Звезда за океаном (гет)

Небо было замуровано тучами, однако стояла ужасная, обжигающая духота. И виной тому была никак не чахотка, а прикатившееся из Австралии и ни на каплю не остывшее солнце. Теперь оно напьётся его непроходящего жара и снова поспешит на запад, чтобы жечь его приветами и веснушками кожу Бетси. Говорят, все англичанки из колоний конопатые, и Франц был готов поспорить на свою жизнь, если она ещё чего-то стоила, что его отец не был бледен и в свой предсмертный час благодаря загару, а вот у мисс Балкомб на Святой Елене кожа оставалась похожей на цветок лилии, только что перепачканный пыльцой. Вот и на портрете, который ему протягивала София, она была точно такой, какой он её воображал с поправкой на то, что дурак-художник окружил её темнотой, а не одутловатой южной зеленью.

― Как ты просил, Франц, миниатюра мисс Балкомб, ― тихо представила ему свой подарок София, словно отогнанные ею от его постели врачи теперь прижались к дверям и подслушивали.

А хоть бы и подслушивали, половина придворных и так шепчется, что эрцгерцогиня носит ребёнка не от своего мужа, а от его болезного племянника Бонапарта. Пусть лучше обсуждают правду ― если уж кому и позволена роскошь иметь репутацию сумасброда, так это умирающему.

Портрет был прелестным и даже слишком прелестным для Шёнбрунна и для Вены в целом. Бетси являла собой лишь краски на слоновой кости, но даже такой она была более настоящей, чем любой человек из плоти и крови. В её позе угадывалось столько грации, а в наклоне головы столько лёгкости, что она бы попросту не подошла венскому двору ― ей полагалось блистать в вечно весёлом и праздничном Париже, здесь же она была бы всё равно что живой зверь среди набитых опилками чучел.

― Спасибо, ― поблагодарил Франц, чтобы тут же засомневаться: ― Скажи, откуда у тебя эта миниатюра? Кто-нибудь из твоих фрейлин купил готовую в городской лавке?

Конечно, он предпочёл бы разочарованию обман, потому как знал, что даже ночью этот прекрасный портрет будет приятно сжимать в ладони, а его гладкая прохлада хоть чуть-чуть отвлечёт от лихорадки, однако позволить оставить себя в дураках было уж чересчур.

― Это правда потрет Бетси, его написали нарочно для тебя, ― строго ответила София, хотя и не уточнив, была ли ограничена фантазия художника красотой натурщицы или одним только словесным описанием.

Впрочем, так ли это важно? Когда ревностный католик преклоняет колени перед Богоматерью, его ведь не заботит, а могли ли у неё в самом деле быть серо-голубые глаза, как на иконе. Главное, образ Бетси не покинет его, даже если собственный рассудок окажется через неделю-другую подлым предателем.

― А теперь твой черёд исполнить мою просьбу, ― не позволив ему попросить прощения за свои подозрения, прибавила София с неожиданной лаской в голосе. ― Постарайся уснуть. Доктор сказал, что ночь была бессонной.

― Других нынче не бывает, ― фыркнул Франц.

― Тем более попробуй подремать.

Он прикрыл глаза, но не потому, что ему так уж нестерпимо хотелось подчиниться чужой воле или поспать час-другой, а для того, чтобы жалость, плескавшаяся в глазах Софии, не простудила его самолюбия. Достаточно того, что его немощность стоила ему трона, а ни одна из европейских держав не взяла грех на душу и не стала мучить слабогрудого мальчишку властью. Достаточно того, что ему великодушно позволили задохнуться в той же спальне, что его отец сам для себя выбрал после взятия Вены. Иногда Францу казалось, будто кости у него так сильно ломит из-за этой комнаты, презиравшей его каждой половицей, а не спится ему из-за вензелей на обоях, ночью выстраивающихся в гадкие пасквили о нём. Только миниатюра, которую он наглаживал , не смеялась над ним: сам портрет был слишком новым, чтобы помнить другого Бонапарта, а изображённая на нём женщина была слишком добра для сравнений.

Его палец ещё раз скользнул по медальону, словно ища хоть-единую шероховатость, однако поверхность была ровной, почти мягкой, как отполированный до блеска ноготь. Говорят, после того, как Бетси ушла от мужа, она зарабатывала на жизнь уроками музыки, а у пианистки должны быть длинные пальцы с прочными тонкими ногтями, не то что у него… Бедняжка Бетси, когда её юность была освещена знакомством с величайшим человеком, разве могла она быть счастлива в браке с убогим эсквайриком? Ведь расточать свою любовь какому-то ничтожеству после такой-то дружбы это всё равно что каждый день любоваться высотой неба, а потом поселиться в пещере, куда не проникает ни одного солнечного луча.

Медальон выпал из его ладони ― Бетси выдернула свою руку из его и отошла к балкону. От её обиды странно млело сердце. Пускай в мечтах ему всегда отводилась роль заступника дам, а не обидчика, однако это было славно, что даже униженная посредственностью своей судьбы, Бетси всё равно не снесла оскорбления. Возлюбленная императора может быть дочерью английского торгаша и не иметь знатных предков, но она должна быть гордой.

― Простите меня, любовь моя, я временами чудовищен, ― просто если рождаешься для того, чтобы командовать огромной армией и одерживать победы, а вместо этого целыми днями валяешься в постели изгрызенной пиявками куклой, то предназначенная солдатам резкость достаётся свите и родне, а честолюбие дряхлеет до зависти.

Каждый миг его существования был отравлен этим чувством. Быть может, проклятые лёгкие так сильно, до крови сжимала именно зависть, а не слишком узкая грудная клетка. Он завидовал своему великому родителю, чьим талантам дали развиться, так как в нём не видели с детства угрозу для мира на континенте; он завидовал брату и сестре Богарне, которые будучи пасынком и падчерицей урвали больше отеческой любви, чем родной сын. И в первые годы он самозабвенно, до полного истощения душевных сил завидовал мисс Балкомб и почти ненавидел её за то, что она скрашивала отцу изгнание и разлуку с ним. Ведь он был бы преданнее, ведь он был бы полезнее, чем какая-то маленькая англичанка, которую Фортуна подсунула своему бывшему любимцу будто бы в насмешку. Хотя отец его уже не первый год лежал в земле, когда Францу донесли на самозванку, посмевшую занять его место, он стал одержим соперничеством с ней. Пороки Бетси, рождённые от предубеждения против её сословия, народа и пола, заживляли его старые раны и тут же оставляли новые, потому как Францу была невыносима идея, что эта девица могла его превосходить хоть в чём-то, однако ещё невыносимее было сознание того, что при всех своих недостатках на острове Святой Елены жила именно она. Позже ревность расцвела почтением, которое благородный полководец испытывает к не менее благородному врагу. Его мысли раз за разом отшлифовывали образ Бетси, вытачивая для неё всё новые добродетели, пока она не сделалась совершенством, потому что только совершенное создание могло быть достойно симпатии его отца. Несколько лет, пока он ещё не стал игрушкой в руках докторов, а голос не подводил его, он считал, что ненавидит её, хотя краска уже бросалась ему в лицо, если его слуха касалось заветное «Элизабет», а встречавшиеся изредка англичанки вызывали необъяснимый трепет. И наконец-то весной, когда у него диагностировали пневмонию после обморока на пешей прогулке, ему открылось, что он все эти годы проклинал свою наречённую. Она не отобрала у него любовь отца, а лишь сохранила её для него точно так же, как конверт не отнимает письма у адресата, а ларец не отнимает драгоценностей у владельца.

Улыбка тронула её губы. Хотя от широкополой шляпы на её лицо падала тень, он был уверен так же точно, как в том, что лето переживёт его, что она улыбнулась. Из окна налетел ветер и будто бы отнёс Бетси к его кровати. Кончики прозрачного платка, повязанного поверх её шляпы и шаль на плечах медленно развевались, парили в воздухе облаками, раздувались парусами. А ещё утверждают, что к тридцати годам женщины теряют прежнюю лёгкость, а его Бетси легче птичьего пера, тоньше лепестка, невесомее мечты.

― Моя Жозефина, ― прошептал Франц, вспомнив, что первая и единственная настоящая императрица французов и королева Италии тоже была не на один год старше его отца.

Глупый, ни крохи фамильного гения ему не досталось! Почему он не полюбил Бетси раньше? Её было так легко, так сладко обожать, что ему, стоило полюбить её, чуть только услышав о её существовании. Но, видимо, это было слишком большой радостью, ради которой нужно было пожертвовать всеми доступными живому человеку удовольствиями. Вдруг, пойми он раньше, что Бетси была завещана ему в утешение, он бы попросту не сумел оценить, какой смирной становилась боль в груди, когда его разум покоился среди никогда не жухнущей травы у её ног.

Она потянулась к нему, от её близости защипало глаза, как от слишком яркого света. Кожа покрылась испариной, пропитавшись нездешним, пряным запахом её кудрей. Франц даже перестал дышать, когда её дыхание коснулось его губ. Голова закружилась, сделалось совсем темно, будто на землю внезапно упали сумерки, но он силился рассмотреть каждую чёрточку её лица и угадать оттенок её ресниц. Наконец их губы встретились, её руки упали на его грудь, и хотя поцелуй был мучительно невинным, почти детским, её ладони тяжелели с каждой секундой, словно она старалась проломить ему рёбра. Во рту расплылся металлический вкус крови, и он закашлялся, задрожал всем телом, пытаясь высвободиться из пут подступавшего удушья, а она словно бы и не замечала ничего, кроме своей ненасытности. Ему чудилось, что он тонет, и в горле у него булькает не собственная кровь, а солёная вода и песок со дна, куда его утащила Бетси. Впрочем, рядом его невесты уже не было. Она растворилась как морская пена, оставив его один на один с уже не принадлежавшими ему и рвавшимися прочь из груди лёгкими.

Его резко подняли ― кто именно, он не разобрал и не мог разобрать. Клокотавший внутри кашель позволил ему понять лишь, что голову его поддерживал не подушка, а чья-то рука. К этой полной руке, когда ему удалось вынырнуть из чуть не проглотившего его омута, дорисовали Софию.

― Тебе легче?

― Oui, ― невпопад ответил Франц, зажмурившись.

Страх, что на сей раз это кашель утихомирит его навсегда, а не наоборот, мгновенно сменился стыдом ― он стекал ядом по горлу к самому сердцу. Память некстати подсказала Францу, что полковнику, даже если этот чин был именно пожалован из одной только жалости, не престало так повисать на женщине в положении. Позор, даже для Габсбургов такой сын позор, что уж говорить о Бонапартах! Слава Богу, его отец уже мёртв и не сумеет от него отречься с того света.

― Я не думал, что ты будешь ещё здесь, когда я проснусь, ― сказал Франц уже по-немецки.

― Так и четверти часа не прошло, ― повела плечами София, и это движение далось ей до обидного легко, будто Франц весил не больше кошки. Ах, если бы ему хоть немного её стойкости, тогда, быть может, новая зависть не отняла у него остатки сил.

― Всё равно, ― отрезал он, пытаясь нарядить свою беспомощность в строгость. ― Я слышал, беременным вредно смотреть на умирающих. К тому же слухи…

― Это всего лишь суеверие. Что до слухов ― пока твой дед не поверит в то, что мы любовники, мне безразлично, о чём болтают его придворные. А Его Величество умный человек, значит, эти сплетни никогда не будут меня трогать, ― торжественно заключила София, усаживая племянника поближе к спинке кровати.

Все слушают Его Величество ― пока император не поверит сплетне, она будет лишь клеветой, но он может произвести любую ложь в неоспоримые факты. Вот она настоящая власть, власть над умами, власть над правдой. Императору послушны даже имена: захотел император, чтобы внука звали в его честь, все и позабудут, что тот был тёзкой злейшего врага Австрии ― для Его Величества нет ничего невозможного. А вот для никогда не видевшего Рима короля Рима, которого волею деда переплавили в никогда не бывавшего в Рейхштаде герцога Рейхштадтского, невозможно решительно всё. Даже в своих покоях, в своём прижизненном склепе он не был хозяином ― то смерть под личиной чаровницы Балкомб здесь всем распоряжалась, то беременная жена дяди.

― Мне даже жаль, что это не мой ребёнок, ― просипел Франц, с детской или стариковской бесцеремонностью разглядывая живот Софии, которым она постоянно задевала его, пока укладывала на подушки. ― Так бы я умер чьим-то отцом, а не только сыном. После меня бы хоть что-то осталось, и можно было бы сказать, что между своим рождением и смертью я хотя бы успел соблазнить тебя.

― Франц, ― вздохнула она, и будь они знакомы хотя бы на день меньше, он бы не различил тоски в её спокойном голосе. ― Не будем об этом, лучше помолимся вместе.

Он ещё не успел ни возразить, ни согласиться, как София уже вложила в его руку затерявшийся в постели медальон и, накрыв его ладони своими, забормотала на латыни.

― Нет, побереги горло, ― велела она, увидев, как он разомкнул губы, чтобы возвращать ей каждое слово эхом. ― Я буду молиться вслух, а ты про себя или просто слушай.

Он кивнул. София произносила одну молитву за другой, и если первые четыре Франц ещё покорно повторял, то после её голос стал уплывать всё дальше, а потом вновь выкованный, истончившийся вернулся, будто принесённый обратно морской волной. Только слова теперь больше походили на английские, чем на латинские. Это Бетси, улёгшись рядом с ним, шептала ему перевод молитв Софии, и ничего, что доктора твердили, что он якобы оглох на левое ухо ― свою верную возлюбленную-то он слышит, в особенности если закрыть глаза.

― Ave, maris stella, Dei mater alma…

― Простите, Ваше Императорское Величество, ― смутилась Бетси, и тепло её слов на его коже будто сделалось мягче, ― дальше не разберу, я не сильна в древних языках. Кто эта звезда моря? Или звезда за морем?

― Звезда моря это Дева Мария, а звезда за океаном это ты.