Эхо моей боли (гет)

Я так больше не могу. Это так невыносимо больно — любить...

Я ненавижу себя за это чувство, которое не могу контролировать. Отключить эмоции сейчас труднее, чем когда-либо. Я не могу просто взять и разлюбить его. Он, словно навязчивая мелодия, лезет в голову всегда. Отключить эмоции не значит перестать думать, и я знала, что спустя пару дней они [эмоции] обязательно вернутся, чтобы вновь терзать меня.

А ведь ещё нужно не показывать ему этого... Да я бы всё отдала, лишь бы мы начали общаться, как раньше. По-на-стоя-ще-му. Без рофла.

Раньше наши вечерние звонки были спасением и пыткой одновременно.

— Что это был за звук? — спрашивал он, вырывая меня из оцепенения.

— Не обращай внимания, это я так...

— Что "так"?

— На синтезаторе играю, — отвечала я, стараясь придать голосу максимально безразличный тон.

— Сыграй ещё раз.

И музыка, словно под гипнозом, лилась из-под пальцев сама собой. Я, не зная нот, играла как чувствовала, и всё равно получалось, мягко говоря, не очень.

— Как красиво, — мягко тянул он.

— Не ври мне, — парировала я, но в душе уже расцветала улыбка. Глупая, счастливая улыбка от этого так называемого «комплимента», ведь он мне нравился... Я некоторое время даже думала, что у меня нездоровая привязанность. Правда сказать, я и сейчас так думаю...

— Раз ты думаешь, что я вру, тогда перестань улыбаться...

Так мог продолжаться наш диалог часами. Он наигрывал что-то на гитаре, а я, сидевшая вначале разговора за синтезатором, незаметно для себя перебиралась на диван, уже с гитарой в руках. Так мы проводили каждый вечер, на протяжении длительного, неопределённого времени, погружённые в наш собственный мир звуков и полунамёков.

Даже когда у меня было отвратительное настроение, он находил способ дотянуться.

— Алло, — донёсся мой на тот момент любимый голос, в котором звенела улыбка, слышимая даже через телефонную трубку.

— Алло, — отвечала я нехотя, сквозь стиснутые зубы. И сейчас мне совершенно непонятно, как он так легко игнорировал мой тон, который так и говорил сам за себя: "Бесишь, отвали".

— Что случилось, солнце?..

И с этого простого вопроса моё настроение начинало улучшаться. Разговор закручивался сам собой, мы болтали обо всём подряд: чем занимались после школы, выучили ли что-то новенькое на гитаре или на синтезаторе, как у обоих дела на тренировке. Много было подобных, обыденных вопросов, но один из них мне запомнился надолго. Один, что стал предвестником всего хаоса.

— А кто тебе нравится?

Ах да, я совсем забыла рассказать читателю о главных героях. Как же можно погружаться в историю, не зная тех, чьи сердца бьются на её страницах?

Ей было около тринадцати. Сквозь водопад густых, каштановых волос проглядывало бледное, словно утренняя роза, лицо, а из-под длинных ресниц мерцали два глубоких зелёных озера — её глаза, полные внимательности и иногда скрытой печали.

Рита, или просто Ри, — круглая отличница, всегда и во всем преуспевающая, главный активист школы. В любую минуту она готова была протянуть руку помощи кому угодно — будь то одноклассник, заблудившийся в коридорах, или случайный прохожий на улице.

Как стало ясно из первой главы, она играет на гитаре и синтезаторе, но этому стоит дать небольшое уточнение: она — самоучка, и, несмотря на отсутствие формального образования, преуспевает в своих занятиях, чувствуя музыку каждой клеточкой. Также Ри профессионально занимается танцами в самых разных направлениях. Она одинаково страстно любит и русский народный танец, и экспрессивный хип-хоп, и текучий контемп, и многое другое, что заставляет тело двигаться в ритм души.

Еще одно из её увлечений — чтение. Она поглощает книги разного рода: от головокружительных фэнтези до пронзительных любовных романов и держащих в напряжении психологических триллеров. О ней нельзя сказать ничего плохого, и о её бесчисленных хороших сторонах можно рассуждать ещё долго, но пора переходить к его описанию.

В свои четырнадцать он уже был высок, а его фигура казалась выточенной — под кожей угадывались мышцы, но они были символом скорее природной силы и ловкости, чем грубой мощи. Каштановые, чуть растрёпанные волосы, всегда падающие на лоб, и внимательные глаза, словно два светлых орешка, делали его похожим на молодого лесного зверя — стремительного и немного дикого.

Габриель, для друзей просто Габи, — в учебе он не преуспевает, предпочитая не выделяться. Лишь бы нигде не участвовать, его девиз. Но он, как и Ри, человек читающий, а значит, их вкусы во многом совпадают. Именно Ри привила ему любовь к танцам, открыв для него мир движения и ритма. Танцевать вместе — вот что у них получалось лучше, чем у большинства, словно они были созданы для этого. Габи занимается спортом, что придаёт ему уверенности во всем остальном, делая его движения отточенными и точными.

А ещё он пел так, что хотелось замереть и слушать, слушать до бесконечности... Его голос, полный нежности и скрытой силы, переплетался с нежными звуками гитары, создавая что-то поистине волшебное. С каждым прикосновением его сильных рук к гитаре струны начинали петь под его пальцами, и пение это было такое, которое в обыденности называют "волшебным", но тут это слово не подходит. Тут нужно что-то более превосходящее, что-то, что касалось самых глубин души.

Они учатся в одном классе и знакомы буквально с пелёнок.

Всю жизнь они состояли в тёплых, неразрывных отношениях. Долгое время между ними пробегала искра, едва уловимая, но ощутимая, которую они оба усердно не замечали, боясь спугнуть хрупкий баланс.

Один момент изменил всё...

День был… просто вторник. Обыкновенный, как все октябрьские дни, с моросящим дождем за окном, который делал школьный двор серым и невзрачным. В нашем классе музыки царила привычная расслабленность — не строгая математика, можно и помечтать. Я, одиннадцатилетняя Ри, как всегда, чуть сутулилась за партой, увлеченно разглядывая капли, стекающие по стеклу. Мои каштановые волосы, наверное, совсем растрепались от сырости, а зеленые глаза, обычно полные любопытства, сегодня выглядели такими же скучающими, как и мое настроение. На фоне моей бледной кожи все это казалось еще более унылым.

Габи... Габи был просто Габи. Мой одноклассник. Мой друг, с которым я обменивалась карточками покемонов, списывала домашку по истории, а иногда мы даже строили шалаши на заднем дворе школы. Ему двенадцать, он был выше меня, с длинными, чуть неуклюжими руками и ногами, как это бывает у всех мальчишек, которые быстро растут. Мускулов у него еще никаких не было, конечно, но он был симпатичный. Он был просто частью моего мира, как и остальные ребята.

Сегодня учительница музыки, Ирина Сергеевна, объявила: "А сейчас... кто хотел бы сегодня сыграть? Габриэль, может быть, ты?"

Габи, сидевший впереди, неторопливо поднялся. На нем был простой клетчатый свитер, а его высокая, еще тонкая фигура казалась немного неуклюжей, но в то же время какой-то... милой. Он прошел к учительскому столу, взял свою гитару — такую же, как у всех, кто ходил на кружок, слегка потертую. Я ожидала чего-то привычного: какую-нибудь песню, которую мы уже разбирали, или, может быть, детскую мелодию.

Но когда его пальцы, еще не совсем сильные, но уже такие ловкие, легли на струны, воздух в классе изменился. Мелодия была простой, но удивительно нежной. А когда он запел...

Его голос был еще совсем мальчишеским, но уже таким чистым и звонким, что казалось, он проникает прямо под кожу. Он пел о какой-то сказке, о далеких странах, и в его голосе было столько искренности, что каждое слово звучало по-особенному. Габи обычно был довольно сдержан, но сейчас его карие глаза, обычно спокойные и дружелюбные, были чуть прищурены, а на лице играла легкая, почти неуловимая улыбка. Он был полностью погружен в музыку.

Я поймала себя на том, что не отрываю от него взгляда. Я видела, как двигались его еще детские пальцы по грифу, как дрожала струна под его большим пальцем, как играли блики в его каштановых волосах. Мои зеленые глаза, обычно спокойные, сейчас были распахнуты и полны какого-то нового, непонятного мне самой чувства. Этот парень, которого я знала как друга, с которым делила мороженое и секреты, вдруг открылся совершенно с другой, невероятной стороны. Он был не просто Габи. Он был… волшебным.

Когда песня закончилась, в классе повисла тишина, затем раздались аплодисменты. Габи слегка смущенно улыбнулся, поблагодарил и вернулся на место. В этот момент его взгляд снова скользнул по классу и задержался на мне. Наши глаза встретились. Это был не дружеский взгляд, не взгляд одноклассника. В нем было что-то новое — легкая искорка, понимание. И мне показалось, что он уловил в моих зеленых глазах не просто аплодисменты, а неподдельное восхищение и, возможно, легкую растерянность.

После урока я шла по коридору, прижимая учебники к груди. Мир вокруг казался другим. Цвета стали ярче, звуки — четче, а сердце колотилось, словно маленькая, пойманная птица. Проходя мимо открытой двери музыкального класса, я услышала знакомые, тихие аккорды. Он сидел там, один, тихо перебирая струны.

Я остановилась. Не знала, что сказать. Он поднял голову, и наши взгляды снова встретились. На этот раз дольше. Он улыбнулся. Это была та самая, легкая, искренняя улыбка, которую я видела во время песни, но теперь она была направлена только мне.

"Привет, Ри," — сказал он. Его голос был таким же приятным и звонким, как и в песне.

"П-привет, Габи," — прошептала я, чувствуя, как мои щеки заливает предательский румянец.

Именно в этот момент, в обыкновенный октябрьский вторник, под тихие звуки гитары в школьном коридоре, что-то изменилось. Моя дружба с Габи, казалось, превратилась во что-то большее, во что-то совсем новое. Я влюбилась. Это было так неожиданно, так волнующе и совершенно прекрасно. Дождь за окном продолжал моросить, но для меня весь мир вдруг засиял совсем другими красками. И я очень, очень надеялась, что для него тоже.

Я рассказала Кире — моей лучшей подруге — о том, что случилось, о своих чувствах. И ее реакция оказалась слегка неожиданной для меня...

— Ну смотри, мы же в пятом классе, может это просто симпатия? — начала Кира, пытаясь остудить мой пыл. — Ну вот чем он тебе нравится?

— Всем, — выдохнула я, уверенная в своем ответе.

— Ну все так говорят, — не сдавалась она. — Скажи, чем именно.

Тут я почувствовала, что Кира обесценивает мои чувства, хотя, возможно, сама того не понимала. Читатель, конечно, скажет: "Кира права, не может быть никаких серьёзных чувств в пятом классе, когда тебе всего одиннадцать!" — но мои чувства были! И были они настолько обширны, настолько сильны, что захлестывали меня с головой. Такого со мной не случалось никогда прежде. Я была готова обнять весь мир, понимая, что во мне есть такое светлое и прекрасное чувство — настоящая любовь! Мне хотелось петь каждую секунду, ведь как раз с пения, с музыки, и появилось это чувство. Хотелось сказать ему об этом, хотелось получить взаимный ответ, хотелось... да, в общем-то, много чего мне тогда хотелось, и эти желания были самыми искренними.

Я пыталась убедить Киру в правдивости и полноте своих чувств, объяснить, что ничего такого нет в том, что мне всего одиннадцать. Но она стояла на своём:

— Ри, одумайся. Из этого твоего Габи ничего хорошего в дальнейшем не получится, и даже если вы будете вместе, ты будешь несчастна! — её голос звенел от негодования. — А по поводу того, что ты хочешь признаться ему, то даже не думай! Он будет считать, что ты навязываешься, а представляешь, если это не взаимно? Ты будешь ходить грустная, может даже будешь плакать... Да я ему табло снесу, если он тебя обидит!

— Кир, успокойся, — я попыталась её урезонить. — Не обидит. И не думаю, что он будет считать меня навязчивой, если я ему признаюсь. Если это всё-таки не взаимно, мы просто останемся друзьями, но, возможно, станем чуть ближе.

И я действительно так считала... считала, что он не обидит, что будет продолжать дружить, зная, что нравится мне. И, в конечном итоге, всё сложилось... не так, как я ожидала, но сложилось.

Я долго утаивала свои чувства от него, пыталась не смотреть, когда он играл на гитаре, а он был таким красивым... карие, задумчивые глаза бегали по ладам, а длинные пальцы, словно зачарованные, гладили струны. Струны послушно отзывались, делали то, что он хотел, и таким красивым выходил голос его гитары в аккомпанементе с его собственным голосом... бархат его голоса ласкал уши, проникая в самое сердце. Не думаю, что я одна была той, которая заслушивалась голосом мальчика, так преуспевающего в музыкальном кружке. Не слушать, когда он играет и поёт, было невозможно. Каждая девочка слушала и восхищалась. Даже девочки старше его самого засматривались на его задумчивые глаза, слегка растрёпанные волосы и эти длинные, ловкие пальцы, ласкающие струны. И я так ревновала в эти моменты... когда он ради шутки подмигивал им, у меня внутри всё просто взрывалось от злости и отчаяния! Я не могла смотреть на это и на некоторое время прекратила занятия в кружке. А потом и вовсе перестала там заниматься, надеясь, что расстояние поможет.

Я начала сама учиться играть на гитаре, и получалось гораздо лучше, чем во время моих занятий в школе. Это отвлекало меня на время, служило убежищем. Но однажды, когда я взяла гитару в руки и начала играть что-то, мне это очень напомнило ту самую мелодию, под которую он пел о сказке, о дальних краях, о том, что только он мог сделать таким волшебным. Так я вспомнила и о нём... вспомнила, что любила. По правде сказать, я и не забыла до конца, ведь прошло всего пару месяцев. И вот, через неделю после того, как эта мелодия вновь оживила в моей памяти его образ, произошла не очень приятная вещь...

Мы как всегда остались с одноклассниками после уроков. Был обычный декабрьский день, пятница. Мелкий снег, кружась, падал на землю, оседая пушистой шапкой на крышах домов и окнах школы. Деревья, уже покрытые инеем, постепенно скрывались под свежим покровом. На улице было холодно, начинало темнеть, и в такие моменты в школе становилось как-то по-особенному уютно. Из каких-то классов доносились звуки гитары, где-то кто-то просто разговаривал. В других кабинетах слышались песни из колонок... Наш класс в тот день был с колонками. Мы слушали музыку, пили чай, болтали о прошедшем дне, делясь планами на вечер. Я, как обычно, старалась не смотреть на Габи, отводила взгляд от его чуть растрёпанных волос, от уставшего, но всегда живого взгляда, от его улыбки, что заставляла меня краснеть.

— Ри, хватит отводить взгляд, что случилось у тебя? — его голос прозвучал так близко, так участливо, что я вздрогнула.

Предательский румянец тут же окрасил моё бледное, словно фарфоровое, лицо. Это была неловкость, чистая, обжигающая. Я впервые испытала её так остро, так всеобъемлюще, перед столь важным для меня человеком.

— Н-ничего не случилось, с чего ты взял? — Я начала нервно теребить выбившийся из косы локон, пытаясь хоть как-то занять руки.

— Ри, успокойся. Если что-то случилось, ты же знаешь, ты всегда можешь рассказать мне. Я поддержу, — сказал он с нежной теплотой в голосе и лёгкой улыбкой на лице. Но улыбка эта... он словно не понимал всей глубины того, что со мной происходит. Действительно, можно было подумать, что что-то произошло. Но ведь правда же произошло... только как, как ему об этом сказать?..

Он подсел рядом, и его рука легко легла мне на плечи, притягивая в нежное объятие. Бабочки тогда взмыли в моём животе, кружась в безумном танце. Это было настолько ново для меня, настолько непривычно, что от этого объятия всё будто остановилось: стрелки часов, тикающих в углу класса, лёгкий снег за окном, шорохи и смех в коридорах. Звуки в классе затихли, и все мысли были только о нём... Сердце забилось сильнее, стуча в ушах, и, по-моему, он даже почувствовал это. Я ощущала, как все взгляды в классе устремились на нас, но мне было всё равно.

И тут я услышала то, чего подсознательно хотела, но в то же время и опасалась больше всего:

— А я кое-что знаю, — сказал Габи, и его голос был тихим, почти таинственным.

— И что же ты знаешь? — спросила я с натянутой, ироничной улыбкой на моём побледневшем лице. Не думаю, что мои глаза отражали хоть каплю искренности.

— Знаю, кто тебе нравится.

Кровь застыла в жилах, а моё лицо стало бледнее, чем обычно, приобретя оттенок слоновой кости. Сначала кровь отлила от него, оставляя холод, а потом я почувствовала сильный, обжигающий прилив. Я покраснела до корней волос, до кончиков ушей. Это было всё. Мой мир рухнул.

Я выбежала из класса, почти не разбирая дороги, и спряталась под лестницей, в самом тёмном и укромном углу. Мне было так стыдно, так невыносимо стыдно. Я думала, что он теперь действительно считает меня навязчивой, думает, что я идиотка, раз влюбилась в таком возрасте. Или так же, как и Кира, не верит, что мои чувства настоящие, что мне нравится всего лишь его внешность, а не он сам.

Через несколько минут за мной пришла Кира:

— Ты чего убежала? — спросила она, осторожно присаживаясь рядом. — Вдруг он не знает, а просто так сказал? Хотел проверить?

— Мне стыдно перед ним... — прошептала я, голос дрожал. — Как я ему теперь буду в глаза смотреть? Я предала нашу дружбу, влюбившись в него.

— Ну, если он это сказал, чтобы проверить свою теорию: что ты любишь его, — задумчиво произнесла Кира, — то теперь он знает наверняка.

Слёзы начали подступать к глазам, горькие, обжигающие. И это были слёзы не горя, не боли, не счастья. Это были слёзы от невыносимого, всепоглощающего стыда. Пульс застучал в ушах, заглушая все остальные звуки мира.

Кира взяла меня под руку, успокоила, погладив по спине, и повела обратно в класс, где сидел Габи.

— Ри, что не так? — Спросил он с искренним беспокойством, как только я оказалась у своей парты. Но я не могла тогда объяснить ему ни слова, и, стараясь не смотреть ему в глаза, сбивчиво ответила:

— Всё хорошо. Я пошла домой. Пока.

Теперь я стояла у своей парты, и каждый нерв в моем теле кричал от напряжения. Я чувствовала, как все в классе не сводят с меня глаз. Их взгляды, любопытные, сочувствующие, ожидающие — давили со всех сторон, словно физическая тяжесть. Но самым невыносимым было ощущение его присутствия. Присутствия Габи. Я не смела поднять головы, не смела встретиться с ним взглядом, потому что знала, что увижу в них. Мои руки, словно чужие, лихорадочно запихивали учебники в портфель, пытаясь ухватиться за любую мелочь, за любое движение, лишь бы не оставаться неподвижной, не стоять под перекрестным огнём их взглядов. Мой единственный план состоял в том, чтобы собрать вещи максимально быстро, сжаться как можно сильнее, стать как можно незаметнее, и выскользнуть из класса, так и не посмотрев в его глаза. Глаза, в которых, я знала, теперь отражалось знание моей глупой, отчаянной, невыносимой любви к нему. Стыд обжигал меня изнутри, не давая дышать, и я просто хотела провалиться сквозь землю.

Я вышла из школы. Шла, просто шла, чувствуя как пульс колотится в висках, сгорая со стыда. Мне казалось, что каждый фонарный столб смотрит на меня с осуждением. Холодный воздух остужал разгорячённое лицо, но жар внутри не утихал. Внезапно, сквозь шум собственной крови в ушах, я уловила звук. Шаги. Настойчивые, ускоряющиеся. Это не могли быть просто шаги, я знала этот ритм, знала, кому они принадлежат. Я не могла обернуться зная, просто зная это. Каждый удар его ботинок о тротуар казался ударом по моему, и без того растерзанному, сердцу.

Я сбавила темп, ожидая, что он догонит меня. И он догнал. Он резко ухватил меня за плечо, разворачивая. На его лице не было ни тени обычной усмешки и беззаботности, как и в голосе:

— Это правда? — он был таким серьезным, что я почувствовала, как весь воздух выбило из моих лёгких. Этот вопрос повисший между нами, был тяжелее любого осуждения. Я не знала, что ему ответить, в горле пересохло. Я застыла. Его рука всё сильнее сжимала ткань куртки, пальцы, казалось, впивались в кожу, заставляя меня вздрогнуть. Его голос вдруг резко изменился. Он стал громче, жестче, с нотками отчаяния, смешанного с требованием:

— Рита, это правда?! — выкрикнул он. От звука моего имени, произнесенного с такой силой, меня пронзило насквозь. Это был уже не вопрос, а приказ, не терпящий промедления. Моё тело онемело, я не могла пошевелиться, чувствуя, как хватка его руки давит, а страх парализует каждую клеточку моего тела, сдавливает горло.

Я попыталась кивнуть, но голова почти не слушалась. Тогда из моей груди вырвался звук, негромкий, но отчетливый.

— Д-да, — хрипло выговорила я, и сама поразилась, насколько чужим и сломанным прозвучал мой голос. Он был хриплым, надтреснутым, словно я неделю кричала.

В тот же миг напряжение в его руке спало. Хватка на плече ослабла, и вместо неё я почувствовала, как меня бережно, но крепко обнимают. Моё лицо уткнулось в его грудь, ощущая тепло куртки и запах, такой знакомый, такой родной.

— Тихо-тихо, не переживай, — прошептал Габи, и в его голосе больше не было ни капли прежней жёсткости, только нежность и что-то, отчего моё собственное сердце начало колотиться с новой силой. Его слова обволакивали, как тёплый плед.

И тут я заплакала. Не от страха уже, не от стыда, а от какой-то невероятной смеси облегчения, недоумения и странной, тихой радости, которая пронзила меня до самого сердца. Слезы текли сами собой, без причины, словно прорвалась плотина, сдерживавшая слишком много эмоций сразу. Я чувствовала, как его рука скользнула по моей спине, а затем нежно зарылась в волосы на затылке, успокаивающе поглаживая. Его голос, действительно, был таким умиротворяющим, что казалось, он способен развеять все страхи.

Гора свалилась с плеч. Словно тяжелая плита, давившая на грудь, рухнула, и я наконец-то смогла вдохнуть полной грудью. В ту секунду, когда его голос смягчился, а руки обняли меня, я почувствовала такое облегчение, что голова закружилась. Я даже подумала сквозь слезы: 'А я говорила!' — адресуя эту фразу невидимой Кире, которая убеждала меня, что не будет такого развития событий, что Габи перестанет дружить со мной, будет считать меня глупенькой маленькой девочкой. Ощущение тепла, невероятного, всеобъемлющего, того, что меня не осудят, окутало меня с головой. Мне стало так уютно в его объятиях, так безопасно, что я просто хотела остаться там навсегда.

Но жизнь не стоит на месте, и даже самые сильные эмоции не могут остановить время. Момент, который казался вечностью, уже становился неловким. Слишком долго мы стояли посреди улицы, крепко обнимаясь. Мимо нас уже проходили люди — школьники, спешащие домой, взрослые с покупками — и я чувствовала, как их взгляды скользят по нам, задерживаясь на пару секунд. Наверное, они думали: 'такие маленькие, а уже обнимаются'. Сейчас, вспоминая это, мне кажется, это действительно было глупо. Обниматься с другом, которому ты только что призналась в любви, посреди бела дня, когда весь твой мир трещит по швам.

Конечно, в тот момент, прижавшись к нему, я так сильно хотела спросить: 'Взаимно ли это? Ты… ты тоже?' Но эта мысль мелькнула и тут же испарилась, слишком абсурдная для такого момента. Я понимала. Он успокаивал меня, потому что видел, что мне было плохо, что я плакала. Он был другом. Просто другом, который не мог оставить меня в таком состоянии.

Его объятия ослабли, нежность на его лице стала более привычной, дружеской, а хватка на моих волосах сменилась легким поглаживанием по плечу. Он аккуратно отстранил меня, и мы продолжили стоять на улице, но уже на небольшом расстоянии друг от друга. Наш разговор завязался сам собой, возвращаясь к каким-то обыденным вещам, но я чувствовала, как под этой привычной поверхностью течет нечто новое. Наша дружба не разрушилась; она не только выдержала, но и стала крепче, чем раньше, словно закалилась в огне моих слов и его понимания.

Так пролетела неделя… месяц, полгода, год. Я уже не помню, сколько точно времени прошло с того дня, сколько прошло с момента, когда я сказала ‘да’ хриплым голосом, и он обнял меня. Но я точно знаю, что прошло явно больше года.

Конечно, никто из нас не говорил больше о том дне, но мы и не забыли про то, что было больше года назад в тот зимний день, когда мир перевернулся и больше не стал прежним.

Жизнь потекла своим чередом, вопреки всем ожиданиям Киры, которая, наверное, уже успела нарисовать в голове целую драму с несчастной любовью и разбитыми сердцами. Я не ограничивала себя в отношениях, ведь мои чувства к Габи постепенно, незаметно для меня самой, утихли, превратившись во что-то спокойное, теплое и по-настоящему дружеское.

За это время я даже успела повстречаться с одним парнем несколько месяцев, прежде чем мы поняли, что нам не по пути, но это уже совсем другая история.

И вот, одним солнечным днем, когда мы, как обычно после уроков, сидели на скамейке в парке возле школы, обсуждая чей-то новый музыкальный альбом, Габи вдруг повернулся ко мне. На его лице играла легкая, заинтересованная улыбка, а глаза, обычно такие проницательные, сейчас были весёлыми, полными игривого любопытства:

— Так кто тебе всё-таки нравится? — беззаботно спросил он, и в его голосе не было ни тени прежней напряжённости, только легкий подкол. Мне потребовалось мгновение, чтобы понять, что он имеет в виду. И когда я поняла, то улыбнулась ему в ответ — искренне и совершенно свободно:

— А я сама не знаю.

И мой ответ был действительно правдив, я не знала, кто мне тогда нравился. Габи был лучшим другом, к которому, казалось, я ничего не испытывала кроме дружеской теплоты, которая согревала изнутри. Тот парень, с которым я разошлась пару недель назад вызывал только отвращение при воспоминании о нём. Из всех моих знакомых парней в моем вкусе был только Габи, и теоретически только в него я и могла влюбиться, но к нему, как и сказала ранее, я испытывала только дружеские тёплые чувства. И я вовсе не сожалела об этом. Мне было хорошо проводить с ним время после школы. Мы продолжали болтать обо всём, слушать музыку, дуэтом играть на гитарах и петь, а не так давно мы попробовали потанцевать вместе. Нам обоим понравилось, мы влились в танец и получилось очень красиво и с душой. Танцы сделали наше с ним свободное время еще интереснее и насыщеннее. Так летели недели.

Мы вместе отмечали мой день рождения, что вполне логично. Конечно, были и другие мои друзья там, помимо Габи, но именно с ним было веселее всего. Мы шутили, смеялись. Он играл мне на гитаре. В общем хорошо мы провели тот мой день рождения. Наверное, он был лучшим из всех, что были.

Однажды мы попробовали выступить на концерте с танцем, который мы вместе ставили. Это было весело.

Тот день не отличался от других ничем. Обычная пятница в начале марта. После уроков мы как обычно собрались и вместе пошли домой. По дороге мы болтали о том, что будем делать сегодня после школы, какие у нас планы на выходные

У меня на сегодня планировалась тренировка. Перед концертом нам нужно было почистить танец, сделать так, чтобы всё было безупречно, ведь приезжает какое-то начальство — я точно не знала, кто именно, но всё равно немного переживала. Я сообщила об этом Габи, и меня вдруг посетила мысль.

— А ты не хочешь попробовать потанцевать сегодня? Или на выходных? — спросила я, не ожидая, что он согласится. Ведь жил он очень неблизко от клуба, где проходили тренировки. Однако он легко кивнул:

— Почему бы и нет? Звучит интересно.

В тот же день, после моей основной тренировки с коллективом, мы с Габи начали пробовать что-то станцевать. Для первого раза получилось неплохо. Нам было весело: я пару раз наступила ему на ногу, а он в свою очередь несколько раз ронял меня во время поддержки, заливаясь смехом. В ту пятницу, можно сказать, мы просто развлекались, но на выходных всё стало серьёзнее. Мы действительно взялись за постановку танца, и получалось весьма неплохо. К концу следующей недели танец уже был готов. Мало того, ведь он также был идеален в плане чистоты движений. Уже не было никакой путаницы, никто из нас не забывал движения, мы не наступали друг другу на ноги.

Подошёл день концерта. Мы готовились за кулисами, в груди таилось лишь лёгкое, приятное волнение.

В других же коллективах царила настоящая паника. Они бегали из одной кулисы в другую, не зная откуда выходить на номер, стараясь не шуметь, но не выходило, ведь они не могли успокоиться и собраться.

Наконец, подошёл наш выход на сцену. Мы спокойно вышли и встали в позу. Танец начался легко, музыка текла, движения лились сами собой. Мы и сами не заметили, как пролетели эти две минуты танца, а мы уже стояли в конечной позе под светом софитов. Когда мы ушли за кулисы, там нас встретили бурными аплодисментами. А на финальном выходе, когда мы снова появились на сцене, весь зал аплодировал нам так, что уши закладывало. Это были непередаваемые ощущения, просто представь: ты с лучшим другом стоишь на сцене, а вам искренне аплодируют тысячи людей. Такие моменты невозможно описать словами, они просто врезаются в память.

После концерта, счастливые и немного уставшие, мы купили по мороженому и решили прогуляться, наслаждаясь тёплым вечерним воздухом и послевкусием успеха.

Мы шли по тихим улицам, обсуждая каждый номер, каждую деталь, и смеялись над паникой других коллективов. Казалось, ничто не могло испортить этот идеальный вечер. Но вдруг, словно по заказу, мелкий дождь начал капать с неба. Сначала робко, потом чуть сильнее.

— Стой! — воскликнула я, увидев, как Габи, по привычке, дернулся к ближайшему навесу. Я легко схватила его за рукав. — Он сейчас закончится, — улыбнулась я, запрокинув лицо к небу. На кожу приятно падали прохладные капли, каштановые волосы тут же начали намокать, но мне было так весело, так беззаботно. И совсем, абсолютно всё равно на этот мелкий, настырный дождь.

— Не хочешь под навес? — Габи улыбнулся в ответ, его глаза весело блестели в свете уличных фонарей, отражая моё настроение.

— Совсем нет.

— Ну тогда держись, — хитро прищурился он. Он наклонился, быстро снял свои кеды, а затем, видя мой удивлённый взгляд, добавил: — Давай, чтобы не намочить ноги.

И прежде чем я успела что-либо сообразить, мои кеды оказались рядом с его, а его руки спустились на мою талию.

Следующий миг был чистой магией. Он закружил меня в быстром, стремительном вальсе прямо под дождём. Капли обрушивались на нас, смывая остатки мороженого и все мысли о приличиях. Мы кружились посреди улицы, босиком, а в окнах домов, мимо которых мы проносились, уже горел свет. Я видела силуэты людей, их лица, обращённые к нам. Люди просто смотрели на нас — двух подростков, совершенно беззаботно кружащихся в быстром, затягивающем вальсе, босиком, под аккомпанемент стучащих по асфальту капель. И, несмотря на усиливающийся дождь, нам не было холодно. Тепло нашей дружбы, чистое и искреннее, согревало нас изнутри куда лучше любой одежды.

Так мы танцевали… я совершенно потеряла счёт времени. Было настолько, настолько весело, что наплевать было, что я поздно вернусь домой, с потёкшим макияжем, растрёпанными волосами и промокшей до нитки. В те минуты все мысли были направлены только на Габи, на его смех, на его руки, крепко держащие меня, на легкость, с которой мы летали в этом нашем импровизированном танце.

И вот, он опустил меня. Дождь почти закончился, а мы, промокшие до нитки, смеялись. Просто смеялись, потому что не было ничего грустного в том моменте.

— Габриель, обещай мне, что так будет всегда, — Вдруг сказала я в промежутке между приступами смеха.

— Я обещаю.

Ничего не имело значения, кроме того момента, того вечера, в который он пообещал никогда не предавать нашу дружбу.

Летели месяцы, а мы всё танцевали... Нам нравилось это занятие, оно стало неотъемлемой частью нашей жизни. Мы много раз ещё выступали вместе, каждый раз чувствуя особенную магию нашего дуэта.

Причём выступали мы не только с танцами. Постепенно мы начали писать песни, в которых Габи исполнял вокальные партии под свой аккомпанемент на гитаре, а я порой добавляла что-то на синтезаторе или бэк-вокал. С этими песнями мы также выступали в разных местах — от школьных вечеров до небольших городских фестивалей. Это творчество, этот процесс создания чего-то общего, очень сплочал нашу дружбу, делая её ещё глубже и прочнее.

Часто даже в школе нас просили выступить, а после каждого концерта, стоило нам спуститься со сцены, начинались привычные вопросы и комментарии: "Вы так классно смотритесь вместе, почему вы не встречаетесь?" или "Вы так подходите друг другу, вы просто созданы друг для друга!". Сначала, когда мы только начинали вместе выступать и эти слова звучали чаще всего, я действительно задумывалась. Что я вообще к нему чувствую? Неужели я что-то упускаю? Но каждый раз я возвращалась к одному и тому же ответу: я только дружу с ним, ничего больше не было никогда, и быть не может! Да и его, я была уверена, на этот счёт посещали те же мысли. Мы были друзьями, лучшими друзьями, и это устраивало нас обоих.

Никто из нас ни в чём себя не ограничивал. Мы часто проводили время вместе, но не были привязаны друг к другу круглосуточно. Когда не хотели — не проводили время вместе, у каждого была своя личная жизнь, свои увлечения помимо наших общих проектов. Мы далеко не всё время проводили вместе. Однако, что было самым ценным, так это отсутствие секретов друг от друга. Я была в курсе всего, что происходило в его жизни, от незначительных событий до самых важных переживаний. И он, в свою очередь, всегда знал, что происходило в моей жизни. Мы были двумя открытыми книгами, страницы которых можно было читать, не опасаясь обмана или недосказанности. Это была дружба, крепкая как сталь, и лёгкая как пёрышко.

В моей жизни появлялись парни, с которыми я встречалась. Кого-то я, естественно, знакомила с Габи, кого-то нет, но он всегда знал, что каждый из них собой представляет, и высказывал своё мнение, если оно было важно. В его жизни тоже появлялись девушки, но он ни с кем не начинал встречаться. Была дружба. Точно так же, как у нас с ним, но, пожалуй, не настолько глубокая, как наша. О тех девушках я также всегда была в курсе.

Жизнь текла своим чередом, и все вокруг постепенно смирялись с нашей особенной связью. Кира, к примеру, нашла себе парня и перестала уже накручивать меня, будто что-то произойдёт между нами с Габи, и наша дружба оборвётся, как тоненькая нить, натянутая над пропастью. Друзья Габи также перестали лезть в наши с ним отношения, всячески подкалывать его, типа: "прогнулся под девочку" или "как так можно, ты же парень, а танцуешь на сцене с ней!". Все эти нелепые комментарии утихли. Учителя, поначалу говорившие про нас, будто мы такая красивая пара, тоже потихоньку перестали подшучивать. Всё у нас наладилось.

Иногда, правда, мы сами подливали масла в огонь. Один раз мы решили посмотреть, как быстро распространятся слухи про нас. Начали демонстративно ходить за ручку на людях, а потом прятаться в укромном месте и слушать, скажут ли что-то про нас. Слухи по всей школе разлетелись в первый же день, словно лесной пожар! Это было так забавно наблюдать за реакцией окружающих. Трудно, конечно, было потом развеивать эти слухи, но зато было весело, и это главное. Такие моменты только подтверждали, что мы — это мы, и наша дружба выдержит что угодно.

Месяцы летели, наша дружба, казалось, лишь закалялась, становясь всё прочнее, как та сталь, и одновременно оставаясь лёгкой, как пёрышко. Мы были единым целым на сцене и вне её, двумя открытыми книгами, способными читать мысли друг друга без слов. Наши общие проекты процветали, выступления становились всё более уверенными, а песни находили отклик у публики. И, что самое главное, мы были счастливы в этой нашей уникальной связи, которая пережила все насмешки и сомнения окружающих.

Но однажды эта идеальная картина начала расплываться. В жизни Габи появилась девушка, Карина. Она была, казалось, идеальна: голубые глаза, светлые волосы, идеальная кожа, маленький вздёрнутый носик. Мила, вежлива. На первых порах я очень старалась найти в ней что-то, что могло бы оправдать моё необъяснимое чувство тревоги, но она вела себя безупречно. Улыбалась мне, проявляла интерес к нашим с Габи творческим проектам, даже хвалила меня.

И всё же… я чувствовала, что с ней что-то не так. Это было нечто неосязаемое, легкий диссонанс в нашей идеальной мелодии. В её глазах, в её манере держаться, в том, как она порой смотрела на меня, когда Габи отворачивался — я видела чужой, чуть фальшивый элемент. Это было предчувствие, неприятное ощущение, что эта девушка принесёт с собой нечто разрушительное.

Я не могла молчать. Я пыталась осторожно поговорить с Габи, объяснить ему свои ощущения.

— Габи, мне кажется, с ней что-то не то. Я не могу объяснить, что именно, но… будь осторожен.

Он слушал меня с явным недоумением, а затем с мягкой, но настойчивой улыбкой отвечал:

— Ты себя накручиваешь. Она прекрасная, очень добрая девушка. Может быть, ты просто привыкла, что я всегда был только твоим?

Последние слова, сказанные им почти шутя, прозвучали для меня как пощёчина. Неужели он подумал, что я ревную? Я? Ревную? Это было так далеко от истины, от всей сути нашей дружбы, что я просто не знала, как ответить. Я не ревновала его как парня, я боялась потерять его как друга.

Разговоры о Карине становились всё чаще и всё тяжелее. Я видела его слепоту, он — мою необъективность. Впервые я почувствовала, что он меня не слышит, не понимает, будто между нами выросла невидимая стена. Мои предчувствия кричали, но его разум, ослеплённый новой влюблённостью, отказывался их принимать. Эта глухота с его стороны ранила сильнее, чем любые слова.

Наши ссоры, сначала робкие и редкие, стали частыми, а слова — острыми, как кинжалы. Я обвиняла его в том, что он меня не ценит, что он меня отталкивает. Он обвинял меня в эгоизме, в том, что я не хочу, чтобы он был счастлив с кем-то другим.

И вот однажды, после репетиции, когда мы сидели в моей небольшой студии, разбирая новые аккорды для очередной песни, я не выдержала. Напряжение висело в воздухе уже несколько дней, и каждая наша попытка обсудить Карину заканчивалась стеной непонимания.

— Габи, — начала я, положив руки на клавиши синтезатора, — послушай меня внимательно. Я не хочу, чтобы ты натворил глупостей. Она не та, за кого себя выдает, я это чувствую!

Он отложил гитару. В его глазах не было обычной теплоты, лишь раздражение.

— Опять ты за своё? Сколько можно, а? Ты просто не можешь смириться с тем, что у меня кто-то есть, кроме тебя!

Его слова ударили меня прямо в сердце. "Кроме тебя". Как будто я была не другом, а каким-то препятствием.

— Ревность? Ты меня в ревности обвиняешь? После всего, что мы пережили? Ты забыл, как мы начинали? Как все говорили, что мы пара, а мы смеялись над этим, потому что знали, что такое настоящая дружба! Ты мне доверял больше, чем себе!

Мой голос дрожал, а в груди горело от несправедливости. Я чувствовала, что теряю его.

— Ты изменился, Габи! Ты меняешь себя ради нее, и ты не видишь, как она манипулирует тобой! Ты позволяешь ей вбивать клин между нами!

— Это я меняюсь?! — его голос повысился. — Это ты эгоистка! Ты не хочешь, чтобы я был счастлив! Ты хочешь, чтобы я оставался только твоим, как раньше! Тебе комфортно в этой своей зоне "лучших друзей", и ты не можешь принять, что у меня теперь есть своя жизнь, своя девушка!

— Моя жизнь? А наша дружба, наши песни, наши мечты — это что, не жизнь? Ты просто заменяешь меня, Габи! Заменяешь нашу дружбу на мимолётное увлечение, которое разрушит все, что мы строили! Ты просто отмахиваешься от моих слов, от моей интуиции, от нашего доверия!

Слезы текли по моим щекам, смешиваясь с горечью. Я видела, как его лицо исказилось от злости и обиды, он тоже кричал, но его слова казались мне глухим отголоском чужого голоса. Он поднялся, его движение было резким, отчужденным.

— Ты не понимаешь! Ты никогда не поймешь! Я не могу так больше!

Он схватил свой рюкзак, висевший на стуле, и направился к двери. Я осталась сидеть за синтезатором, дрожащими пальцами сжимая клавиши.

— Тогда иди! — крикнула я ему вслед, хотя голос совсем осип. — Иди к ней! И посмотри, что останется от тебя, от нас!

Дверь хлопнула, от её удара студия погрузилась в давящую тишину. Впервые за все эти годы я почувствовала себя абсолютно опустошенной, покинутой. Наша дружба, крепкая как сталь, дала трещину. Глубокую, болезненную трещину, которая, казалось, разорвала меня на части.

После той оглушительной ссоры я оказалась наедине со своей болью. Окружающий мир, который всегда казался таким ярким и полным событий, вдруг потускнел, а близкие люди, казалось, исчезли. Мои подруги, с которыми я делилась всем, словно испарились, каждая была занята своей жизнью, своими проблемами, своими романами. Кира, которая раньше всегда была рядом, утешала меня и поддерживала в любых ситуациях, теперь почти не появлялась. Она была полностью поглощена своим новым парнем, их отношениями, их миром. Мои звонки оставались без ответа, сообщения — без внимания. Казалось, ей было совершенно не до меня, не до моей разбитой души. Я осталась одна, без привычной поддержки, без плеча, в которое можно было бы уткнуться, без слов утешения, которые раньше так легко находились. Это одиночество лишь усиливало мою боль, превращая её в невыносимую пытку.

Дни тянулись бесконечно долго. Телефон молчал, наши обычные встречи с Габи прекратились. Это была боль, совершенно иная, чем та, к которой я привыкла. Боль от потери чего-то бесценного, своего, родного.

Дни тянулись бесконечно долго, каждый из них был наполнен этой звенящей пустотой. Я ждала. Ждала его звонка, его сообщения, хоть какого-то знака. Но телефон молчал, и с каждым часом ожидание становилось всё более мучительным. Я перечитывала старые переписки, пересматривала наши совместные фото, пытаясь найти ответ на вопрос: как так получилось, что всё рухнуло за один вечер?

Наконец, спустя несколько дней, на экране моего телефона высветился знакомый номер. Габи. Моё сердце пропустило удар. Я не ответила. Трубка молчала, затем снова зазвонила. И снова. Он звонил настойчиво, несколько раз подряд. Я смотрела на мигающий экран, внутри меня боролись обида и острое, щемящее желание услышать его голос. "Зачем он звонит? Чтобы снова обвинять меня? Чтобы сказать, что я была не права?" — эти мысли вихрем проносились в голове. Но под ними был один, самый главный вопрос: "Почему он так легко променял меня?"

На пятый или шестой звонок, когда я уже почти сдалась, чтобы заглушить этот навязчивый звук, рука сама потянулась к телефону.

— Алло? — мой голос был хриплым и дрожащим, как будто я не говорила целую вечность.

На том конце повисла секундная пауза, а затем послышался его голос. Тихий, не такой уверенный, как обычно, с нотками тревоги.

— Привет… Я…

Его голос был для меня последней каплей. Все обиды, вся боль, что накопились за эти дни, хлынули наружу. Я не смогла сдержаться.

— Как ты мог? — выдохнула я сквозь слёзы. — Как ты мог так со мной поступить? Променял меня на неё! Нас! Нашу дружбу! Ты просто променял меня!

Слова вырывались из меня потоком, перемешиваясь с рыданиями. Я чувствовала себя так, будто рассказываю ему о чьей-то смерти, о невосполнимой потере, а ведь так оно и было. Потеря нашей дружбы, в том виде, в каком я её знала, ощущалась именно так.

Он не перебивал. На другом конце провода была тишина, лишь его тяжёлое дыхание. А затем он тихо, почти шепотом, произнес:

— Я виноват. Я знаю, что наговорил лишнего. И ты тоже. Но я скучаю. Скучаю по тебе. По нашим репетициям. По всему.

Его извинение, его признание, что он тоже чувствует эту пустоту, немного успокоило мой внутренний шторм. Мы говорили ещё долго. Изливали друг другу свои обиды, свои страхи, свою боль. Постепенно градус накала спал. Мы извинились. Каждый за свои резкие слова, за то, что не смогли понять друг друга.

В конце разговора мы решили встретиться, попробовать всё наладить. Мы выбрали наше любимое кафе на углу, где запах кофе и выпечки обычно создавал такую уютную атмосферу. Когда я вошла, колокольчик над дверью тихо звякнул, и я сразу увидела Габи. Он сидел за нашим обычным столиком у окна, уже держа в руках меню.

Воздух между нами был наэлектризован, пропитан недосказанностью и вчерашней напряженностью. Мы заказали кофе. Пока официантка приносила напитки, мы обменивались редкими, тихими фразами, просто чтобы заполнить эту неловкую паузу.

— Я... я был неправ, — начал Габи, поставив чашку на стол. Его глаза были серьезными, полными сожаления. — Я не должен был так реагировать. Я видел, как тебе было плохо из-за всей этой ситуации с Кариной, и вместо того, чтобы поддержать, я начал давить. Мне жаль.

Его искренность немного ослабила крепко сжатый в груди узел.

— Я тоже была не права, — призналась я, опустив взгляд на свои руки, переплетая пальцы. — Я была на эмоциях, очень сильно расстроена тем, что произошло... и выместила это на тебе. Прости меня.

Мы еще долго говорили, разбирая произошедшее по крупицам. Габи внимательно слушал, когда я объясняла, как сильно меня задела ситуация с Кариной, как мне было обидно от его поступка и от ощущения, что меня так легко заменили. Габи понимающе кивал, и его поддержка чувствовалась почти физически.

В воздухе кафе, наполненном ароматом корицы и кофе, постепенно развеивалась туманная пелена обид. Мы не просто простили друг друга, мы поняли, что этот конфликт, каким бы болезненным он ни был, стал возможностью узнать друг друга лучше. Из кафе мы вышли уже вместе, хотя и не держались за руки, как раньше. Мы помирились, и на душе наконец-то стало по-настоящему спокойно.

Мы вроде бы помирились. Слова были сказаны, прощения получены. Но когда мы снова встретились, когда снова сидели в моей студии, пытаясь разобрать старые песни, я почувствовала, что ничего не изменилось. По крайней мере, не так, как раньше. Невидимая стена, которая выросла между нами, никуда не делась. Она была прозрачной, но ощутимой. Разделяла нас, не позволяя быть такими же близкими, такими же открытыми книгами.

Мы общались, репетировали, даже смеялись. Но каждый раз, когда наши взгляды встречались, я видела в его глазах отголосок того непонимания, той слепоты, что привела к нашей ссоре. И он, наверное, видел то же самое в моих. Мы были рядом, но в то же время оставались невероятно далеки друг от друга