Пропащая душа (гет)

Мини‑зарисовка. Слегка отредактирована и дополнена.

Джину сидел в клетке, погружённый в вязкий, почти осязаемый мрак чистилища. Воздух здесь был пропитан тяжёлым запахом тления и отчаяния — будто сама тьма имела вкус, терпкий и горький, как невыплаканные слёзы. Каждый вдох обжигал лёгкие, наполняя их не воздухом, а скорбью. Сквозь густую пелену сумрака, словно призрачные нити, до него доносились голоса, которые он так старался забыть, запереть в самых тёмных уголках своей души. Мягкий смех матери, такой тёплый, что казалось, мог бы растопить лёд вечности. Звонкий, заразительный голос сестры, полный детской наивности и веры в чудеса. Тёплые слова, обращённые к нему когда‑то, когда мир ещё не был испачкан его собственными ошибками.

«Джину, сынок, почему ты так редко приходишь? Мы так по тебе скучаем…» — голос матери, нежный, как шёлк, но теперь пронзительный, как осколок стекла. Он слышал в нём не только тоску, но и невысказанное разочарование, которое ранило сильнее любого клинка.

«Брат, а ты правда станешь знаменитым? Тогда ты возьмёшь меня с собой на концерт?» — голос сестры, полный надежды, которая теперь казалась насмешкой над его нынешним состоянием. Он видел её глаза, сияющие предвкушением, и чувствовал, как они сменяются болью, когда она осознавала, что он не сдержал обещания.

Он зажмурился, пытаясь отогнать эти видения, но силуэты родных проступали сквозь тьму — полупрозрачные, но отчётливые, словно вырезанные из лунного света. Они смотрели на него с болью и укором, и каждый их взгляд пронзал его, словно раскалённый клинок, оставляя на душе кровоточащие раны. Это были не просто воспоминания, это были обвинения, высеченные в его сознании.

— Нет… нет… — бормотал он, обхватив руками колени и уткнувшись в них лбом. Его тело дрожало, словно от лихорадки. — Я не хотел… Я просто… Я был так глуп…

Гви‑Ма обещал. Обещал, что если сделка будет выполнена, голоса затихнут навсегда. Обещал, что слава и богатство станут его наградой, а прошлое останется лишь тенью, которую он сможет игнорировать. Но сделка не состоялась. Несостоявшаяся сделка стала якорем, который тянул его на дно, и теперь вина, которую он так старательно загонял вглубь души, вырвалась на свободу — огромная, всепоглощающая, разъедающая изнутри, как кислота.

Человеческий облик давно стёрся, словно ненужная маска. Кожа покрылась чешуйчатыми наростами, тусклыми и холодными, как камни на дне забытого колодца. Глаза, некогда полные огня и амбиций, теперь пылали багровым огнём, отражая лишь внутренний ад. А из спины проступали тёмные, перепончатые крылья, которые не несли его к свободе, а лишь служили напоминанием о его падении. Но физическая трансформация была ничтожна по сравнению с тем, что творилось в его душе. Там бушевал ураган раскаяния, сметая все остатки надежды и человечности.

— Какой же я гнилой… Жалкий… Ничтожество… — его голос, осипший от бесконечных стенаний, звучал глухо и надломленно, как погребальный звон. Он был эхом его собственной самооценки, раздавленной под тяжестью вины. — Бросил их всех… Предал… И Руми…

При мысли о Руми сердце сжалось ещё сильнее, словно его сдавили ледяные тиски. Она была единственной, кто верил в него до конца, кто пытался достучаться сквозь броню его амбиций, увидеть в нём человека, а не монстра, которым он становился. И он оттолкнул её — ради призрачной мечты о славе, ради иллюзии контроля над своей жизнью.

«Ты думаешь, что деньги и признание сделают тебя счастливым? Но ты уже потерял самое ценное…» — её слова эхом отдавались в его сознании, словно проклятие, преследующее его в этом чистилище. Он помнил её взгляд, полный разочарования и печали, и чувствовал, как он разрывает его изнутри.

— Я… я не хотел… — прошептал он, сжимая кулаки так, что острые когти впились в ладони, оставляя на них багровые следы. Боль была единственным, что напоминало ему о том, что он ещё жив, что он ещё способен чувствовать. — Я просто хотел…

«…чего? Стать лучше других? Доказать, что ты чего‑то стоишь? Но ты уже был ценен. Для них. Для неё», — внутренний голос звучал безжалостно, обнажая правду, от которой некуда было скрыться. Это был голос его совести, который он так долго пытался заглушить, но который теперь звучал громче всех остальных.

Внезапно пространство содрогнулось от зловещего смеха, раздавшегося отовсюду сразу. Он прокатился по камере, словно волна ледяной воды, заставляя Джину вздрогнуть. Это был не просто смех, это была насмешка, издевательство над его страданиями.

— Хочешь сказать, разве это не так? — голос, низкий и шипящий, заполнил всё вокруг, проникая в каждую щель его сознания. Будто торжествуя над его слабостями. — Твои ужасные поступки непростительны. Ты не заслуживаешь прощения. Отсюда не сбежать.

Джину зажмурился, пытаясь закрыться от этого звука, но он проникал в самое сознание, раздирая его на части, словно острые когти. Он чувствовал, как его разум распадается на осколки, как его личность растворяется в этом океане тьмы.

— Сам виноват… — пробормотал он, опуская взгляд. Его глаза, некогда полные огня и амбиций, теперь смотрели в одну точку — пустые, обезумевшие, отражая лишь бесконечную пустоту чистилища. Он был сломлен, раздавлен, уничтожен собственной виной.

Он попытался вспомнить лицо Руми — её улыбку, тёплый взгляд, прикосновение её руки. Но образы расплывались, растворяясь в океане вины, словно мираж в пустыне. Единственное, что удерживало его от полного безумия, — мысль о том, что она в безопасности. Что Гви‑Ма больше не сможет причинить вреда ни ей, ни кому‑либо ещё.