд от подарка, перевел его на меня, и в его глазах была неподдельная благодарность и удивление.

— Перчатки для мотоцикла? — произнёс он

— Ты запомнила... Я всего один раз вскользь упомянул, что старые совсем порвались и продуваются насквозь.

Я почувствовала, как моё сердце сжалось от его реакции — ему понравилось, и это было видно по его глазам. Моя внутренняя тревога тут же сменилась чистой радостью.

— Спасибо, малышка, — произнёс Гленн, привлекая меня к себе, целуя, и на этот раз его поцелуй был долгим, уверенным, полным обещаний.

Мы целовались неторопливо, наслаждаясь каждым мгновением. Это было не жадное, быстрое воровство близости, а полное, глубокое соединение. Я обхватила его шею, утопая в его сильных объятиях, чувствуя, как он прижимает меня к себе, словно пытаясь убедиться, что я реальна. В этом поцелуе не было ни слова о родителях, ни о школе, ни о риске — была только наша, чистая, долгожданная близость. Я чувствовала себя так, словно впервые за долгое время по-настоящему дышала.

От лица Гленна

Вечеринка проходила в доме одного из моих приятелей на другом конце города — это было обычное место сбора для ребят моего возраста и чуть старше. Здесь были баскетболисты, мои старые друзья, и те, кто любил жить, скажем так, шумно. Мне здесь было комфортно и знакомо. Это была моя стихия — место, где не действовали правила, где можно было ощутить острую свободу и не сдерживать внутреннюю энергию.Музыка гремела, заглушая голоса, пахло сигаретным дымом и чем-то сладким. Этот хаос, этот низкий, гудящий ритм всегда был для меня притягателен

Я сидел в углу с Бэнни, который толкнул мне в руку стакан с чем-то крепким, разбавленным колой.

— Тебе бы еще выпить, Центровой, — усмехнулся Бэнни.

— Ты сидишь тут, как будто диссертацию пишешь. Реванш удался!

Я принял стакан. Я не был против выпить. Я делал это и раньше, когда бывал с ними. Я поднес стакан к губам и сделал медленный, неспешный глоток. Алкоголь был обжигающим, но я пил мало, чувствуя, как по телу разливается приятное, контролируемое расслабление. Атмосфера этого вечера, его привычный, беззаботный ритм, мне нравилась. Я знал, что, когда приду домой, мне нужно будет сразу проскользнуть в свою комнату, чтобы мать не учуяла запаха.

Я наблюдал за танцующими девушками. Они были старше, более свободные и откровенные, чем Хэйди. Они смотрели на меня — на победителя матча. Я не мог не признать их красоту и зрелость. Они предлагали легкое, мгновенное забвение и не требовали от меня никакой ответственности.

В этом сравнении Хэйди, со всей ее невинностью и чистотой, казалась почти ребенком, принадлежащим к другому, хрупкому миру. Однако именно ее неопытность и нетронутость делали ее для меня такой желанной и особенной. Хэйди была вызовом, обещанием будущего, которое я должен был заслужить и защитить.

Вдруг дверь в общую комнату распахнулась. Я не сразу увидел, кто там, поскольку проход был загорожен другими люлюдьми. Но тут ​Бэнни легонько толкнул меня локтём, и его глаза расширились.

​— Ого, смотри, кто здесь, — тихо произнёс он

​Я повернул голову в ту сторону. ​В проёме тояла она. Бриттани. Она пришла позже остальных, и её появление было, как всегда, драматичным. Чёрный кожаный топ, подчеркнуто яркий макияж. Я резко выпрямился, и стакан в моей руке ощутимо похолодел. Я совершенно не ожидал увидеть ее здесь сегодня, хотя её приход был вполне логичным. Я не видел ее с того дня, как порвал с ней, но я знал, что она была неотъемлемой частью этого круга. Я изо всех сил пытался подавить волнение, которое всегда поднималось внутри, стоило ей появиться, напоминая о нашем безумном, давно закончившемся романе.

Бриттани мгновенно нашла меня взглядом. Было такое чувство, что она пришла сюда именно ради меня. Она шла прямо ко мне, и я чувствовал, как сжимается мой кулак, сдерживая любую реакцию.

— Гленн, — её голос был низким и тягучим, и она подошла так близко, что я почувствовал запах её сладких, тяжелых духов.

— Поздравляю с матчем. Ты был великолепен. Настоящий герой. Я видела, как ты справился с тем парнем.

Я посмотрел ей прямо в глаза. Я был немного утомлен, немного расслаблен, и она пришла точно за этим. Моя проверка начиналась.

— Спасибо, Бриттани, — сказал я ровно, стараясь, чтобы мой голос не выдал никакого волнения.

— Я рад, что ты заглянула.

Она присела рядом со мной, скользя по моей руке кончиками пальцев.

— Ты сильный, Гленн. И такой... мм сфокусированный.

Бриттани наклонялась ко мне, и я чувствовал, как её сладкие, опасные слова обволакивают меня, словно плотный, дурманящий туман, смешиваясь с алкоголем в моей крови. За этой мягкостью я ясно ощутил хищность.

— Ты всегда был лучше, когда делал то, что хотел, а не то, что должен. Что, тебе теперь нельзя даже нормально расслабиться?

— Пойду воздуха глотну, — ответил я, резко вставая, прежде чем она успела сказать что-то еще.

Я вышел через боковую дверь на крытую веранду. Здесь было тихо и холодно — идеальный контраст с душным, гремящим залом. Морозный воздух мгновенно ударил в лицо, прочищая голову. Я вдохнул полной грудью, чувствуя, как алкоголь пытается ослабить мой контроль.

— Ты сбегаешь от меня, Гленн? — Её голос прозвучал прямо за спиной, нарушая глубокую тишину веранды.

Я обернулся. Бриттани, подсвеченная тусклым светом из комнаты, выглядела ещё более соблазнительно. Она двигалась, как кошка — грациозно, медленно, хищно. Она подошла, положив руки мне на грудь. Я чувствовал тонкий, горячий металл её украшений.

— Я просто хочу поздравить тебя по-настоящему, — прошептала она.

— Хватит, Бриттани, — мой голос прозвучал более резко, чем я хотел.

— Я давно ушёл от тебя.

— Ушёл? — Она усмехнулась.

— Не говори глупостей. Ты не можешь вот так просто отказаться от того, кто ты есть.

Она сделала последний, решающий шаг. Её тело прижалось к моему — мягкое, но требовательное. Она потянулась ко мне и накрыла мои губы своими.

И я ответил. На мгновение, всего на одно роковое, горячее мгновение, я забыл о тихом, чистом мире Хэйди. Адреналин от победы, алкоголь и старая, привычная страсть ударили мне в голову, затягивая в привычный, темный омут.

Это был не просто ответ — это был взрыв, падение с обрыва. Мои руки машинально обхватили ее талию, прижимая соблазнительную близость к себе. Поцелуй был яростным, требовательным, с привкусом вина и ее яркой помады.

Но тут же, сквозь обжигающий поцелуй, меня пронзил образ. Не физически, но так же ясно, как свет: образ Хэйди, с её невинными, доверчивыми глазами и маленьким серебряным кулоном-звездочкой. Это было не обвинение, а напоминание о её доверии. Я увидел, как она смотрит на меня с гордостью, которую я только что собрался предать ради минутной слабости.

Я резко отстранил от себя Бриттани.

— Нет. Хватит. — Я сделал шаг назад, стирая остатки её помады с губ тыльной стороной ладони.

—Гленн ...

— Я сказал — нет.

лица Гленна

Утро встретило меня непривычной, почти звенящей тишиной, которая обычно наступает после больших праздников. Я открыл глаза и долго смотрел в потолок, слушая, как молчит дом. Родители уехали к родственникам в соседний штат еще на рассвете, забрав с собой остатки праздничной суеты, запах запеченной индейки и те самые внимательные, изучающие взгляды отца, от которых мне всегда хотелось скрыться.

Едва за машиной предков улеглась снежная пыль, Дин, прихватив новый диск с игрой, подаренный на Рождество, умчался к друзьям, оставив после себя полупустую кружку какао на столе. Я остался один.

За окнами нашей веранды простиралось то самое ленивое, заторможенное утро первого дня после Рождества. Наш маленький городок словно накрыли невидимым стеклянным колпаком. Снег, нападавший за ночь, лежал безупречно белыми пластами, еще не истоптанный шинами машин и ботинками прохожих. В воздухе висела морозная дымка, и даже солнце, бледное и холодное, казалось, не решалось нарушить этот покой, замирая на верхушках обледенелых кленов.

Я подошёлк окну и прислонился лбом к холодному стеклу. Тишина снаружи зеркально отражала тишину внутри меня, но это не был покой. Это было то самое затишье перед бурей, когда ты понимаешь, что должен совершить поступок, который либо спасет тебя, либо окончательно разрушит всё, что тебе дорого.

Вкус помады Бриттани, смешанный с дешевым пуншем, казалось, всё еще жёг мои губы. Это секундное помутнение, этот "взрыв из прошлого" преследовал меня всю ночь, не давая заснуть. Я оттолкнул её. Я ушел. Но тот факт, что я позволил этому случиться, что на мгновение я ответил… это было как трещина на идеально чистом, хрупком стекле.

Я присел на край дивана в пустой гостиной, и погрузился в серое оцепенение; дом казался опустевшим, и эта пустота гулким эхом отдавалась у меня в груди. Я смотрел в одну точку на ковре, не замечая ничего вокруг, когда вдруг тишину дома нарушила мелодия. Тонкая, нежная, кристально чистая — я сам поставил этот рингтон на её звонки и сообщения, чтобы даже в шуме школьных коридоров мгновенно узнавать её присутствие. Телефон на полированном дереве стола завибрировал, отзываясь низким гулом, и экран вспыхнул, заливая утренний полумрак зимнего утра холодным голубоватым светом. Сообщение от Хэйди.

"Гленн, привет! Всё в силе? Встречаемся около двенадцати у Айлин?"

Я смотрел на эти строчки, и каждое слово жгло глаза. Она ждёт. В груди что-то болезненно сжалось.

"Всё в силе?" Если бы она знала, какая сила тянула меня вчера к Бриттани, и какая — еще большая — заставила меня вовремя оттолкнуть её.

Я понимал, что не могу просто прийти и притвориться, что ничего не произошло. Не с ней. Хэйди пока не готова к большему Она... слишком хрупкая. При всём своём желании, я не хотел принуждать её к близости, не хотел, чтобы её первый раз был омрачён моим нетерпением или её собственным страхом. Я видел, как она вздрагивает от слишком резких движений, как она медлит, словно пробует воду ногой, прежде чем войти в поток. И я был готов ждать. И если я сейчас не скажу ей правду, а она потом узнает от сплетников — это убьет всё то хорошее, что возникло между нами.

Когда часы на стене бездушно отсчитали 11:40, я понял, что больше не могу находиться в четырех стенах. Эта тишина в доме начала давить на голову. Я натянул куртку и вышел на улицу. Морозный воздух обжег легкие, но это было приятно. Хоть какая-то реальность.

Дом Айлин стоял на самой окраине, там, где жилые кварталы уступали место густому заснеженному лесу. Высокие сосны, отяжелевшие от белых шапок, замерли, словно стражи у границы двух миров. Я поднялся по деревянным ступеням крыльца и едва успел протянуть руку к ручке, как дверь распахнулась.

На пороге стояла Хэйди

На ней был какой-то невероятно уютный, нежно-бежевый кардиган, а в светло-каштановых волосах запутался солнечный блик. Она выглядела такой домашней, такой... настоящей. В коридоре за её спиной горел мягкий свет, пахло яблоками и корицей.

— Гленн! Наконец-то! — Она шагнула навстречу, её лицо светилось нежностью, и она уже протянула руки, чтобы обнять меня за шею.

Я замер, чувствуя, как внутри всё заледенело. Я не мог позволить ей коснуться себя. Не сейчас.

— Привет, Звёздочка, — мой голос прозвучал так, будто я наглотался битого стекла.

Хэйди замерла. Её руки опустились, а в глазах мгновенно отразилась тревога. Из глубины коридора появилась Айлин с двумя кружками в руках. Она весело что-то говорила, но, взглянув на меня, тут же замолчала.

— Гленн? — Хэйди сделала шаг ближе, вглядываясь в моё лицо.

— Что случилось? Ты сам не свой. На тебе лица нет...

Я молчал, глядя на неё, и чувствовал себя последним подонком. Айлин, стоявшая чуть поодаль, перевела взгляд с меня на Хэйди. Она была умной девчонкой и сразу считала это тяжелое напряжение, которое я принес с собой с улицы. Ей не нужны были объяснения, мой взгляд, полный вины, сказал всё за меня.

— Знаете что, — быстро проговорила Айлин, ставя кружки на комод у входа.

— Я совсем забыла, мне нужно кое-что доработать, один проект, в общем, если что, я буду в гостиной.

Она коротко сжала плечо Хэйди, бросила на меня предупреждающий, взгляд и быстро исчезла в глубине дома.

Мы остались вдвоём в узком коридоре. Тишина леса за моей спиной и тепло дома перед глазами столкнулись в одной точке.

— Гленн, ты пугаешь меня, — прошептала Хэйди. Её голос дрожал.

— Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь.

Я глубоко вдохнул, чувствуя, как земля уходит из под ног.

Мы зашли в комнату Айлин. Хэйди села в кресло, закутавшись в свой кардиган, и посмотрела на меня так… ну, как она умеет. Ждала. А я застрял у двери, не зная, куда деть руки. В этой чистой комнате с гирляндами я чувствовал себя каким-то ненужным мусором, который занесли с улицы вместе с грязным снегом.

Я сделал шаг вперед, вглубь комнаты, но так и не решился сесть.

— Хэй... — я замялся, нервно переплетая пальцы.

— Помнишь, я говорил тебе, что собираюсь пойти на ту вечеринку? После матча. Ребята звали, и я... ну, я решил, что это будет правильно. Отметить победу со всеми.

Хэйди медленно кивнула. Она не сводила с меня глаз, и в их глубине я видел свое отражение — растерянного парня, который сам не знает, как начать этот разговор.

— Да, помню, — тихо ответила она.

Её голос был ровным, но я заметил, как она плотнее запахнула полы своего кардигана, словно внезапно почувствовала сквозняк, который я принес с собой с черного хода.

Я отвёл згляд в сторону окна. За стеклом ветви елей гнулись под тяжестью снега.

— Ну вообщем... потом туда пришла Бриттани.

— Бриттани? — тихо переспросила Хэйди.

— Гленн, это кто?

Я с силой провел рукой по волосам, пытаясь подобрать слова

— Да так… Бывшая. Мы встречались еще до того... до тебя.

Я наконец поднял на неё глаза. Хэйди слушала, вцепившись пальцами в ткань на коленях.

— Она подошла ко мне, мы говорили про игру. Я был на взводе, ну, понимаешь, победа, всё такое… еще выпил лишнего. А потом… она меня поцеловала.

Я замолчал, чувствуя, как внутри всё скручивается.

— И самое хреновое, Хэй… я не сразу её оттолкнул. Тупанул. На какую-то секунду я как будто… я ответил ей. Сразу потом пришел в себя, ушел оттуда, но эта секунда… блин, она у меня из головы не выходит. Чувствую себя последним уродом.

В комнате стало так тихо, что было слышно, как часы тикают на столе. Хэйди опустила голову, и я перестал видеть её глаза. Это было хуже всего.

— Я не хочу тебе врать, — выдавил я, чувствуя, что меня сейчас просто размажет.

— Ты для меня… ты единственное нормальное, что у меня есть. И если я сейчас промолчу, то всё, что между нами — это будет фальшивка. Так что… если ты сейчас скажешь, чтобы я свалил и больше не подходил к тебе… я пойму. Честно. Я не хотел тебя обидеть, Хэй. Просто я, походу, ещё тот придурок, который всё портит.

Я замолчал, переводя дыхание, и стал ждать, что она скажет. Казалось, если Хэйди сейчас укажет мне на дверь, я просто перестану существовать.

От лица Гленна

В комнате стало так тихо, что я слышал собственное рваное дыхание. Хэйди сидела неподвижно, глядя на свои ладони. Я ждал, что она укажет на дверь, скажет, что я такой же, как все эти придурки из школы, и на этом всё закончится. Мой страх был почти осязаемым — я реально боялся, что прямо сейчас она просто вычеркнет меня из своей жизни.

— Значит, ты ответил ей? — тихо спросила она, наконец подняв глаза.

Я сглотнул ком в горле. Врать было нельзя.

— На секунду. Да. Как будто... я не знаю, Хэй. Старая привычка или просто тупость. Но как только я понял, что происходит — мне стало тошно. Я сразу её оттолкнул. Клянусь, я в ту же минуту хотел смыть это с себя.

Хэйди медленно встала и подошла ко мне — не быстро, давая мне время осознать всё — и остановилась совсем рядом. Я не шевелился, боясь даже дышать в её сторону.

— Знаешь... — начала она, и её голос был удивительно спокойным.

— Другой парень на твоем месте просто бы промолчал. Или наплёл бы, что она сама на него запрыгнула, а он не успел ничего сделать. А ты пришёл сюда и сам всё рассказал.

Я перевёл взгляд на свои руки, потом снова на неё. В горле пересохло.

​— Не хочу врать тебе, — выдавил я, и мой голос прозвучал как-то хрипло, по-чужому.

— Я и так облажался, Хэй. Но если бы я промолчал и притворился, что всё нормально... я бы чувствовал себя последним куском дерьма каждый раз, когда ты мне улыбаешь. Если ты сейчас скажешь уходить — я уйду. Я заслужил.

Хэйди посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, словно взвешивая мои слова. А потом она сделала то, чего я совсем не ожидал — она взяла меня за руку. Её ладонь была теплой, а моя — ледяной.

—Ты ненормальный, Гленн, — грустно улыбнулась она.

Она чуть сжала мои пальцы.

— Мне... неприятно, не буду врать. Но я ценю, что ты не сделал из меня дурочку, которая узнает всё последней.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то, что было натянуто до предела, наконец лопается. Я притянул её к себе, зарываясь лицом в её волосы, пахнущие домом и спокойствием.

— Я не подведу тебя больше, Звёздочка— прошептал я.

— Никогда.

— Я знаю, — ответила она, прижимаясь ко мне.

* * *

От лица Хэйди

Это была точка невозврата. Я давно понимала, что это произойдет, но, как и во всём в своей жизни, до последнего надеялась на чудо. Моя жизнь всегда была похожа на попытку пройти по тонкому канату: на одном конце — любовь к родителям и благодарность за то, что они буквально вытащили меня из бесконечных болезней, а на другом — отчаянная потребность просто дышать. Без их присмотра, без градусников, без отчетов за каждую минуту.

Я видела, как сгущаются тучи. Каждое моё "задержалась в библиотеке" или "зашла к Айлин" отзывалось внутри тупой тревогой. Я знала характер отца: он не умел просто любить, он должен был охранять свою территорию. И для моих родителей Гленн был воплощением всего того хаоса, от которого меня так яростно защищали.

Я чувствовала, что долго скрывать наше "мы" не получится. Наш городок слишком тесен, а взгляды, которые мы бросали друг на друга в школьных коридорах, были слишком яркими, наши короткие прикосновения и поцелуи слишком заметными. В глубине души я даже ждала этого финала. Устала бояться каждого звонка, устала прятать глаза.

На парковке за супермаркетом было почти безлюдно. Это место являлось своего рода тупиком: с одной стороны — глухая стена магазина, с другой — старый забор, закрывающий територию заброшенного склада.Тусклые фонари, висевшие над служебным входом, едва пробивали темноту, окрашивая снег в грязновато-янтарный цвет. Здесь он не был таким чистым, как в центре, но под светом ламп всё равно искрился, точно рассыпанные бриллианты.

Мы специально сделали крюк, пройдя от школы через два квартала, чтобы подольше не прощаться. Морозный воздух щипал лицо, и я прятала нос в шарф, слушая, как поскрипывает снег под нашими ногами.

Гленн остановился, повернувшись ко мне. В этом полумраке он выглядел как-то по-новому, взрослее. Пар от его дыхания смешивался с падающими снежинками, а взгляд был тяжелым и нежным одновременно.

— Замерзла? — тихо спросил он, протягивая руку, чтобы поправить мой выбившийся локон. Его руки были тёплыми даже на морозе.

Я покачала головой, хотя пальцы на ногах уже начало покалывать. В тот момент мне было всё равно. Я просто шагнула к нему, сокращая те немногие сантиметры, что нас разделяли. Всего один поцелуй — быстрый, дерзкий, со вкусом холода и адреналина. Нам казалось, что эта глухая улица — наш личный бункер, где правила моих родителей не действуют.

Но я вздрогнула и резко отстранилась, когда тишину нарушил звук мотора. Из-за угла магазина медленно, почти бесшумно выехал знакомый серебристый универсал. Машина миссис Гейбл, нашей соседки, притормозила всего на секунду, но этого хватило: свет её фар на мгновение выхватил нас из темноты, как злоумышленников 1на месте преступления. Я увидела её лицо за лобовым стеклом — плотно сжатые губы, во взгляде явное осуждение.

Она не просигналила, не остановилась, чтобы поздороваться. Она просто поехала дальше, увозя с собой наш секрет, который уже через полчаса перестанет быть таковым.

* * *

В гостиной всё еще пахло хвоей от рождественской ели и свежезаваренным чаем, но атмосфера была ледяной. Отец стоял у камина, его лицо казалось высеченным из камня, а в глазах полыхал гнев, который он даже не пытался скрыть. Мама сидела в кресле, нервно сжимая платок.

— Значит, миссис Гейбл не ошиблась? — голос отца гремел, отражаясь от стен, как раскат грома.

— Ты целуешься по углам с парнем, который завтра окажется за решеткой или в канаве? Мы запрещаем тебе видеться с ним, Хэйди. Слышишь? Мы оберегали тебя, дрожали над каждым твоим вздохом не для того, чтобы ты пустила свою жизнь под откос с первым встречным хулиганом!

Мама посмотрела на меня с такой невыносимой жалостью, что мне захотелось зажмуриться.

— Дорогая, папа прав, — тихо добавила она.

— Ты не понимаешь, он же опасен. Ты такая хрупкая, ты столько болела... Он просто разрушит тебя.

Я стояла посреди комнаты. Внутри меня всё дрожало, но внешне я была спокойна. Я не плакала. Я даже не повышала голос. Я чувствовала, как во мне борются любовь к родителям и желание оберегать наш с Гленном хрупкий мир нежности.

— Папа, — мой голос прозвучал негромко, но он мгновенно перерезал крик отца.

— Я ценю всё, что вы для меня сделали. Я правда люблю вас. Но вы путаете любовь с владением.

Отец вдруг замолчал, и эта тишина была страшнее любого крика. Он медленно сократил расстояние между нами, в его глазах была ледяная уверенность в своей правоте.

— Ты хочешь говорить со мной в таком тоне? —он понизил голос, что было признаком большого гнева

—После всего, что мы в тебя вложили? Послушай меня очень внимательно, Хэйди. Если ты сделаешь еще хоть один шаг в сторону этого парня, ты можешь забыть об оплате колледжа. Ты можешь забыть о машине...

— И о доме? — я закончила за него так обыденно, будто мы обсуждали погоду.

— Я знаю. Ты всегда говорил, что в этом доме живут по твоим правилам.

Я медленно обвела взглядом гостиную — уютные шторы, фотографии в рамках, мягкий ковер. Место, которое было моей крепостью и моей тюрьмой одновременно.

— Я выбрала Гленна не потому, что я глупая или хочу вам насолить, — сказала я, глядя отцу прямо в глаза.

— Я выбрала его, потому что он видит во мне человека. Личность. А не проект, который нужно контролировать двадцать четыре часа в сутки.

Я развернулась и пошла к лестнице. Сердце колотилось где-то в горле, но я должна была держаться.

— Куда ты?! — вопрос отца догнал меня.

— Собирать вещи, — бросила я, не оборачиваясь.

— Я поживу у Айлин. А если вы решите, что ваша гордость и страхи важнее дочери — что ж, это будет ваш выбор. Мой выбор остается прежним.