То, что осталось за кадром (джен)

Короткие, каштановые, вьющиеся от природы волосы, чёрные туфли-лодочки, тёмно-бордовые брюки в обтяжку, к ним в цвет кашемировый кардиган и всегда заправленная белая рубашка — её любимый комплект.

Холодная, малословная, отчасти стервозная, скрытная для чужих. Нежная, преданная, просто тёплая для своих. Часто ворчит на румынском и имеет совершенно невыговариваемое имя — такова была Алексэндреина Тсеритса Стурдзанеску. Да, родители у неё имели не менее оригинальные имена. Да, это была традиция — называть сложными именами своих детей. И, да, Тсеритса назовёт своих детей также.

Но коллеги звали её просто — Алекса.

Но он всегда звал её иначе. Ломал себе язык, но с упорством осла учился выговаривать её имя полностью. А-лек-сэн-дре-ина.

Их отношения были... Просто были. Кристально чистые для чужих и совершенно непонятные для них самих.

Они встречались практически каждый день то в коридоре, то самым немыслимым образом в кафешке в городе, за тридцать километров от их общего места работы. Удивительное совпадение, не правда ли? Но встречи были короткими — говорили ни о чём и расходились. Но иногда они всё же надолго засиживались вечерами в одной из уютных комнаток для отдыха и ностальгично вспоминали былые деньки учёбы в одном университете или обсуждали дела компании «Радула», дочернего сегмента «Вонголы».

К счастью или к сожалению, но всех своих сотрудников Вонгола наделяла комнатой в общежитии, построенном как раз для размещения персонала. И выбираться в город им разрешалось только на несколько часов по выходным. Ко всему прочему имелась куча правил, за нарушение которых следовало немедленное увольнение.

Ну, платили там более чем прилично. А странности... У кого их сейчас нет? К тому же, как сказало начальство — мера эта временная и введена была всего три года назад. Мол, чтобы с конкурентами тайно не сговаривались, ага.

* * *

Стурдзанеску в ожидании Савады рассматривает картину, висящую прямо напротив мягких глубоких кресел, которые и установили здесь как раз для ожидающих аудиенции.

Почему-то именно её всегда отправляли к боссу на ковёр с отчётами.

Любыми отчётами.

С самого первого рабочего дня.

Это ничуть не странно. Ага.

Увлечённая разглядыванием уверенных мазков, она совсем опять не заметила, как он вышел из сумрачной глубины коридора совершенно бесшумно, присел в соседнее кресло, корпусом наклоняясь поближе, и спросил:

— Вам нравится эта картина? — Алекса вздрагивает опять — всё никак не может привыкнуть к этим его беззвучным появлениям. — Айвазовский, «Радуга», выполнена маслом. Бушующее море и люди, обречённые на смерть. Критики считают, что радуга на этой картине — их надежда на спасение, как и во всех работах других авторов, но они ошибаются. На них идёт огромная волна — вал, апогей всех штормов. Будь у них корабль, они смогли бы спастись, но он тонет, а их переполненная лодчонка перевернётся и будет поглощена безжалостным океаном. Радуга — похоронный марш небес для этих бедолаг. — Ещё одно удивительное совпадение — во время таких встреч он каждый раз заводил разговор о живописи, которую Алекса очень любила.

Они молчат недолго, прежде чем Тсеритса отвечает:

— Нет, я не интересуюсь живописью. — Но они оба знают, что это откровенная ложь. Потому что дома у неё все стены картинами увешаны. Но о том, что Савада уже всё о ней знает, самой Алексе лучше никогда не знать. — Отчёт о налоговых выплатах за текущий месяц, — девушка поднимается на ноги и протягивает несколько листов шатену.

— Благодарю, Алексэндреина-сан, — с мягкой улыбкой, но всё ещё с сильным акцентом отвечает ей парень и забирает подшитые листы бумаги, легонько касаясь её всегда холодной руки кончиками пальцев.

Она чуть уловимо морщится на подобное обращение, ведь, что в Италии, что в Румынии, подобные суффиксы были непривычны, и сухо кивает, сталкиваясь взглядом с отливающими золотом глазами

Стурдзанеску никогда никому не признается, но этот мужчина немного пугал её. Точнее, его взгляд. Такой пронзительный, с неестественным цветом глаз. Он как будто смотрит куда-то вглубь тебя. Видит все старательно укрываемые тайны и пороки. Может, это и линзы, а может, так падает свет, она не знает, но выглядело это пугающе-волшебно, как будто в его глазах плескался неистовый золотой океан.

Получив очередную порцию мурашек, она резко развернулась на каблуках и поспешила обратно в свой отдел, заниматься повседневной рутиной, чтобы снова вернуться в следующий раз с очередным отчётом о каком-нибудь денежном переводе, налогах, закупка, продажах (почему вообще это делать должна именно она? Алекса вообще из кадрового отдела!), снова изумиться количеству нулей, дёрнуть за ручку двери, которая всегда, почему-то, закрыта, снова сесть в кресло и всмотреться в картину, но не ту же, а новую, и снова не заметить, как босс подойдёт неслышно с этой своей кошачьей походкой и приземлится в соседнее кресло, чтобы проанализировать полотно и задать тот же, что и всегда вопрос:

— Вам нравится эта картина? — и, не поворачивая головы, он снова замрёт в ожидании ответа, чтобы услышать очередное:

— Нет, я не интересуюсь живописью.

Савада вновь заберёт какой-то бесполезный отчёт, который наверняка уже лежит на его столе, коснётся руки, чуть грустно улыбнётся и останется в тускло освещённом коридоре один, чтобы в тишине подумать: «Какую картину мне выбрать в следующий раз?».

Но следующего раза не наступает.

Алекса едва успела пообедать, как её снова отловила какая-то миловидная рыжая девушка (кажется, они с Савадой неплохо общаются) с длинными волосами и отправила с увесистой стопкой бумаг на ковёр к начальству.

Она приходит к его кабинету, снова дёргает за ручку — дверь закрыта. Снова садится в кресло и всматривается в новую картину. Она не знает, чья это работа, поэтому ждёт, когда придёт её босс, чтобы назвать автора, проанализировать и задать уже набивший оскомину вопрос.

Который, почему-то, хочется слышать снова и снова.

А она ответит ему как всегда строго — не интересуюсь, отдаст отчёт, почувствует лёгкое прикосновение горячих пальцев и уйдёт, чтобы встретиться на этих же креслах завтра, а то и сегодня, если не повезёт. Всё же Стурдзанеску, несмотря на все категоричные ответы, появляющиеся здесь полотна очень нравятся, но сказать об этом она не осмелится, потому что боится, что за этим может последовать дальше. Алексэндреина видит, что между ними происходит какая-то химия, что-то, чему они ещё не могут дать описания, и это страшит её, словно маленькую девочку. Служебный роман, да ещё и с собственным начальником — совершенно не то, о чём она могла мечтать.

Но Савада так и не приходит.

Ни сегодня, ни завтра, ни через несколько дней.

С отчётами её давно никуда не гоняют, а если и отправляют, то к секретарю Савады — Гокудере Хаято, поэтому ей абсолютно незачем возвращаться в тот сумрачный коридор с вечно задёрнутыми бархатными шторам и ждать часами, пока он тихо присядет рядом, наклонится поближе, задаст этот чёртов вопрос и согреет её ледяные пальцы. Потому что от каждого его прикосновения бросает в жар.

Она сидит с закрытыми глазами и ждёт.

Но ни автора, ни названия картины, ни этого чёртового вопроса так и не слышит.

Ни сегодня, ни завтра, не через несколько дней.

Ни Алекса, ни её коллеги не знали о том, почему их босс внезапно сорвался с места и пропал, и о том, какая трагедия случилась в Вонголе.

Гражданским о таком не рассказывают.

Омерта.

Тсеритса тоже не догадывалась, пока в коридоре не появился вестник вечно мрачных вестей (честно, как приходит, так сразу же кого-то ругает или увольняет. Гокудера в Радуле для всех сотрудников — плохое знамение) — секретарь Савады, пепельноволосый блондин с итальянскими чертами лица и чуть раскосыми глазами. И, право, это было так странно, видеть кого-то здесь, ведь сколько бы раз Стердзанеску к Саваде ни приходила — никого не было. Ни единого раза девушка не видела здесь посторонних, кроме своего босса и себя. Поэтому присутствие синьора Гокудеры в этом месте казалось… неправильным? Но почему же? Всё-таки он, как мужчина часто себя называет, правая рука Савады Тсунаёши и имеет полное право прийти по делам к своему начальству. Или просто прийти. Чему девушка лишь на миг позавидовала, но быстро затолкала это внезапное чувство подальше.

На это она не имеет никакого права.

В любом случае, босса на месте нет уже как месяц.

Она каждый раз проверяла.

Однако метис смог её удивить.

Он кинул на Алексу мимолётный усталый взгляд, приостановился у картины, чтобы мельком посмотреть и на неё, перевёл взгляд на дверь кабинета и как-то судорожно вздохнул.

Румынке даже показалось, что его глаза немного слезились, но она решила списать это на очередную игру света. Потому что плачущий Гокудера Хаято — абсурд. То, что просто не может произойти. Никогда. Только если…

Мужчина уже углубился внутрь коридора и грозился скрыться за поворотом, как был внезапно остановлен вопросом:

— Синьор Гокудера, вы не знаете, когда вернётся дон Савада?

Она заметила, как на этих словах вздрогнула его спина и сам он как будто закаменел. Возможно, от неожиданности вопроса? Стурдзанеску ответа не знала, но почему-то сердце сжалось в ледяных тисках, а нутро скрутило, как будто в глубине души она уже всё знала, но не хотела признавать.

— Дон Савада… мёртв, — сказано было тихим бесцветным голосом. После чего блондин быстро удалился за поворот.

Он сделал это, наверное, чтобы Алекса не смогла больше задавать вопросов, но она и не смогла бы при всём желании, ведь с его ответом то, что натянулось в ней в ожидании, резко разорвалось со звуком лопнувшей струны гитары или, может быть, скрипки, это не так уж и важно.

Не для неё.

Не сейчас.

Ведь сейчас важным было то, что сказал секретарь. А он сказал какую-то чушь. И Алекса была уже готова сорваться с места, чтобы остановить его, схватить за руку и воскликнуть: «Это неправда!», — ведь такого просто не может быть! Но она осталась сидеть на своём месте и бездумно глядеть в глубину коридора, пытаясь принять, что всё это всерьёз.

Алексэндреина не была глупой. Нет, даже наоборот. Она была достаточно умной, чтобы не заметить количество нулей на переводимых суммах, не заметить шрамов на приближённых её босса и просто охране, которая, почему-то, находится в очень большом количестве в этом особняке, а ведь он далеко не главный. Не заметить пистолетов, ножей, кастетов, тонфа и мечей (в их-то веке!), приглушённых расстоянием хлопков, как от лопнувшего шарика или взрыва большой, очень большой петарды. Как не заметить и странных огоньков во лбу, на руках и на оружии всё тех же приближённых её босса.

Слишком внимательна.

Потому и молчит.

Продолжает закрывать на странности глаза, даже если они сваливаются на её голову с дерева в виде куска чей-то окровавленной одежды во время прогулки по саду.

Алекса давно закрывает на это глаза и просто сжигает. Для того и носит с собой зажигалку и фляжку с ромом.

Пусть коллеги (которые, как оказалось после её аккуратных расспросов, ничего не слышат и не видят) считают её курящей, пусть считают, что она пьёт на работе, главное, чтобы они не узнали, что она сжигает эти «улики». Тсеритсе бы не хотелось, чтобы кто-то, кроме неё, узнал этот маленький секрет, потому что если им не говорят, значит, так безопаснее. Значит, знать им не сто́ит.

Стурдзанеску была достаточно внимательной, чтобы понять, что работает на преступную группировку. Какую-то странную, если честно. Называющую себя семьёй. Состоящую из Неба и его хранителей: Гроза, Туман, Облако, Ураган, Дождь, Солнце. Но также она хорошо понимала, что уйти уже не сможет и не потому, что из мафии уходят только вперёд ногами, а потому, что ей всё это начало нравится.

И потому, что она верила в Саваду.

Ведь он босс.

Его твёрдая походка, уверенный взгляд и несгибаемая воля не давали возможности усомниться в том, что он не сможет защитить своих подчинённых. Что он вообще может с чем-то не справиться.

До этого дня.

* * *

Спустя несколько недель картина в тускло освещённом коридоре так и не сменилась следующей, не было больше тёплых пальцев, уютных встреч или коротких диалогов.

Она обещала себе, что приходит в последний раз. Уверяла себя, что боль в груди — лишь ранние проблемы с сердцем. Клялась, что просто хочет глубже понять мысли автора и его жизненные идеалы на основе его работы.

Но ведь это всё ложь.

Да, всё вокруг неё ложь.

Потому что она пришла снова. И снова. А потом ещё раз. И ещё. Плановый медицинский осмотр (Вонгола заботится о своих сотрудниках) не показал никаких заболеваний, а автор и название полотна уже были найдены ею в интернете. Как и смысл, что был вложен им в картину.

Однако он наверняка сказал бы что-то своё. Он каждый раз говорил что-то от себя. Видел в этих мазках какой-то другой, более скрытый смысл, недоступный лучшим критикам мира. Слушая его, сразу задаёшься вопросом: «Точно же, как я раньше этого не понял?».

Но о его размышлениях по этой работе она уже узнать не сможет.

Поздно.

Это конец.

Последний день на работе в Вонголе. Последний раз она смотрит на эту картину. Последний раз внутри что-то будет ломаться с противным звоном.

И в этот раз она ответит на этот чёртов вопрос.

— Я сюда не приду больше, — на грани слышимости прошелестел голос, — но… Пышненко Сергей, «Пока жива надежда», картина маслом. По ней написана песня и сказка, в которой старый моряк залатал маяк, почти что отстроил заново, но, как по мне — это глупо, рано или поздно он обвалится, старое не сделать новым, и иногда лучше снести всё на корню, отстроив нечто более крепкое и прекрасное, чем чинить то, что должно сгинуть в Лете. Эта картина отражает неизбежность времени, возрождение. Верно, дон Савада? — уже чуть громче проговорила девушка, но в тишине коридора это прозвучало даже слишком громко. — Мне она нравится...

— Вот как? Это радует. Позвольте спросить, откуда вы знаете её название? Она не особо известна. — От неожиданности девушка вздрогнула и резко повернулась в сторону говорящего.

В метре от неё стоял он.

Этот голос.

Спокойный и мягкий. Властный. Наполненный какой-то робкой радостью.

Эти глаза.

Большие. Тёплые. Кто-то бы сказал — оленьи. Горящие внутренним огнём. С золотыми искорками. Такие же пугающе-волшебные, как и всегда.

Смотрящие прямо в душу.

Десятый Вонгола скользящей, беззвучной походкой приблизился к замершей в удивлении Алексе почти вплотную.

— Я нашла информацию о ней в интернете, — прошептала она, не в силах унять дрожь.

— Но ваши рассуждения о ней разнятся с теми, что представлены критиками, — Савада смешливо прищурился.

— По моему мнению, они были не правы, вы ведь согласны со мной? — глаза девушки заслезились от с трудом сдерживаемых слёз облегчения.

— Абсолютно. Что же, раз она пришлась вам по душе, то, возможно, вы оцените и другие работы этого автора? На этих выходных как раз состоится его выставка в Бари, не составите мне компанию, Алексэндреина?

— Знаете... А почему бы и нет? — Стурдзанеску счастливо улыбнулась, возможно, впервые за эти два месяца.

И плевать, что никакой выставки малоизвестного русского художника в Бари быть не может. Это же Савада Тсунаёши. Для него нет ничего невозможного.

Не оставляющее всё это время сосущее чувство пустоты наконец исчезло. Стурдзанеску ощутила необычайную лёгкость во всём теле, живот скрутило спазмом, сердце трепетало, а щёки горели огнём.

Он жив.

Гокудера Хаято ошибся.

И сейчас это всё, что она хотела бы знать.

Впервые он встретил её ещё в университете. Она училась на параллельном курсе и общих пар у них было всего ничего, но это не мешало ему разглядывать её из-под опущенных ресниц.

Тогда он ещё был влюблён в добрую, нежную, светлую Киоко-чан.

Но эта девушка всё равно не давала ему покоя. Царапала своим видом, вызывала интерес.

Стурдзанеску — жгучая и темпераментная румынка. Полная противоположность милой, утончённой и кроткой Сасагавы.

Он видел её в коридоре, в кафетерии, в общежитии (да-да, он, будущий босс Вонголы жил в общежитии! С лёгкого пинка Реборна, конечно...) Да даже в толпе его взгляд цеплялся за эту темноволосую макушку с вечными лёгкими кудряшками чуть ниже лопаток!

Он знал её имя, знал, в какой комнате она живёт, что чаще всего берёт на обед и даже о том, что в прошлом месяце эта девушка дала в глаз Диего, этому до трясучки раздражающему итальяшке, когда он и его дружки нагнали её в тёмном переулке. Её тогда спасла от скорой расправы проходящая мимо компания туристов. Тсуна, к его величайшему сожалению, не видел этого поистине знаменательного события лично (ну как же, вы только послушайте, Капулетти в глаз засветила девчонка!), видел бы лично, точно бы не удержался от аплодисментов. Увы, хоть он и не видел, но прекрасно слышал. Не думали же вы, что этот громкий инцидент может пройти без его пристального внимания? В конце концов, Капулетти тоже был сыном какого-то мафиози, чьей мелкой семейке точно не посчастливится войти в альянс. При девятом боссе. Впрочем, при Саваде тоже.

Стурдзанеску (чёрт, как же раздражали его эти имя и фамилия! Они же невыговариваемые!) тогда повезло, что за ней приглядывал сам наследник Вонголы, иначе ничем хорошим эта история для неё бы не закончилась. Вряд ли Диего спустил бы ей с рук такое унижение, да ещё и перед своими прихлебателями.

В следующий раз он увидел её уже в гражданском отделении Вонголы, Радуле, спустя почти год после выпуска. Его тогда только назначили на должность руководителя сего предприятия. Наследник ты или нет, но без опыта в лице директора тебя в кресло никто не пустит. Все начинают с малого, верно?

Оказалось, что Вонгола заинтересовалась в лучших учениках университета и предложила им работу сразу после выпуска.

Знал бы он тогда о том, что через пару лет их всех ждёт война с Мильфиоре — уволил бы А-лек-сэн-дре-ину к чертям, будь она хоть трижды лучшим работником. Чёртова Ахиллесова пята заставляет слишком много переживать. Впрочем, сейчас, даже зная, что всё это был очередной хитровывернутый план его репетитора, он и сам её не отпустит, но сколько же тогда было потрачено нервов...

Ну, не будем забегать так далеко, о чём-то большем говорить пока рано, ещё даже не пройден испытательный срок Савады как наследника, а он, поверьте, переломным моментом и стал. Просто в то время Тсуна окончательно снял розовые очки и взглянул на мир уже не как подросток, а как имеющий большую власть человек. Конечно же, он не зазнавался, это было совсем не в характере Десятого. Просто он понял, что с Сасагавой ему больше не по пути. Он — будущий босс сильнейшей мафиозной семьи, будущий Крёстный Папа для худшей стороны человечества, а она, пускай и знающая теперь об окружающих её реалиях, остаётся прежней наивной Киоко. На её месте даже Хару с её-то чудны́ми выходками смотрится более благоразумной.

Но даже Хану, этого прожженного циника, благоразумие не спасло. И она, и Миура, теперь уже Гокудера (ох, уж эти безумные шесть лет до их свадьбы... Впрочем, и после тоже...), выбрали себе в спутники жизни мафиози и никакие опасности на пути их не остановили.

И Хаято, и Рёхей очень ревностно защищают своих избранниц от мафии, впрочем, как и все хранители. Как поступил бы и Тсуна, но ему просто физически было больно думать о том, что Киоко, его милая Киоко, будет сидеть дома и бояться. За него, за себя, за их будущих детей. Бесспорно, этого не избежит ни одна женщина, решившая связать с ним свою судьбу, и не важно, пришла она за кем-то следом или крутится в этом дерьме с самого своего рождения, но Саваде не хотелось бы втягивать на теневую дорожку ещё кого бы-то ни было из гражданских. И так уже втянул достаточно.

Нет, он, конечно бы, спрятал, защитил. Но давайте будем честными. Никто не знает, что случится с ним завтра, а завтра его вполне могут убить. И что тогда будет с Сасагавой? Кончено, у неё будет брат и остальные хранители, но прежнего влияния ни у кого из них уже не будет. Как же, убили самого дона Вонголу! И это под носом у лучшего киллера девятого поколения — Реборна! Значит, слабы, уязвимы! А врагов у королевской семьи всегда полно.

Рёхей был с ним полностью согласен.

Конечно, за А-лек-сэн-дре-ину в будущем он переживал точно также. Потому и «заточил» в одном из множества особняков, наравне с некоторыми другими гражданскими и их семьями, представляющими определённую ценность под предлогом переезда Радулы в более удобное место (что, конечно, правдой не было). Но Стурдзанеску была сильнее, чем Киоко. У неё был нерушимый стержень внутри, дающий ей Пламя Посмертной Воли, о котором сама девушка не подозревала. Потому Савада был уверен, что Алекса не испугается и справится с любой опасностью. Однако полностью Тсуна успокоился только тогда, когда и сам переехал в тот особняк. Она была в полной безопасности под его крылом. Уж Савада врага к поместью близко точно не подпустит.

И Киоко, и мама, и Хару с Ханой были в Японии, были далеко от всего этого. И тоже должны были быть в безопасности. И тем страшнее было обнаружить фотографии из их повседневной жизни, присланные в возмутительно белом конверте одним ужасно солнечным утром.

Это уже была прямая угроза. Мильфиоре на мелочи не разменивались. Если и били, то точно в цель.

Все страшно перепугались и поспешили увезти их хоть в джунгли той же Австралии совершенно разными путями и с кучей пересадок.

Киоко и Хару перевезли в Италию первыми и долго прятали по съёмным квартирам и старым поместьям, в одном из которых жила и Алекса, чтобы сбить ищеек со следа, прежде чем тайно перевезти их обратно. Кто бы стал возвращаться на прежнее место, если его нашли? Это же глупо. Оттого и умно.

И оттого было ещё больнее узнать, что мама и отец до Италии так и не долетели.

Просто исчезли со всех радаров. Словно растворились в воздухе.

Это уже потом, после победы, когда всё наконец закончилось, Тсунаёши узнал, что с ними всё в порядке и то был тайный план Иемицу и Реборна. Они сказали: «Ты должен был отреагировать естественно». А ничего, что Савада чуть не поседел от горя?!

Но на тот момент он обо всех этих махинациях не знал и чуть с ума не сошёл от отчаяния. Винил себя, потому что он должен был защитить и не смог.

«Всё же было продумано! Судьба, почему?!»

Несколько месяцев Тсуна был разбит. Это был слишком сильный удар. Дни слились в одну серую ленту. Он что-то делал, что-то приказывал, с кем-то встречался, плёл интриги, пытался удержать Вонголу на плаву. В конце концов, девятый уже был совсем плох и желал отойти от дел. Нет, он помогал юному боссу советами, как и Реборн, чей контракт на обучение закончился как только Савада встал во главе, но Девятый уже не правил, в его возрасте даже по лестнице-то подняться было тяжело.

«Как я могу бросить на произвол судьбы никчёмного тебя? Что тогда, по-твоему, будет с Вонголой? Тем более при такой серьёзной угрозе, как Бьякуран», — сказал однажды репетитор.

Думаете, грубо? Но Саваде тогда от тех слов было так тепло на душе, ведь учитель (но так его Тсуна называл только в своей голове, конечно же) не бросил его, хотя и мог, ведь его работа была закончена, Десятый стал достойным боссом, и хранители его все как на подбор, ничем старшему поколению не уступают, разве что в опыте, но он приходит ко всем киллерам со временем.

В общем, его будни сильных изменений не претерпели, разве что работы стало в разы больше...

Оттого внезапная идея Реборна о том, что Тсуне не помешает проветрить забитую мрачными мыслями голову, была встречена лишь стандартным уровнем подозрительности и нытья. Ничего сверх нормы. А стоило бы, особенно после фразы: «Я даже знаю, куда ты пойдёшь».

Встретить Стурдзанеску в кафешке, куда забежал Десятый, чтобы спрятаться от дождя было полной, не вызывающей сомнений неожиданностью.

Ещё во время испытательного срока в гражданском отделении он знал о трудолюбии и изобретательности этой девушки. Она находила нестандартные методы решения даже в самых повседневных случаях, чем неплохо разбавляла его рутину. Её пытливый ум как раз помог ей взлететь по карьерной лестнице с самых низов. Ему интересно было говорить с ней обо всём. Казалось, что она могла поддержать любую беседу, начиная от спорта и политики и заканчивая цветами и тканями.

Поэтому, ничтоже сумняшеся, он подсел к ней за столик.

— Стурдзанеску-сан, какая неожиданная встреча, позволите присесть? — Тогда он ещё не называл её Алексэндреиной.

— Синьор Савада? — сначала удивилась, а потом немного сморщилась от обращения девушка, все никак не могла привыкнуть. Тсуну это лишь забавляло, и он добавлял этот суффикс снова и снова. — Вот и вправду неожиданная встреча, скрываетесь от дождя? — она, как обычно, сухо кивнула и отпила горячего чёрного чая из чашки, о которую совсем недавно грела руки, видно, тоже успела попасть под дождь. Об этом говорили и чуть влажные концы волос и мокрый плащ, небрежно накинутый на спинку стула.

— Да, он пошёл так внезапно, что я просто промок до нитки, представляете? А какая хорошая погода была сегодняшним утром! — возмутился он, отвечая на очевидный вопрос, заданный лишь для того, чтобы завязать разговор.

На его удивление, девушка даже улыбнулась и не сдержала смешка:

— Вам стоило посмотреть метеосводки, возможно, тогда вы бы смогли избежать внепланового купания.

— Но ведь и вам не удалось его избежать, — с вполне понятным весельем поддел её Тсуна.

— Да, мне стоило быть осмотрительнее сегодня, но, увы, так сложились обстоятельства — зонт я забыла, — Стурдзанеску тяжело вздохнула.

В тот день он просто прекрасно провёл время, а когда возвращался, то вновь радовал своих подчинённых прежней легкой улыбкой.

«Даже несмотря на то, что я попал осенью под дождь, прогуляться было прекрасной идеей. Всё же стоит сказать спасибо Реборну за напутствующий пинок».

— Эй, Тсуна, не думаешь, что Алексэндреина Стурдзанеску, — чёртов репетитор-садист сказал это без единой запинки! — прекрасное приобретение для семьи? Она бы смогла сделать больше, если бы была переведена в главную ветвь, да и немного Пламени у неё имеется, нужно только развить.

«Нет, благодарить я его, всё же, не буду».

Позже он ещё не раз встречался с Алексой в городе. Совершенно случайно, конечно же.