Жить в твоей голове (гет)

Гермиона

— А вот и мы, — сказал Гарри, взмахнув палочкой, и на дубовую поверхность столика в «Трёх мётлах» опустился поднос со сливочным пивом. Средним пальцем Гарри поправил сползшие очки на переносице — стёкла, как всегда, были заляпаны до такой степени, что Гермиона считала это едва ли не преступной небрежностью, хотя воспитывать его в этом вопросе она давно перестала.

Да и чистящие чары на линзах никогда не держались дольше пары часов.

— За нас! — объявил Рон, поднимая свой запотевший стакан, чтобы чокнуться. Он сделал затяжной глоток и стёр пену с верхней губы.

Гермиона смотрела на него с выражением, в котором смешалось, кажется, семнадцать разных эмоций: каждая, по-своему, сводилась к отвращению.

— За то, чтобы пережить эту тренировку целыми и невредимыми, — сказал Гарри и, тоже отпив пива, вытер пену тыльной стороной ладони.

— Годрик нам помоги, — простонал Рон.

— Ах, да, Гермиона, Макгонагалл дала добро.

— Правда? — отозвалась она, притворившись, что совсем забыла об идее, которую сама же и предложила Гарри и о которой ненавязчиво напоминала ему через день.

— Ага. Мы можем остановиться в Гриффиндорской башне, ты в комнате вместе с Джинни. Профессор сказала, что ты можешь даже приехать заранее, и упомянула библиотеку, которая якобы уже готова к инспекции.

Гермиона кивнула, обхватив ладонями ледяную кружку, и впервые за долгое время почувствовала, как дышать становится легче.

Она всегда испытывала смутный страх перед Рождеством.

У Венделла и Моники больше не было дочери.

Отсутствие Фреда омрачало атмосферу «Норы».

Дом на площади Гриммо так и остался убежищем, где можно спрятаться: от жизни или от смерти — кому что ближе.

Последнее Рождество в Хогвартсе оказалось куда большей роскошью, чем Гермиона могла рассчитывать, и она ухватилась за эту возможность обеими руками.

* * *

Профессор Макгонагалл встретила Гермиону у каменных ступеней, когда та поднималась, сжимая зубы от холода, с болью в висках и звоном в ушах.

— С возвращением, мисс Грейнджер, — сказала Макгонагалл, и в её голосе прозвучала едва уловимая дрожь возбуждения, которая Гермионе не понравилась. Некоторым людям полагалось сохранять спокойствие в любой ситуации. Минерва Макгонагалл всегда входила в это число.

— Думаю, вам будет приятно увидеть, в каком состоянии находится замок, — продолжила она.

Гермиона не сводила с него глаз с той самой минуты, как он показался вдалеке. Силуэт школы всё это время служил ей ориентиром.

— Он выглядит точно так же, — сказала она, разглядывая патину на каменной кладке, реставрация которой стала возможна благодаря миллионам пожертвованных галлеонов.

— Совершенно верно. — Макгонагалл повернулась, придерживая подол мантии. — В этом-то и был смысл.

* * *

Комната в общежитии для девочек оказалась пуста. На кровати с балдахином, приготовленной для Гермионы, лежала записка от Джинни, сообщающая, что она отправилась на тренировку по квиддичу.

Гермиона могла прийти, если хочет.

Она вернула записку на место и опустила сумку с вещами на пол.

Это была кровать, на которой обычно спала Лаванда, слева от окна, соседняя справа принадлежала Парвати.

Гермона мотнула головой, стряхивая с себя что бы там ни было, и принялась за дело.

* * *

Мадам Пинс нисколько не удивилась её появлению, но и радости особой не выразила. Гермиона обошла ряды книжных полок, внимательно осмотрела фонари, провела рукой по столам, отполированным столетиями скользивших по ним книг и шаркающих перьев. В мыслях, будто метроном, повторялись одни и те же слова.

Всё осталось прежним.

Пахло так же, как раньше.

«В этом-то и был смысл», — отозвалась Макгонагалл в её голове.

На одном из столов лежало последнее издание «Истории Хогвартса» — Гермиона пару раз видела его во «Флориш и Блоттс». Остановившись, она полистала страницы и добралась до новых глав: Битва за Хогвартс, понесённые разрушения, процесс восстановления… глав о том, что было утрачено навсегда.

Гермиона захлопнула книгу, отказываясь читать дальше.

Всё выглядело как прежде, всё на самом деле выглядело как прежде, вот только всё неизбежно изменилось.

В этом-то и был смысл.

* * *

Гермиона ощущала себя ЗлатовласкойГероиня сказки о «Трёх медведях», заблудившейся в замке: искала хоть что-то, что казалось бы правильным, но натыкалась лишь на вещи, которые изменились чересчур сильно либо не изменились вообще.

Ей казалось, что возвращение в Хогвартс исправит всё сломанное в ней самой, усмирит беспокойство, которое крепло день ото дня, вцепившись, будто колючий репейник, и делало её меланхоличной.

В коридорах Гермиона не встретила ни единого человека, словно, завидев её издалека, все находили дела поважнее и терялись из виду. Она втайне радовалась: говорить стало невероятно тяжело, разве что с Гарри и Роном она ещё могла поддерживать подобие диалога.

Однако до приезда ребят оставалось несколько часов, они обещали появиться перед ужином. Отведённое на одиночество время стремительно убывало, а Гермиона так ничего особенного и не сделала.

Открыв дверь библиотеки, она снова кивнула мадам Пинс и направилась прямо вглубь, за секцию нумерологии, к ряду столов в дальней части зала.

Гермиона устроилась у окна, выходившего на восточную часть сада, и погрузилась в работу, от которой прямо сейчас, в её состоянии, воротило, но это было лучше, чем ничего.

Она нашарила ручку, щёлкнула ею три раза и только потом коснулась бумаги.

Первая сотня слов о предполагаемых юридических определениях понятий «мегера» и «карга» дались легко… но для подачи прошения в Визенгамот требовалось минимум пятьсот слов, а на такое она сейчас была не способна.

Гермиона расплела косу и принялась массировать кожу головы в надежде разбудить хоть какие-то мысли. Вздохнув, она прикрыла глаза.

Сбоку что-то зашуршало, прервав её уединение, и Гермиона настороженно выпрямилась.

Она сразу его заметила: он сидел, привалившись спиной к стеллажу в окружении полудюжины книг. Положив ногу на ногу, он вертел в пальцах чёрное перо.

Галстук у него был ослаблен, а верхняя пуговица рубашки расстёгнута.

— Ты всё это время был здесь? — спросила Гермиона.

Он кивнул.

Драко

Впервые увидев Гермиону Грейнджер, бродящую по замку в сочельник с потерянным видом, Драко решил, что столкнулся с привидением. Он смотрел, как она бесшумно скользила по коридорам, поднималась по лестницам в Гриффиндорскую башню с коричневой кожаной сумкой на плече и толстой косой, доходившей до поясницы.

Это же самое привидение появилось позже и в библиотеке, где пролистывало новейшее издание «Истории Хогвартса». Там Драко и убедился, что перед ним не отголосок человека, а вполне живая женщина.

Грейнджер выглядела растроенной, будто каждая страница причиняла ей боль, и ушла она так же быстро, как пришла.

Спустя несколько часов она вернулась, устроилась за соседним столом и немедленно навела суету. Передвинула стол буквально на волосок, чтобы он стоял точно под окном. Поменяла стулья местами. Разложила пергаменты, свитки и блокноты.

Она вывернула сумку и отчаянно встряхивала, пока из неё, наконец, не выпала потрёпанная (и явно обгрызанная) магловская ручка.

Сам Драко уже третий час корпел над головокружительным по объёму домашним заданием от профессора Слизнорта… который нисколько не стесняясь в выражениях заявил, что если Драко намерен преуспеть в зельеварении, то ему предстоит потратить на учёбу примерно десять тысяч часов, и начинать следовало вчера. В среднем он посвящал этому четыре часа в день, хотя иногда делал перерывы на тренировочные полёты с Джиневрой.

Свежий воздух шёл ему на пользу.

Когда заканчивался восьмой год, условия сделки Драко со следствием по избежанию Азкабана были выполнены, и теперь он мог наконец всерьёз взяться за учёбу и при желании посвятить этому всё свободное время.

Он был единственным восьмикурсником Слизерина, жил в пустой спальне и учился на факультете, в принадлежности к которому сомневался. Всё казалось чуждым, хотя ему без конца твердили, что ничего не изменилось. Спорить он давно перестал.

Когда в коридоре появилась Грейнджер, он даже подумал, что воображение сыграло с ним злую шутку.

Она не давала ему покоя с самого суда.

Зачем она так поступила? У неё не было причин пытаться его спасти.

Грейнджер ничего не была ему должна, а вот он теперь чувствовал, что обязан ей всем, и сознание этого долга парализовало его всякий раз, когда она оказывалась поблизости.

С тех пор, как она вошла, Драко перечитал одно и то же предложение двадцать шесть раз и до сих пор не знал, о чём там речь… то ли о сборе стручков бешеного огурца, то ли об уничтожении умеренных тропических лесов в графстве Антрим.

Драко чувствовал, как учащается пульс, со всей силы придавливая указательный палец большим.

Грейнджер расплела косу и встряхнула волосы. Они рассыпались по плечам, упали на руки и спину, а она сидела, закрыв глаза.

Драко смотрел, не отрываясь и не моргая. Ему даже казалось, что он чувствует запах её волос отсюда, но боялся вдохнуть слишком глубоко и разрушить чары безмятежности, которые вдруг возникли вокруг неё.

Его учебник, впрочем, решил иначе: он свалился на пол, соскользнув с колен Драко. Грейнджер мгновенно распахнула глаза и уставилась на него.

Она убрала руки от головы и выпрямилась.

Безмятежность испарилась.

— Ты всё это время был здесь? — спросила она.

Он кивнул.

— Прости, — сказала она. — Я тебя не заметила.

— Очевидно.

Она нахмурилась.

— Тогда я лучше уйду, чтобы не мешать.

— Места хватает на двоих, но я всё равно заканчиваю, — ответил Драко и принялся собирать свои вещи.

Грейнджер следила за ним, постукивая пальцами по ручке.

— Как дела? — спросила она.

Драко пожал плечами.

— Всё прекрасно, Грейнджер.

— Я получила твоё письмо, — произнесла она ему в спину.

Драко замер, уткнувшись взглядом в пол.

Она так и не ответила. Все остальные, кто получил его извинительные письма, нашли в себе силы написать — даже Уизли, который обычно заменял слова ворчанием, на этот раз сумел перенести своё ворчание на бумагу.

Все, кроме неё.

— Хорошо, — сказал он.

Гермиона

Когда наконец прибыли Гарри с Роном, беспросветная тоска Гермионы окончательно вросла в стенки её сознания, оставшись при этом почти незаметной для постороннего взгляда.

Вместе с Джинни они сидели возле камина, пили сливочное пиво и сидр, щедро приправленный огневиски, пока не подали ужин.

В центре Большого зала стоял единственный длинный стол, и каждый присутствующий за ним был Гермионе не знаком (или, если быть честной, не особенно интересен, что в праздничный сезон звучало неблагодарно), кроме Джинни, Гарри и Рона.

И Малфоя, сидевшего напротив, но восемью местами дальше — достаточно далеко, чтобы между ним и любым, кто носит фамилию Уизли, оставался безопасный буфер.

— Ты можешь сесть с нами, — предложила ему Джинни, — я же уже говорила.

— Не понимаю, почему ты вообще мне это предлагаешь, — недовольно протянул Малфой, переворачивая страницу книги. Жаркóе перед ним оставалось нетронутым.

Гермиона подалась вперёд, присматриваясь к обложке.

— Джинни, — тихо спросила она, — ты читала те книги, что я тебе прислала? Для эссе по магловедению?

Распахнув глаза, Джинни подняла палец вверх, дожёвывая запечёную морковь.

— Я пока не добралась до этой стопки, если честно… но… ну… если говорить по правде, они сейчас у Малфоя. Он сказал, что перескажет мне основное для работы, — вздохнула она. — Прости. Просто квиддич занимает всё свободное время, и…

— Всё нормально, — покачала головой Гермиона. — Мне просто было интересно.

— Он, между прочим, в полном восторге, если тебе это что-то говорит. Ты только посмотри на него. Довольный как удав. Это у него, веришь или нет, такое счастливое лицо.

Малфой находился на середине книги Чинуа Ачебе «Всё идёт прахом».

Гермиона тоже её читала — для одного из заочных курсов в Кембридже.

Её первым, совершенно неожиданным порывом, который получилось с трудом подавить, было встать, пройти эти восемь мест и спросить, что Малфой думает. Но она не встала.

Не смогла.

Она должна была ответить на его письмо… но так и не ответила. Не смогла.

Ребята о чём-то болтали, смеялись над вчерашней тренировкой авроров, восхищались улучшившейся статистикой Джинни. Гермиона старалась больше не смотреть на Драко, но, видимо, делала это подсознательно — десятки раз.

Как иначе объяснить, что она знала, что он не любит брюссельскую капусту и что добавил немного подливки. Потом ещё немного.

Ещё.

Итого четыре раза.

Когда подали десерт, Рон собрал перед собой горку из угощений, достойную обжоры-великана: шоколадный мусс, пирожки с яблоками и карамелью, шоколадно-тыквенные кексы и крем-брюле с корицей. Гарри ограничился одним пирожком, а Джинни и вовсе отказалась от сладкого.

А Малфой… Малфой громко хрустел чем-то таким, что Гермиона не могла игнорировать, даже сидя напротив и через восемь мест от него. Перед ним стояла гранёная хрустальная чаша, доверху наполненная засахаренной клюквой. Она искрилась в свете свечей, и с треском ломалась каждый раз, когда он сжимал ягоду зубами. Челюсти Малфоя плавно работали, а губы окрасились в насыщенный красный цвет.

— Гермиона?

Он ел их, как попкорн: чуть запрокидывал голову и ловил ягоду ртом, кадык при этом поднимался и опускался, а взгляд не отрывался от текста.

Светлые волосы падали ему на лоб, пока он читал. Малфой наклонился ближе, прищурившись и держа клюкву возле рта, и вдруг замер, уставившись в пустоту перед собой, словно на него снизошло откровение.

Он опустил книгу, отметив страницу большим пальцем, и тихо вдохнул-выдохнул, будто что-то обдумывал.

Через минуту Малфой поднял книгу, закинул в рот очередную ягоду и продолжил чтение.

— Гермиона.

Голос Рона выдернул её из наблюдений.

— Ммм? — произнесла она, пробивая корочку крем-брюле обратной стороной ложки.

— Я спросил, между прочим, уже три раза: чем ты сегодня занималась?

— Ох… ничем особенным. Погуляла, сходила в…

— В библиотеку, — хором сказали Гарри и Рон, находя это чрезмерно забавным.

Разговор продолжался, но Гермиона уже не слушала. Она смотрела, как Малфой закрывает книгу и потягивается, раскинув руки в стороны.

Он съел больше дюжины ягод, и всё же сверкающая чаша нисколько не опустела. Гермиона окинула взглядом стол: клюквы не было даже в качестве украшения нигде — ни возле них, ни на других концах стола.

А ей хотелось только одного — клюквы.

Малфой не имел права присваивать её себе одному.

Гермиона хотела почувствовать, как она хрустит, как кислая мякоть прорывается сквозь слой сахарной корочки. Представляла, как ягоды лопаются у неё во рту, резкие, терпкие, и от одной мысли рот наполнился слюной, а она глядела на густое, приторное и отталкивающе плотное крем-брюле.

Ей была нужна клюква.

— Ты в порядке, Гермиона? — спросил Гарри. — Ты что-то сказала про клюкву?

— Я? — Неужели она произнесла это вслух?

— Ага, — подтвердил Рон. — Сказала.

— А вы знали, что для сбора клюквы болото затапливают водой, и спелые ягоды всплывают… и тогда их собирают люди в специальных защитных костюмах?

— Ничего себе. — Рон положил в рот ложку мусса.

— И все пауки, которые жили в болоте, — добавила она, подняв бровь, — забираются повыше, спасаясь от воды.

Гермиона постучала ногтями по столешнице, имитируя топот паучьих лап, и Рон с видимым трудом сглотнул.

— И, как правило, — продолжила она, — эта возвышенность — сами сборщики.

— Да, ясно, — прохрипел он, отодвигая мусс подальше. — И слава Годрику, что ты решила поделиться этим после того, как я поел.

В этот момент чаша с засахаренной клюквой скользнула по столу и остановилась прямо перед Гермионой, по инерции пара ягод выкатилась и ударилась о поверхность.

Гермиона взглянула в сторону Малфоя, но он уже уходил.

Что-то в нём изменилось.

То же самое можно было сказать и про неё.

В этом-то и был смысл.

* * *

Сон приходил к Гермионе урывками. Когда небо наконец окрасилось в розовый оттенок надвигающегося рассвета, она начала слой за слоем утепляться: надела колготки, джинсы, свитер, шерстяное пальто, варежки, шарф и шапку. Зашнуровав ботинки, она тихо выскользнула из спальни и направилась в сад.

Возможно, её действительно влекла туда какая-то неведомая сила, потому что при виде Малфоя, сидящего на аккуратной трансфигурированной скамье у замёрзшего берега озера, она ничуть не удивилась.

— Счастливого Рождества, — сказала Гермиона.

— Счастливого Рождества, — кивнул он, сжимая в руке горлышко бутылки «Огденского».

— Можно присоединиться?

Драко

Драко улыбнулся и поправил воротник шерстяного пальто, прячась от обжигающего щёки и нос и леденящего кровь ветра.

— Прошу.

Грейнджер скованно села, вдавив голову в плечи и стараясь лишний раз не шевелиться, и устремила взгляд на воду, из её ноздрей вырывались облачка пара.

— Представь, что мы пьём его с эгг-ногом, это куда уместнее для такого часа. — Драко протянул ей бутылку.

Она попыталась ухватить её, но варежки не давали совершить ни одного точного движения.

Он рассмеялся, чем вызвал у Грейнджер искреннее удивление.

— Давай. — Он вытянул руку и кончиками пальцев приподнял её подбородок. Кожа у Грейнджер была настолько тёплой, что показалась ему огненной.

— Боже, — Грейнджер сорвала с себя варежки и накрыла его ладонь своей. — Да ты же ледяной!

Из груди Драко вырвался тихий стон, и он опустил голову, смакуя жгучее ощущение.

— Ну и идиоты же мы, — проворчала она, накладывая на них обоих согревающие чары. Затем призвала с берега камень, превратила в кубок и зажгла синее пламя, которые тут же вырвалось из краёв и окрасило всё вокруг в цвет индиго.

— Вот так.

Драко кивнул, снова поднял её подбородок и поднёс бутылку, дождавшись, пока Грейнджер не приоткроет рот.

Он старался лить осторожно, но всё же капля сорвалась и медленно скатилась по уголку её рта.

Драко наклонился ближе, не сводя глаз с с её припухших от мороза губ.

Он стёр ви́ски большим пальцем, затем перевёл взгляд выше — на её волосы, на глаза — и на одном дыхании произнёс:

— Счастливого Рождества, Грейнджер.

— Ты уже говорил это.

— Стоит повторить.

Она выдохнула.

— И что же ты делаешь здесь один, в такое счастливое Рождественское утро?

Драко моргнул и отвёл взгляд к воде. Солнце неуклонно поднималось, несмотря на грозящие разорваться снегопадом тучи.

— И вдобавок, почему ты не дома, с мамой? — продолжила она. — Я вообще не ожидала увидеть тебя здесь.

Он уклонился от этого вопроса так же, как уклонялся ото всего прочего — сменой темы.

— Почему ты не ответила на моё письмо? — спросил Драко, не глядя на неё. — Я слишком многого просил своими извинениями?

— Нет, — быстро сказала Грейнджер. — Нет, вовсе нет. Конечно, я тебя прощаю.

Сердце встало поперёк горла, не давая вздохнуть.

— Почему?

— Потому что ты был противным маленьким засранцем, у которого не было выбора. — Она повернулась к Драко и невзначай прижалась к его бедру, резко приводя в чувство притуплённые холодом нервы. — К тому же…

— К тому же…

— К тому же ты написал. — Она постучала пальцем по бутылке и открыла рот, намекая, что хочет ещё. Драко послушался и напоил её, пытаясь удержать руку от дрожи.

Грейнджер поморщилась.

— Попросить прощения уже само по себе смело.

— Но смелость, выходит, не даёт права рассчитывать на переписку?

— Я не думала, что тебе вообще будет… важно.

— Понимаю, — кивнул он. — Наверное.

— Ну вот.

— Только мне было важно. — Он зажал бутылку между колен. — Выяснилось, что даже очень.

Она нахмурилась.

— Прости.

— Думаю, я тебя прощаю, Гермиона.

Она рассмеялась его театральности, и он понял, что никогда раньше не слышал её смех.

— Гермиона? Значит, мне теперь звать тебя Драко?

Драко издал жалобный стон, который не успел подавить, что наверняка стоило списать на виски.

— Как пожелаешь.

— Что ты изучал в библиотеке, Драко? — спросила она, спрятав улыбку в шарфе, когда он снова (невольно) простонал.

— Зельеварение. Вечно зельеварение.

— Зачем?

— Чтобы стать мастером.

— Правда? — ахнула она.

Драко покосился на неё, задетый её удивлением.

— Да.

— Нет, я не это имела в виду! — Гермиона схватила его за руку, и он уставился на её пальцы, пока она не убрала их. — Я не хотела прозвучать грубо, просто… вау. Это огромный труд.

— Ты не веришь, что я справлюсь.

— Конечно справишься, — фыркнула она. — Ты всегда был слишком умён. Половину своих оценок я получила из чистого упрямства, чтобы обогнать тебя.

— Ни в жизни не поверю в такую чушь.

Гермиона пожала плечами, взяла бутылку, сделала глоток и вернула ему.

— И что ты будешь делать, когда станешь мастером зельеварения, Малфой?

Он поднял палец:

— Ах-ха…

— Драко.

Он сделал глоток.

— Для начала надо её получить. Когда закончу здесь, подумываю снять квартиру в Лондоне с хорошим видом, чтобы, когда буду работать по шестнадцать часов в день, можно было смотреть на жизнь за окном и притворяться, что я в ней участвую.

— В магловском Лондоне?

— Тоже слышала о нём? Поразительно. — Он усмехнулся, когда она закатила глаза. — Думаю, мне понадобится пара лет, чтобы подготовиться к экзамену. К началу второго года начну писать пробники, чтобы понять свои слабости и подстроить под них программу. Уговорю домовика быть экзаменатором…

— Я тоже могу.

— Ты, значит, профессор Грейнджер?

— Возможно.

— Не уверен, что переживу это, — пробормотал он сквозь ком в горле. — Но, разумеется, приму твою помощь. Мне пойдёт только на пользу, если ты будешь рядом.

Гермиона покраснела, но Драко счёл безопасным списать это на мороз.

До этой минуты у него не было никого, с кем можно поделиться мечтами, которые он носил в себе месяцами.

— Мне нравится всё, что связано с аптекарским делом: продажи, спрос, создание новых зелий, способных лечить недуги… всё это увлекательно. Но вот учёба… — Он вздохнул. — Ты знала, что получение степени требует полностью самостоятельного обучения? Нет ни программы, ни стандарта, но я всё думаю: а что, если бы было? Что, если бы существовало послехогвартское образование для разных дисциплин?

— Ты… — начала она, и Драко приготовился к удару.

Сквозь еловые кроны пронёсся порыв ветра, взъерошил волосы и забрался под воротник. У Драко заслезились глаза, потекло из носа… и он ждал, что Гермиона Грейнджер назовёт его идиотом. Скажет, какой он безмозглый и недостойный.

— Звучит великолепно, если честно. Я сама тысячу раз жалела, что у нас не существует системы высшего магического образования.

— Правда?

— Да, — кивнула она. — И твоя идея блистательная. Я с радостью помогу, чем смогу.

Драко провёл рукой по голове и вцепился в волосы на затылке.

— Ты правда так думаешь?

— Да.

— И хочешь помочь?

— Это было бы захватывающе… и значимо, и полезно. У меня в жизни нет ничего, что я могла бы даже с натяжкой назвать захватывающим. Так что даже не представляешь, с каким удовольствием я бы тебе помогла.

— Хорошо, — сказал Драко, не пытаясь скрыть улыбку, полную надежды.

Гермиона вздохнула, глядя вдаль. Они сидели бок о бок и согревали друг друга.

До чего же она была прекрасна. Драко не понимал, как мог думать иначе, но это давно перестало быть правдой.

Если бы он знал, как вернуть прошлое, он бы давно его переписал.

Гермиона

Солнце уже полностью поднялось над горизонтом, и начался снегопад — снежинки кружились вокруг, оседали на пальто, складываясь в причудливые рисунки, и путались в волосах.

— Пожалуй, нам пора возвращаться, — сказал Драко.

— Раз ты настаиваешь. — Она поднялась, сделала три неуверенных шага и оглянулась.

Драко смотрел на неё, сжимая бутылку виски.

— Как так вышло, что единственный человек, который верит, что я способен совершить что-то действительно хорошее, — это ты?

— Я ведь самая умная ведьма своего поколения, — отозвалась она, — и в некотором роде схватываю всё на лету.

— А, ну да.

Выпитый виски подтолкнул её продолжить:

— Это не так уж трудно заметить, если смотреть внимательно.

— Что именно?

— Хорошее в тебе.

Драко запрокинул голову и посмотрел на небо.

— Ну тогда тебе придётся уведомить остальных. Я ведь всех убедил, что я пустое место, и, как выясняется, отыграть это назад не так-то просто.

— Может, мне дать объявление в «Пророке»? Уже вижу заголовок, — она взмахнула запястьем, и над их головами вспыхнули светящиеся дымчатые буквы:

«ДРАКО МАЛФОЙ ВЕЛИКОЛЕПЕН И СОВЕРШЕННО ТОЧНО НЕ ПЛАТИЛ МНЕ ЗА ЭТИ СЛОВА».

— Ммм, звучит убедительно, — рассмеялся он — поразительно красивым смехом — и протянул Гермионе локоть, чтобы они могли подняться вместе по лестнице. — А теперь завтрак?

— Разумеется.

* * *

— О, привет, — окликнула их Джинни, широко улыбаясь. — Счастливого Рождества вам обоим. Прости, Малфой, мы уже продегустировали твои сладости.

Приветствие Гермионы застряло в горле при виде непристойно роскошной композиции — пряничных ёлок, зефирных снежинок, апельсинов в шоколаде, печенья, ирисок и леденцов величиной с её руку… которые были сложены в корзину в форме саней и обёрнуты целлофаном.

— От матери, — выдохнул Драко. — Пожалуйста, угощайтесь дальше, я почти уверен, что отравлена лишь самая малость.

Гарри состроил гримасу.

Гермиона села рядом с Роном, напротив Джинни и Гарри, Драко занял место по другую сторону от неё.

Рон протянул Малфою записку.

— Это тебе, — кажется, пробормотал он, потому что ничего невозможно было разобрать из-за набитого в рот зефира.

На завтрак подали булочки с корицей, колбаски, воздушные яйца с запечёным картофелем, апельсиновый сок, кофе и два вида чая, и все дружно, без лишних слов набросились на еду.

Они ели, шутили, и Рождество казалось чудом, почти сном, в котором, несмотря ни на что, собрались самые правильные люди. После череды ужасных решений Гермиона наконец сделала одно по-настоящему хорошее.

Доев вторую булочку с корицей, Драко развернул письмо от матери.

— Несомненно, очередной укор за то, что я остался здесь, — пробормотал он, встряхивая письмо одной рукой.

Читая, он потянулся за стаканом с соком, но вдруг рука зависла в воздухе, дыхание участилось, а лицо побледнело. Он поставил стакан, вцепился в край стола и резко поднялся.

— Всё нормально, Малфой? — спросила Джинни.

— Прошу прощения, — сказал он и направился прочь из зала.

Гермиона посмотрела на сложенную записку одиннадцать раз, усилием воли пытаясь разгадать её послание, но тщетно.

Через двадцать минут Рон доедал третью порцию, а Драко всё не появлялся.

Гермиона опрокинула стакан с соком и воскликнула:

— О боги, какая же я растяпа!

Она промокнула почти сухой лист плотного пергамента с монограммой.

— Надо высушить… — пробормотала она и направила на него палочку, пробегаясь взглядом по строчкам. Содержимое было довольно лаконичным:

1. Брачный контракт одобрен.

2. Драко должен жениться на Астории Гринграсс первого января, и тем самым его дальнейшее пребывание в Хогвартсе считается отработанным.

3. Он должен быть дома сегодня вечером.

Свет, озаривший десяток новых, ещё несмелых развилок будущего, мгновенно погас, как пламя свечи под порывом ветра.

* * *

Гермиона бежала к озеру, забыв про пальто, шапку и шарф.

Зубы стучали так громко, что Драко резко выпрямился и с раздражением обернулся — лишь затем, чтобы увидеть её и почувствовать, как настороженность сменяется чем-то жалобным, надломленным и печальным.

Он прикусил внутреннюю сторону щеки, глядя на Гермиону.

— Ты прочитала?

— Да.

Он сглотнул и коротко кивнул.

— Это никогда и не было возможным.

— Что?..

— Всё остальное. Любое «другое». Выйти из этого круга. — Он сделал ещё глоток виски, бутылка почти опустела. — Стать лучше.

— Драко…

— Я был рождён остаться… вот этим. — Он горько покачал головой. — И за сотню жизней мне не удастся ничего изменить.

— Ещё не всё потеряно. Может…

— Всё кончено, — сказал он. — Да оно и не начиналось толком.

— Ничего не кончено. Ты можешь сказать «нет».

— Вообще-то не могу.

— Почему? — потребовала она, хотя голос звучал не строго, как ей хотелось, а слабо и умоляюще.

— Так не поступают, Грейнджер.

Столько раз в их общем прошлом она мечтала, чтобы Драко восстал против того, что от него требовали, чтобы выбрал смелость вместо послушания, но никогда это не ощущалось столь значимым, как сейчас.

— Значит, ты просто сдашься?

Он обернулся к ней, брови чуть сошлись, а взгляд медленно скользнул по её лицу.

— Мне бы хотелось чтобы ты была моей.

Гермиона громко выдохнула.

— В каком смысле?

— В любом. — Он отвёл взгляд. — Во всех.

Её поступок удивил их обоих: Гермиона шагнула вперёд и, дрожа, наклонилась, а Драко обвил её руками, усадил себе на колени и укрыл полами своего пальто.

Пальцы запутались в её волосах, обхватили затылок, другая рука залезла под свитер и колготки и стала гладить голую кожу спины.

Гермиона обвила шею Драко и, жадно поцеловав, почувствовала вкус виски, корицы и той теплоты, которую он носил в себе.

Озеро безмолствовало, слышно было только их дыхание, приглушённые стоны Гермионы и шепот Драко:

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Он покрыл её шею поцелуями, оттянул свитер, чтобы провести языком по ключице. Пальцы вцеплялись в её бёдра так сильно, что синяки надолго переживут их краткую связь. Мысль об этом преследовала Гермиону, пока она не почувствовала, как он стал твёрдым, жаждущий трения, её, сейчас, немедленно. Одно заклинание, разрывающее швы, несколько торопливых, неловких движений — и они соединились. Пускай это было недолго, но для них этот краткий миг жизни значил многое.

Может быть, завтрашний день и вовсе никогда не наступит.

Драко отстранился первым, его щеки порозовели, а губы припухли.

— Прости.

Гермиона обхватила его лицо ладонями и прижалась лбом к его лбу. Она не могла отпустить, не могла двинуться, потому что знала, что как только шевельнётся, то они перестанут существовать.

— Ты простишь меня? — спросил он.

И что бы она ни сказала — всё было ложью.

* * *

В последующие годы Гермионе порой казалось, что она всё это выдумала. Его. Их.

Однако каждый раз, когда часовая стрелка медленно подталкивала реальность к сочельнику, появлялась серебряная чаша с засахаренной клюквой, и вместе с ней возвращалось воспоминание — а что знают двое, один никогда не сможет забыть.

* * *

В один особенно праздничный Рождественский день, в год, когда Гермионе исполнилось тридцать девять, когда за её плечами была счастливая жизнь, наполненная любовью, она попыталась установить для мыслей о нём какое-нибудь табу.

Не вышло.

Никогда не выходило.

В этом-то и был смысл.