Кошечка (гет)

— Разлилася, разлилась речка быстрая,

Разлилася, разлилась речка быстрая.

Через тую реченьку перекладинка лежит,

Через тую реченьку перекладинка лежит, — пела Александра.

Ибрагим, положив руку под голову, лежал рядом с ней в постели, слушал ее пение, завороженный. Казалось, была в этой песни, в этом пении некая колдовская сила. Ибрагим знал: о чем пелось в этой песне, но только в переводе. (Александра знала итальянский язык). Ибрагим и сам хотел выучить русский язык. Точнее, захотел с появления в его доме этой удивительной рабыни, которая так подозрительно походила на Хюррем, имела голос Хюррем, но не являлась Хюррем.

Воистину чудеса в этом мире еще случались. И одно такое чудо лежало в его постели. Полностью обнаженная Александра напоминала русалку, попавшую в рыбацкие сети. Золотые, слегка вьющиеся волосы красиво спадали на плечи и спину. Грудь, пусть и не такая пышная, как и Хюррем, притягивала жадные взгляды Ибрагима. Мягкие полушария прекрасно помещались в ладонях. (Ибрагим выяснил это опытным путем). Стройный, подтянутый живот Ибрагим не раз покрывал поцелуями. Маленькое колечко в пупке больше не казалось ему варварской причудой.

Александра была стройнее Хюррем, изящнее и, несомненно, беспокойнее. Не могла усидеть на одном месте, находилась в постоянном движении. Не имела степенности, приличествующей знатным госпожам. В лице сохранилась еще некоторая детскость. Хотя Александре уже исполнилось двадцать семь лет, она оставалась полуженщиной, полудевочкой. Так и не повзрослела до конца, хотя Ибрагим уже в семнадцать лет чувствовал себя взрослым мужчиной. Видимо, люди в тех далеких краях взрослели гораздо позже.

Александра имела много загадок, которые Ибрагим хотел бы разгадать. Ибрагим всегда отличался любознательностью. В детстве засыпал родителей вопросами об устройстве мира, но так и не мог добиться ответов, устраивающих его. Ибрагим наблюдал за Александрой с интересом исследователя. В отличие от Хюррем, он не видел в ней врага. Хюррем Ибрагим точно бы не оставил ночью в своей опочивальне. Александра не представляла для него угрозу. Ибрагим не опасался засыпать в ее компании. Знал: она не посмеет ему навредить или бросить ему вызов.

Александра сразу же начала его слушаться, хотя Ибрагим поначалу предполагал, что с новой рабыней возникнут сложности. Сопротивлялась Александра, когда служанкам потребовалось ее выкупать. Александра не терпела чужих прикосновений, однако Ибрагим мог касаться ее везде, не встречая ожесточенного сопротивления. Александра напоминала Ибрагиму маленькую, ласковую кошечку. Во время любовных игр кошечка распускала коготки, царапала спину Ибрагима. Вот и на этот раз остался Ибрагим с расцарапанной спиной.

Но Ибрагиму нравилась страстность пленницы, нравился огонь, горевший только для него. Александра отдавала Ибрагиму всю себя. В его объятьях она сгорала и возрождалась, как феникс. Стыдливости она не знала, готовая без стеснения принять даже самую смелую ласку Ибрагима. Определенно, Ибрагим оказал услугу жениху Александры: спас его от позора и славы рогоносца. Женщина, такая пылкая, такая чувственная, нуждалась в особом контроле. При недостаточной власти мужа она легко могла завести себе любовника или даже нескольких любовников. Слишком был силен огонь, горевший в ней. Огонь, оставшийся без контроля, часто превращался в пожар, сжигающий все на своем пути.

В постели Александры, скорее всего, побывал не один мужчина. Ибрагиму досталась слишком опытная любовница. Но его все устраивало. Кроткие стыдливые девы Ибрагиму наскучили. Ибрагим, познавая ее, нежась в ее объятьях, нашел истинное наслаждение. Ибрагим любовался телом Александры и находил особенное очарование даже в шрамах и царапинах, оставленных на нежной коже. Шрамов оказалось немного, но Ибрагим знал расположение каждого из них. Слишком хорошо успел изучить тело Александры. Теперь бы Ибрагим точно не перепутал Александру и Хюррем. Слишком часто видел Александру без одежды. У Хюррем видел только лицо. Да и не посмел бы Ибрагим смотреть на обнаженную женщину Повелителя. Не решился бы нанести ему подобное оскорбление. Александра принадлежала ему. И Ибрагим, не задумываясь, отрубил бы руки наглецу, посмевшему коснуться ее.

— Будешь с кем-то блудить, убью, — именно так он сказал своей пленнице в их первую ночь. И Александра, несомненно запомнила его слова.

Александра действовала осторожно. Подходила к нему с настороженностью, старалась ступать тихо. Только Ибрагим все равно ее слышал. У него был обостренный слух воина, и Ибрагим легко распознавал по мягким, крадущимся шагам походку Александры. Имелась у Александры еще одна особенность. Она старалась отгородиться от остального мира, уйти в себя. Не всегда.

Бывало, Александра весело смеялась с остальными служанками. Причем смеялась она неприлично громко. К ней в комнату приходили служанки, чтобы послушать удивительные истории. Александра знала много сказок. Неудивительно, что принцесса Изабелла сделала ее своей компаньонкой. Ибрагим со своей новой рабыней отдыхал телом и душой. Александра сделалась его любимицей. Ибрагим наблюдал за ней, учился у нее. Прежде он и не предполагал, что его могла чему-то научить какая-то рабыня.

Однако Ибрагим научился использовать транскрипцию. Он и прежде использовал словари для записи новых слов, но до транскрипции отчего-то не додумался. Также Александра разминалась по утрам в своей комнате. По ее словам, «делала зарядку». Ибрагим даже научился одному упражнению. Отжиманиям. Даже рассказал об этом Повелителю. Ибрагим вполне мог отжаться сто раз, как и Повелитель. У Александры результаты оказались гораздо скромнее. Она могла сделать всего два отжимания и то не от пола, а от тахты.

Ибрагим мог бы для поднятия настроения наблюдать за упражнениями Александры. Только Александра смущалась в его присутствии и сразу прекращала заниматься. Научился Ибрагим у пленницы еще в одной игре. Игра называлась армрестлинг. В эту игру Ибрагим также полюбил играть с Повелителем. С Александрой всерьез Ибрагим в эту игру не играл. Из Александры бы вышла слишком слабая противница. Ибрагима забавляли попытки Александры победить его, прижать его руку к гладкой, полированной поверхности стола. Играть с Александрой в армрестлинг было примерно также, как играть в армрестлинг с Мустафой. Только шехзаде бы Ибрагим, непременно, поддался, а вот рабыне проигрывать не желал.

Правда, все равно проигрывал в шахматы. Знала слишком много комбинаций, ведущих к победе. Видимо, на родине Александры имелись очень искусные игроки в шахматы. Проиграл Ибрагим в шахматы сегодня, поэтому затащил Александру в качестве реванша в постель. Ибрагим часто затаскивал Александру в постель. Бывало, ласкал ее на мягком ковре у камина. Ибрагиму нравилось овладевать Александрой, нравилось ей владеть. Эта женщина была удивительной: она одновременно обладала и женским очарованием, и мужским умом.

Александра не соврала: ей науки давались легко. Ибрагим получал большое удовольствие, обучая такую способную ученицу. Особенно легко давалась ей латынь, но и на турецком она быстро начала говорить довольно бойко. Еще, к огромному удивлению Ибрагима, Александра знала некоторые греческие слова. Так что Ибрагим принялся учить ее еще и греческому. Ему было приятно слышать в своем доме родную речь, пусть даже с не всегда правильным произношением.

Только каллиграфия не давалась Александре. Эта особенность также отличала ее от Хюррем. Вряд ли бы Повелитель любил письма от Хюррем, если бы буквы были уродливыми, на разной высоте, а само бы письмо было перепачкано пятнами от чернил. Александра не умела красиво писать, всегда оставляла кляксы на бумаге. Удивительно, но Александра писала грамотно. Ибрагим не мог придраться ни к неправильно написанному слову, ни к пропущенной запятой.

Александра не делала ошибок при письме. Только писала слишком неумело, небрежно, будто бы прежде ей не часто доводилось пользоваться пером. Александра писала, словно полуграмотная простолюдинка. Вот только отец Александры дал своей дочери хорошее образование, пусть и с недочетами. (Ибрагим так и не смог понять: почему прежде Александру не обучали латыни). Не обучали ее также рукоделию. Александра не умела ни шить, ни вышивать. Интерес к этим типично женским занятиям она не проявляла. Зато любила искусство и понимала красоту.

Статуи в саду нисколько не напугали Александру. К удивлению Ибрагима, Александра назвала все статуи правильно. Удивила Ибрагима потребность пленницы все потрогать, посмотреть ощупать. Причем прикасалась Александра к предметам бережно, видимо, боялась их испортить. Позволял Ибрагим Александре и одежду свою трогать. Каждую пуговицу, узор на дорогой ткани. Потрогала Александра и статуи. Ибрагим внимательно следил за действиями пленницы, но исследовать дом и сад не мешал.

Правда, Александра в саду никогда не оставалась одна. За ней следовали его верные люди. Ибрагим прекрасно помнил, как пленница попыталась от него сбежать. Разумеется, ее догнали. Ибрагим разгневался, поднял уже руку, чтобы ударить пленницу, повалить ее с ног. Ибрагима удержали глаза пленницы. Александра не молила о пощаде, только смотрела на него большими, расширенными от ужаса глазами, в которых Ибрагим увидел невольно себя. Разъяренного, запыхавшегося.

Ибрагим вдруг вспомнил себя в детстве, как будучи еще мальчишкой Тео разозлился на своего брата Нико за какую-то глупую выходку. Он и сам не помнил: какая это была выходка. Слишком много времени прошло. Нико был мягче Тео и лишь немного слабее. Но в тот раз он действительно испугался своего разъяренного брата-близнеца. Тео тогда так и не ударил Нико. Испуганный вид брата усмирил его гнев. Взрослый Ибрагим также помиловал Александру, не стал ее бить. Больше Ибрагим на Александру не замахивался. Александра оказалась понятливой и слишком нежной. Родители ее не трогали. А вот Нико с Тео время от времени попадало от отца. Да и усталая мать могла иногда наградить подзатыльником расшалившихся сыновей.

— Как узор на окне, снова прошлое рядом.

Кто-то пел песню мне в зимний вечер когда-то.

Словно в прошлом ожило чьих-то бережных рук тепло.

Вальс изысканных гостей и бег лихих коней, — запела Александра уже другую песню, отвлекая Ибрагима от его размышлений.

Такой мотив слышать ему не доводилось. Не доводилось и слышать эту песню. Александра пела что-то новое на этот раз. Александра знала много песен. Ибрагим слушал ее, иногда засыпал под пение. Мать когда-то им с Нико тоже пела. Но прошло так много времени. Казалось, прошла целая вечность. Подвижный, ловкий мальчик Тео, сын рыбака Манолиса, умер давно в прошлом. Вместо него родился великий визирь Ибрагим, верный друг и сторонник султана Сулеймана.

Александра этого не знала. Не откровенничал Ибрагим с рабыней, не считал нужным раскрывать ей душу. Только Александра все равно ему отомстила: посмела коснуться его души, проникнуть в нее, а свою душу оставить неприкосновенной. Ибрагим касался ее тела, ласкал Александру, проникал как можно глубже. Он нуждался во власти над этой полуженщиной, полудевочкой.

Ибрагим никогда не намеревался поставить Александру на колени. Это было бы для него слишком легко. Достаточно всего лишь ему приказать, и Александра встала бы перед ним на колени. Без труда, без принуждения. Александра, казалось, ничуть не тяготилась своего рабства. Она с легкостью признала Ибрагима своим господином. Вот только почтение было напускное. Александра словно бы игралась с ним, лишь соблюдала условности, оставаясь в душе по-прежнему свободной.

Ибрагим хотел проникнуть в душу Александры также легко, как он проникал в ее тело. Александра всегда старалась отгородиться не только от него, но и от других людей. Ибрагим с хозяйской бесцеремонностью нарушал ее границы. Перекидывал руку через ее тело, укрывал их обоих одним одеялом, придвигался к ней, удерживал в объятиях. Александра не сопротивлялась. Она никогда не противилась ему, всегда оставалась вежливой. Не только с ним, но и со служанками, и с уста-хатун, старой турчанкой Эмине.

Ибрагим приставил Эмине к пленнице, велел присматривать за ней. Александра все еще оставалась слишком непредсказуемой. Ибрагим помнил также, что Александра умудрилась пять раз попасть в сумасшедший дом. Хотя пленница не демонстрировала никаких признаков безумия, Ибрагим оставался бдительным. Мало ли, что Александре взбредет в голову? Александра, конечно, не начнет войну против него, не посмеет бросить ему вызов, но какую-нибудь выходку устроить может. Не от затаенного коварства, от недомыслия.

За выходку рабыни отвечать придется Ибрагиму. Она была собственностью Ибрагима и была немного не в себе. За свои действия отвечать не могла. За выходки Александры ответ перед Повелителем придется держать Ибрагиму. Какой спрос с безумной рабыни? Александра при недосмотре могла бы создать Ибрагиму немало неприятностей. Но Ибрагим все равно принял бы подарок от Гритти.

Александра оказалась действительно талантлива. Превосходно играла на скрипке. Гритти наверняка отдал немало денег за скрипачку. И Ибрагима злила одна только мысль, что Гритти мог оставить Александру себе, чтобы услаждать свой слух и слух своих гостей дивной неземной музыкой, словно бы созданной ангелами. Нет, Ибрагим не позволил бы Александре остаться в руках этого плута и торгаша. Александре полагалось принадлежать Ибрагиму. Только Ибрагим мог по достоинству оценить красоту ее музыки.

— Зачем ты это сделала? — спросил Ибрагим.

Он не понимал: как можно добровольно навредить себе. Ибрагим с детства привык бороться, жить, всеми силами цепляясь за жизнь. Ибрагим ценил жизнь. Нет, разумеется, он бы, не раздумывая, отдал бы жизнь за Повелителя, умер бы в бою, как воин. Умереть в бою было почетно. Ибрагим ценил жизнь, но и смерти не боялся. Чистой, благородной смерти. Не смерти предателя и изменника. Сама смерть не страшила Ибрагима, его страшил позор.

Александру, похоже, смерть не пугала. Но и жизнью не дорожила должным образом. Так легко готова была погубить свою душу. Да и знала ли она что-нибудь о наличии души у человека? К какой вере принадлежала? И верила хоть во что-то? Ибрагим почему-то считал Александру христианкой. Но Александра не носила креста на шее, не молилась. (Ибрагим, по крайней мере, ни разу не слышал). На шее у Александры висела фигурка кошки. Ибрагим сразу же обратил внимание на необычные глаза кошки. Синие, сделанные не из камня, не из металла. А из чего? Ибрагим сам не знал.

Видел Ибрагим и яркие кружочки на футляре скрипки Александры. Ибрагим поначалу предполагал, что кружочки имели какое-то свое, непонятное для него предназначение. Оказалось, Александре стало скучно и она наклеила эти кружочки, называющиеся стикеры, на футляр скрипки. Получилась, по мнению Ибрагима, редкая безвкусица. Но кажется, Александру все устраивало.

Ибрагим также считал, что носить кольцо в животе было нелепо. Александра считало: кольцо ее украшало. Александра жалела также, что не могла подстричь волосы. Она бы добровольно уничтожила свое богатство. (Волосы и правда были красивые: золотые, слегка вьющиеся, мягкие. Ибрагим любил касаться волос Александры. Эти волосы делали Александру похожей на ангела с картин итальянских художников).

Ибрагим не позволял Александре стричь волосы. Тем более он не позволил бы ей остричься налысо. Даже в детстве ни он сам, ни его брат Нико не стриглись налысо. А вот Александра стриглась. Потому что, по ее словам, замучилась ухаживать за волосами. И платья начала носить только на службе у принцессы, предпочитала носить штаны. Как только родители позволяли ей вытворять такие выходки? Родители Александры не пытались хоть как-то усмирить маленькую дикарку. Александра так и осталась дикаркой в душе. Только теперь за ней следил уже Ибрагим. Ибрагим сумасбродства Александре не позволял. Внешность менять запретил. Ибрагим хотел бы знать, что творилось в голове у Александры. Только Александра, видимо, и сама не знала, что творилось у нее в голове.

— Сделала что? — осторожно уточнила Александра. — Я сделала что-то не так, господин?

— Твоя рука, — подсказал Ибрагим. — Ты себя резала. Ты хотела себя убить. Почему? — потребовал он ответа.

— А-а, это. — Ибрагим уловил в голосе Александры облегчение.

Обычно Александра посматривала на него с опаской. Возможно, видела силу, которой не обладала сама. Ибрагим без труда уже отличал Александру от Хюррем. Александра была мягче, сдержаннее, податливее. Однако не страх делал ее податливой. Александра оказалась более осторожной, знала: чего говорить не следовало. Оставалась вежливой, но в вежливости этой чувствовалась некоторая отстраненность.

Также Александра нуждалась в уединении. Ибрагим также нуждался в уединении, поэтому понял потребность Александры, выделил ей отдельную комнату. Только и здесь не обошлось без странностей. Оказалось, Александра не умела зажигать свечи. Эту особенность Ибрагим обнаружил, когда зашел в комнату Александры. Александра молча сидела на тахте и думала о чем-то своем. Ибрагиму пришлось учить Александру зажигать свечи. Конечно, он удивился очередной странности пленницы. Александра, вероятно, была прежде госпожой, причем довольно изнеженной. Руки ее не знали тяжелой работы. Были слишком слабые, деликатные. Такие руки принадлежали госпоже.

У его матери были совсем другие руки. С более крупными ладонями, натруженные, с шершавой кожей. Мать Ибрагима умела долго и тяжело работать. Родители Ибрагима не имели слуг. Они жили бедно и дружно. Александра, несомненно, жила в более богатой семье. Родители постарались дать дочери хорошее образование. Наверняка нанимали для нее учителей. Выбрали бы со временем для нее достойного и богатого мужа.

Ибрагим же всю жизнь мог прожить в бедности, мог никогда не покидать своего дома и быть вполне счастливым. Однако именно Ибрагим стал хозяином Александры. Бывший раб стал господином, а бывшая госпожа стала рабыней. Так сложилась судьба. Ибрагим не мог (да и не желал) ей противиться. Александра являлась очень ценным приобретением. Ибрагим за столь искусную скрипачку отдал бы, не раздумывая и не торгуясь, немало денег, если бы успел. На такой товар нашлось бы немало покупателей. Гритти сделал Ибрагиму хороший подарок.

Ибрагим хотел бы, чтобы Александра родила ему ребенка. Дочь. У них, определенно, получится смышленая и музыкальная дочь. Ибрагим признал дочку, баловал ее. Да и Александра бы ни в чем нужды не знала. У них могла бы получиться семья. Возможно, когда-нибудь Ибрагим и дал бы свободу своей рабыне. Только опасался Ибрагим заводить ребенка. Выяснилось: хрупка была Александра.

Их лекари оказались слишком искусными. Выхаживали даже самых болезненных детей. Эти болезненные дети вырастали и давали затем потомство. Изнеженным и слабым был народ Александры. Из мужчин этого народа наверняка получались никудышные воины. Ибрагим сомневался, что Александра была русской: русские не были изнеженными людьми. Александра принадлежала к неизвестному Ибрагиму народу. Конечно, на слабый и беззащитный народ должны были часто нападать. Такой народ легко было покорить. Только вряд ли рабов удалось бы далеко увезти.

Рабы эти не вынесли бы неволи, умирали в первые дни плена. Да и не стал бы никто в плен брать слабых мужчин. Из них бы не вышли ни работники, ни воины. Девушек и женщин захватывали бы много. Раз рабыни долго не старели и оставались такими же прекрасными, как и в юности. Но с рабынями этими следовало обращаться осторожно, чтобы довезти их до места назначения. Наверняка родина Александры находилась далеко. Ибрагим еще не слышал о существовании настолько слабого народа. Да и земля, в которой обитал этот народ, должна быть особенно благоприятной для жизни, чтобы и самые слабые могли выжить. Не в райских же садах их поселили?

— Я никогда не пыталась себя убить, господин. Я просто себя резала, — заявила Александра. Беспечно, будто бы это все объясняло. — Порезы обрабатывала спиртом, чтобы не было заражения крови, иначе бы стало совсем весело.

— Значит, тебе было скучно? — предположил Ибрагим, обратив особое внимание на слово «весело». Ибрагим начал подозревать, что не зря Александра пять раз попадала в сумасшедший дом.

— Нет, — Александра покачала головой. — Мне было больно, грустно и одиноко.

— И ты хотела так себя развеселить? — уточнил Ибрагим, не удержавшись от привычной язвительности.

Определенно, следовало сказать Сюмбюлю-аге, чтобы присмотрелся к наложницам Повелителя. Вдруг кому-то из них тоже захочется себя порезать. Да и будущих наложниц следовало отбирать тщательнее. Обычно обращали внимание на красоту девушки, ее здоровье, девственность, разумеется. Будущие наложницы должны были оставаться нетронутыми. Александра уже принадлежала мужчине. Быть может, даже не одному.

Впрочем, Ибрагим брал себя Александру не в наложницы. Вернее, он поначалу так думал. Слишком понравилась ему ее игра на скрипке, но не устоял, захотел большего. Александра неосознанно манила его к себе, вызывала в нем влечение. Ибрагим хотел владеть этой женщиной, чувствовать свою власть над ней. Над Хюррем Ибрагим тоже бы хотел чувствовать власть. Только, в отличие от Хюррем, Ибрагим Александру щадил и не желал сломать, а тем более уничтожить. Александра была интересна ему, как женщина и как собеседник. Ибрагим и не наказывал Александру по-настоящему, не требовал от нее много работать. Заставлял только писать много. Отрывки из трудов античных философов, строки из стихов персидских поэтов. Но разве это наказание? Пусть учится владеть пером и писать аккуратно, не оставляя клякс.

Вот если Александра посмеет впустить себе в постель другого мужчину, тогда будет действительно жестокое наказание. Блуда Ибрагим не потерпит, тем более от той, что принадлежала ему, стала его женщиной. Бесчестья не простит, убьет обоих: и блудницу, и ее любовника. Впрочем, Александре хватало ума оставаться верной своему господину.

— Нет, — Александра мотнула головой. Ибрагим невольно засмотрелся на маленькие, аккуратные полушария груди. Александра никогда не стеснялась наготы. Ей и в голову не приходило прикрыться или одеться. Стыдливости Александра не знала. — Я хотела, чтобы душевная боль ушла. Хотела заменить душевную боль физической, чтобы стало легче.

— Нашла способ, — поддел пленницу Ибрагим. Поддел беззлобно, не стараясь задеть словами. — Да что ты знаешь о лишениях, Александра? — спросил он, слегка сжав подбородок Александры и заставляя приподнять голову. Ибрагим хотел, чтобы Александра смотрела ему прямо в глаза и не отводила глаза. — Думаешь, ты первая, кто лишился дома и потерял семью? — Ибрагим повысил голос. Его злила легкомысленность Александры, ее обесценивание жизни. — Оглянись вокруг. Всегда найдутся люди, которым тяжелее, чем тебе, и которые тем не менее хотят жить. Ты никогда не знала тяжелой работы. Ты всегда имела крышу над головой, тебе не приходилось бороться за жизнь.

Ибрагим вспомнил себя в детстве. Он был напуганным, оторванным от семьи и дома мальчишкой, оказавшимся в трюме невольничьего корабля среди маленьких оборванцев. Да и он сам был оборванцем: маленьким, грязным и злым, готовым бороться за жизнь. Мальчишка Тео не обладал большой силой. В трюме находились пленники постарше и посильнее его. Но маленький грек из Парги всегда был ловок, поэтому получал пищу одним из первых. Он жил, боролся за жизнь, пока умирали другие, более слабые.

Ибрагиму повезло. Его купила добрая, богатая вдова, которая позволила ему учиться. Ибрагим всегда любил учиться. Он впитывал новые знания, словно губка. Губки когда-то его отец добывал с морского дна. Губки эти относили Тео и Нико торговцам, которые охотно покупали товар у двух веселых, улыбчивых близнецов. Ибрагим, бывало, засыпал на нагретом солнцем песке, ожидая отца, отправившегося на своей маленькой лодчонке далеко в море.

Александра наверняка всегда спала на постели. Ей не приходилось спать на земле. Драться за жидкую похлебку и черствый кусок хлеба тоже не приходилось. Кожа Александры оказалась не тронута болезнями. Ибрагим с удовольствием касался стройного, изящного тела. И учил Александру с удовольствием. Слушал и песни. Александра пела много. Ему, служанкам или в одиночестве. Со смехом говорила фразы на иностранных языках. Довольно часто на французском. И называла себя этим труднопроизносимым словом «барышня». Барышни не имели той стойкой воли к жизни, заставляющей преодолевать любые препятствия. Александра бы не выжила в трюме невольничьего корабля без солнца, тепла, чистой воды и хорошей пищи. Она бы умерла одной из первых. Завяла бы, как цветок из дворцового сада, лишенный заботы садовника.

— У каждого есть свой предел, — Александра пожала плечами.

Ибрагим невольно призадумался: а какой предел был у него? Он точно себя резать не начнет. Лучше врагов своих уничтожит и заживет спокойно. Насколько только мог спокойно жить воин. Рано или поздно он умрет. Погибнет в битве, сражаясь за славу Османской империи и славу Повелителя.

— Даже самый сильный человек имеет свои слабости. И железо можно расплавить. Я бы хотела вернуться в детство, — призналась Александра.

Ибрагим слушал ее, желая лучше понимать, проникнуть в душу. Иногда Александра казалась ему такой чужой и непонятной, словно бы она с неба свалилась. Ибрагим всегда любил загадки. Необычность Александры интересовала его. Чем-то Александра отличалась от других женщин. Имелась в ней какая-то загадка.

— Там хорошо, спокойно, не нужно ни за что отвечать. Всегда есть взрослые, которые все знают и любят тебя просто за то, что ты есть. В детстве мы с сестрой мечтали сбежать в страну Неверленд, — рассказывала Александра с мечтательной улыбкой на губах.

Одеялом она прикрылась. Явно не от застенчивости. Наверное, начала мерзнуть.

— Дети там навсегда остаются детьми. В Неверленде обитают русалки, феи и мальчишки-потеряшки, оставшиеся без родителей. А еще можно летать с помощью пыльцы с крыльев фей. Питер Пэн — вождь мальчишек-потеряшек. Мы с сестрой хотели вступить в его отряд и сражаться с пиратами. К сожалению, настоящие пираты гораздо опаснее сказочных. А я никудышный боец, — подытожила Александра. — А во что вы играли в детстве, господин? — спросила Александра.

Ибрагим усмехнулся. Александра имела беззаботное детство. Даже, пожалуй, слишком. Родители баловали ее. Александра творила, что ей вздумается, не опасаясь наказания. Наверное, очень мало детей во всем свете имело такую свободу. Хотя Александра до восемнадцати лет считалась в своем доме ребенком. Не одна Александра. Неудивительно, что в ней и теперь сохранилась некоторая детскость.

Ибрагим бы в семнадцать лет оскорбился, если бы его назвали ребенком. Он уже служил Повелителю, стал его доверенным лицом и был готов убить за него. Убивал за него. Ради шехзаде, Ибрагим, не задумываясь, пожертвовал бы жизнью. Ибрагим с легкой насмешкой подумал, что без труда мог бы обеспечить Александре бессонную ночь. Он и обеспечивал, когда ласкал, набрасывался с поцелуями на тело Александры, а позднее милостиво позволял выспаться днем в ее комнате.

Ибрагиму было достаточно рассказать о военных походах, сожженных селениях, криках и мольбах раненых, жестокостях, сопровождавшихся любой войной, и Александра бы надолго потеряла возможность спать. Ну, или Александре было достаточно увидеть казнь. Быть может, Ибрагим однажды заставит Александру смотреть на казнь преступника. Пусть увидит смерть своими глазами. Может, тогда начнет ценить жизнь больше?

— Я родился в семье грека-рыбака Манолиса. Думаешь, у меня было много времени на игры? — Ибрагим сжал в ладони фигурку кошки, висевшую на шее Александры, повертел в пальцах, рассматривая предмет. Все-таки Гритти подарил ему кошку. Александра, поглощенная страстью, царапала спину Ибрагима во время любовных утех. Коготки распускала. И ласковой его кошечка оказалась. — До десяти лет я жил в Парге, с отцом, матерью и братом-близнецом Нико, — Ибрагим решил рассказать Александре немного о себе. — Мы с Нико помогали отцу ловить рыбу, крабов, собирали моллюсков. Часть нашей добычи мы продавали торговцам. Я любил проводить время на берегу моря и играть на скрипке. А теперь спи, Александра, — приказал Ибрагим, неожиданно для себя рассердившись. — Да оденься уже наконец, бесстыдница. Мне завтра во дворец к Повелителю нужно, и я хочу выспаться.

Александра вылезла из-под одеяла. С наслаждением потянулась. Ибрагим отвернулся. Нагота Александры всегда вызывала в нем желание. Только Ибрагиму требовалась ясная голова на завтра.

— Я любила спать голая летом, когда жара, — разоткровенничалась Александра. — И чтобы котик лежал рядом на подушке. Сыночек мой. Надеюсь, он по-прежнему питается дорогим кормом. Ему обязательно нужен дорогой корм для мягкой и блестящей шерстки.

— Будешь жаловаться и у тебя скоро появится свой сыночек, Александра, — пригрозил Ибрагим. — Уж я постараюсь.

Александра замолчала, разумно не стала ждать воплощения угрозы в жизнь. Привыкла пить отвар, который ей давал Ибрагим, чтобы не было у них детей. Детей Александра рожать боялась, хотя Ибрагим сделал бы все возможное для соблюдения безопасности матери и ребенка. Нашел бы лучших повитух. Ибрагим снова повернулся к Александре через некоторое время, давая ей возможность спокойно одеться. Александра этой возможностью воспользовалась. Прикрыла наготу льняной ночной рубашкой, украшенной кружевом.

— Спи, Александра, — повторил Ибрагим.

Александра послушно легла в постель. Привычно отодвинулась к краешку кровати, отвоевывая себе пространство. Ибрагим пленницу к себе не придвигал. Лишь привычно перекинул через нее руку, давая понять: у кошечки был хозяин и кошечка не могла больше творить, что ей вздумается.

— Феличита… Прошу вас, верните мне ее, — умоляла принцесса. — Феличита, очень близкий для меня человек. Она должна быть немедленно возвращена в мою свиту.

— Это невозможно, принцесса, — резко ответил Ибрагим. Он оставался по-прежнему спокойным, хотя мольбы и капризы пленницы начали утомлять его. — Ваша просьба не имеет смысла. Александра, — Ибрагим намеренно назвал новое имя пленной скрипачки, — не может быть возвращена в вашу свиту. Она моя собственность, моя рабыня.

Александра снова оказалась в его постели. Ибрагим слишком привык наслаждаться телом Александры, ее ласками. Для него это стало чем-то естественным. Как было естественным читать перед сном книги или играть на скрипке. Ибрагим забрал себе скрипку Александры, когда обнаружил: играть на ней оказалась ему удобнее. Звук тоже был хорошим, хотя, на взгляд Ибрагима, его скрипка издавала все равно более качественные звуки. Ибрагим теперь имел две скрипки.

Наверное, ему стоило заказать для новой скрипки другой футляр. Футляр со стикерами казался Ибрагиму безвкусицей. Впрочем, Ибрагим не спешил. Он мог бы заказать себе красивый, дорогой и изящный футляр, но Ибрагиму нравилась необычность Александры. Вещи Александры также оказались необычными, поэтому и интересовали Ибрагима. Ибрагим неожиданно открыл в себе исследователя. Наблюдать за поведением Александры было увлекательно. В Александре имелась какая-то своя тайна, но тайна эта не представляла угрозы ни для Ибрагима, ни для Повелителя, ни для семьи Повелителя. Ибрагим спокойно засыпал рядом с Александрой, не опасаясь подвоха.

Засыпать под песни оказалось приятно. Особенно, когда Ибрагим научил петь Александру песни, которые ему пела мать. Александра училась быстро и обладала хорошей памятью. Правда, пела с акцентом, но акцентом приятным. Александра на всех языках, знакомых Ибрагиму, говорила с акцентом. И французскому ее учили неправильно. Имелись отличия в грамматике, написании слов. Ибрагим и французскому Александру решил переучить тоже.

Александра оказалась первой женщиной, которую Ибрагим взялся учить. Ибрагим теперь только по-настоящему понял Повелителя, обучавшему прежде Хюррем наукам. Наложниц, конечно, тоже немного учили. Но основной их задачей было ублажать своего господина. Ибрагиму нравилось узнавать новые вещи. Но он и не предполагал, что может научиться чему-то новому от женщины. Александра оказалась необычной женщиной. Мыслила она, как мужчина, но обладала истинно женским очарованием.

Интересным Ибрагиму казалось и то, что Александра обладала невинностью в своем роде. Боялась принести кому-то по-настоящему серьезный вред, цеплялась за человечность. Александра считала своих родителей интеллигентными, просвещенными людьми. Ибрагим, пожалуй, мог бы согласиться. Насколько понял Ибрагим, интеллигенция (он выучил новое слово) не цеплялась за жизнь. Интеллигентные люди были слабыми. Ибрагим и сам был образованным человеком, любил читать ученые труды, но интеллигентным быть не желал.

Если он начнет задумываться о ценности человеческой жизни и правах человека, то сам станет слабым. А слабых либо порабощали, либо уничтожали. Ибрагим являлся близким другом и верным рабом повелителя. Однажды он уже попал в рабство. Маленького греческого мальчика Тео силой оторвали от родного дома и отправили на чужбину. Маленький сын рыбака умер в неволе, вместо него родился великий визирь Ибрагим, который, не задумываясь, лишил бы себя жизни, чем снова бы стал чьим-то рабом.

Теперь Ибрагиму хотя бы стало понятно, почему Александра так испуганно на него смотрела, хотя он ее и пальцем не тронул. Александра росла в других условиях, она и казней никогда не видела. Ибрагим привык уничтожать своих врагов. На самом деле Ибрагим Александру все-таки тронул. Ибрагим много раз касался тела Александры, овладевал ею, но ни разу не ударил ее, ни приказал выпороть. В качестве наказания заставлял много писать. Впрочем, однажды заставил Александру вымыть рот с мылом, когда услышал ругательство «срань Господня».

Ибрагим узнал, что такие наказания часто практиковались в приюте, в котором воспитывалась Александра. По мнению Ибрагима, это было довольно мягкое наказание. Ему бы в детстве досталось гораздо сильнее за богохульство. Может, и розгами бы получил от отца. Все его приятели в Парге время от времени получали розгами от родителей и не воспринимали порку как что-то страшное. Александра выросла небитой. Ибрагим больше не поднимал на нее руку, чувствовал: если переборщит с наказанием, Александра начнет от него шарахаться. Слишком впечатлительной оказалась.

Что ж, он всегда найдет на нее управу. Александра по-прежнему писала слишком неряшливо, оставляла много клякс на бумаге и пачкала чернилами пальцы. Да и не повредит Александре лишний раз вымыть рот с мылом. Ибрагим же не заставлял есть мыло или проглатывать мыльную пену. Так, быть может, ругаться отучиться. Ибрагим, правда, слышал только один раз, как ругалась Александра, но подозревал: пленница ругалась гораздо больше, только не в его присутствии и на русском. Александру придется воспитывать, она все еще оставалась дикаркой. Другие наложницы попадали к нему уже воспитанные.

А у Ибрагима, конечно, были наложницы, особенно когда Хаттидже выдали замуж за Мехмеда Челеби, сына прежнего великого визиря Пири Мехмеда Паши и учителя шехзаде Мустафе. Мехмед Челиби был тайным возлюбленным Хаттидже-султан. Влюбленные виделись тайком, пока однажды валиде не стало известно об их тайных встречах.

Тогда валиде решила поженить Мехмеда Челеби и Хаттидже. Ибрагим одновременно и радовался за Хатидже, и мучился. Запретная любовь терзала его сердце, он посмел полюбить сестру Повелителя. Ибрагим не выдавал своих чувств, оставался сдержанным, но сердце его учащенно билось каждый раз, когда он выходил на балкон поиграть на скрипке. Хаттидже любила музыку и часто наслаждалось игрой Ибрагима. А Ибрагим был счастлив порадовать свою госпожу, тайную владычицу его сердца.

На свадьбе Хаттидже Ибрагим казался радостным и веселым, никто не должен был знать о его чувствах. Впервые за много лет Ибрагим почувствовал себя одиноким, с особенной болью осознавая, что он являлся всего лишь жалким рабом, сыном греческого рыбака Манолиса. И он навсегда останется рабом, на какую бы высоту не вознес Повелитель. Желая хоть как-то облегчить боль, Ибрагим проводил ночи с наложницами, которых ему дарил Повелитель и паши с беями, желающие заслужить его расположение. Но ни одна из наложниц так и не провела в его спальне больше двух ночей.

Ибрагим со временем перестал искать утешения в женских объятьях, наложниц новых не брал, прежние наложницы стали обычными служанками. Ибрагима поразила игра Александры на скрипке. Никогда ему еще не доводилось слышать такой чудесной музыки. Правда, Ибрагим порой желал, чтобы Александру подарили ему раньше. Например, в Манисе. Ибрагим желал стать первым мужчиной у Александры. Обычно он брезговал прикасаться к женщинам, которых уже касались другие мужчины. Но тело Александры неизменно вызывало в нем желание, а не брезгливость.

Ибрагим прежде предпочитал женщин с грудью большего размера, но неожиданно для себя обнаружил, что ему понравилось, когда грудь Александры помещалась у него в ладонях. Также Александра не годилась для гарема Повелителя по возрасту, не позволило бы ей находиться в гареме и отсутствие девственности. Александра принадлежала ему одному. И Ибрагиму с каждой ночью все больше привязывался к подарку Гритти: слишком привык засыпать рядом с Александрой. Ибрагим щадил Александру. Не позволял ей забеременеть, хотя ей по всем законам природы следовало бы уже носить его ребенка, если бы Ибрагим не давал рабыне специальные снадобья.

Берег Ибрагим Александру. Не хотел, чтобы она мучилась также, как и его мать, когда рожала еще одного ребенка. Им с Нико тогда года по четыре было, но Ибрагим на всю жизнь запомнил крики матери. Эти крики преследовали его в кошмарах. Жена простого рыбака могла надеяться только на волю Господа. (Ибрагим, точнее, мальчишка Тео еще тогда верил в христианского Бога). К счастью, его мать выжила, хотя долгое время была еще слишком слаба, даже ела с трудом.

Рыбак Манолис и его сыновья-близнецы подолгу молились за здоровье роженицы. Тео впервые увидел смерть в четыре года: именно тогда умер его младший братишка, не проживший и дня. Мать, к счастью, выжила, но она была сильной и выносливой женщиной. Александра могла бы истечь кровью, даже если бы роды у нее принимали бы лучшие лекари Стамбула. Неженкой оказалась. Ей бы и молитвы не помогли. Не знал Ибрагим: поможет ли Аллах, если молится за иноверку. Александра не являлась мусульманкой. Являлась ли христианкой? И верила хоть во что-то? Ибрагим не знал.

— Я все равно долго не продержусь. Я слабая. Меня убьет первая эпидемия, — говорила Александра спокойно, пожалуй, даже весело.

Ее безмятежность злила Ибрагима. Наверное, он успел к ней привыкнуть. Ему с ней было хорошо. Ибрагим не испытывал влюбленности к Александре, он получал удовольствие от ее общества. Отогревался. Александра была огнем, но огнем мягким, приручаемым. Огнем, который согревал, а не грозил спалить все дотла при малейшей утрате контроля. Огонь, горящий в Александре, целиком принадлежал Ибрагиму и не должен был угаснуть.

Ибрагим старался относиться к Александре бережно. На снадобья, не позволяющие забеременеть, тратился. Хотя Александра получила от него столько семени, что давно уже должна была носить его ребенка. Ни с одной женщиной Ибрагим не проводил столько ночей. Ибрагим нуждался в теле Александры, ему было нужно проникать в нее, сливаться с ней в единое целое. Александра с жадностью отдавалась ему, стремилась забыться, сбежать от чего-то.

Ибрагим милостиво дарил ей это забытье, Александра, забывшись, прижимала его к себе, зарывалась пальцами в его волосы, беспорядочно целовала лицо, шею, сжимала мышцы, так что Ибрагиму даже становилось немного больно, но одновременно и сладко двигаться внутри Александры. Александра становилась особенно тесной, и Ибрагим часто представлял в такие моменты, что именно он лишал ее невинности. Александра полностью отдавалась ему, а Ибрагим брал ее с жадностью. И вот теперь Александра с такой легкостью говорила о собственной смерти, лежа в его постели, готовая, казалось, и сейчас умереть без малейшей борьбы.

— Это решать не тебе, — жестко отрезал Ибрагим. — Ты моя, Александра. И не посмеешь от меня сбежать.

Александра напряглась, напряженно всматривалась Ибрагиму в лицо, словно бы гадала: ударит, не ударит. Будь на ее месте другая девушка, Ибрагим обязательно заподозрил бы: что пленница думала сбежать от него. Но Александра всегда смотрела на него настороженно. Преувеличенно настороженно, словно бы на маньяка. Водились у нее в стране безумцы, убивающие других людей ради забавы с чудовищной, необъяснимой жестокостью.

На войне Ибрагим часто сталкивался с жестокостью. Пленных вражеских воинов могли посадить на кол, скормить диким зверям, зарыть живьем землю. Захваченный город отдавался на три дня на разграбление янычарам. Это было понятно. Янычары получали свою заслуженную добычу. Порядок в Османской империи поддерживался железной рукой, иначе бы от самой империи ничего не осталось. Да и страх был необходим. Отсутствие страха порождало беззаконие.

У них в государстве, скорее всего, тоже завелись бы маньяки, если бы с преступниками нянчились, проверяли их на вменяемость, то есть, на способность нести ответственность за свои действия. Ибрагим с маньяками бы не церемонился: давил бы их, как крыс. В пыточной кто-угодно заговорит. Но, наверное, в стране Александры не имелось хороших палачей, вот и рождались маньяки. Александра порой держалась с Ибрагимом как напуганный зверек.

Ибрагима, пожалуй, немного раздражало такое поведение рабыни. Он же не сделал ей ничего, однако Александра смотрела на него так, словно он заявил, что собственноручно ее расчленит и продаст ее на органы. (И кому только требовалась такая гадость?) Хорошо, Ибрагим сдержался, не ударил ее тогда в ту ночь, когда Гритти подарил ему Александру. Так удачно вспомнил перепуганное лицо Нико, когда Ибрагим, будучи еще мальчишкой Тео, намеревался задать непутевому брату хорошую взбучку. Вспомнил и опустил руку, не стал наказывать новую рабыню, проявил снисхождение.

Александра бы, несомненно, запомнила этот удар, если бы, конечно, осталась жива. Ибрагим слишком разозлился и переборщил бы, не рассчитал силу. Ибрагим знал: он был силен и мог одним ударом свалить крепкого мужчину. Из Александры, наверное, и вовсе бы вышиб дух или искалечил случайно. Он же не знал тогда: насколько Александра оказалась хрупкой. Узнал позже, поэтому относился бережно. Да и Александра оказалась понятливой и послушной, не той дикаркой, которая кричала и вырывалась из рук служанок, не позволяя себя искупать. Относилась настороженно к чужим прикосновениям и предпочитала все делать самостоятельно, а не пользоваться услугами служанок.

Ибрагим ожидал сопротивления, криков в их первую ночь, но Александра сразу ему подчинилась. Ибрагим ласкал Александру без малейшего сопротивления с ее стороны. Ибрагим быстро понял, как именно следовало ласкать Александру, чтобы приносить ей удовольствие. Правда, и здесь обошлось не без странностей. Например, Ибрагим узнал о шибари. Ибрагиму доводилось брать пленных, он умел быстро связать врага.

Оказывается, можно было связывать не только врагов или преступников. Ибрагим охотно связывал Александру, но использовал уже не веревки, а шелковые ленты, связывал не туго: он же не брал Александру в плен и не собирался ее допрашивать. Да и не торопился, когда связывал, наслаждался этим занятием: пожалуй, и связать можно было кого-то красиво. Но додуматься до такого, по мнению Ибрагима, мог только больной разум.

Наверное, в стране Александры все жители были в какой-то степени не в себе. Причем встречались самые настоящие чудовища. Александра точно к чудовищам не относилась. Не являлась, по мнению Ибрагима, сумасшедшей, хотя и мыслила необычно. Только вот нож Ибрагим Александре в руки не давал. Мало ли, начнет снова себя резать, даже во время трапезы Александра обходилась без ножа. Ибрагим приставил к ней венецианку Анну, если Александре требовалось что-нибудь нарезать. Александра и Анна поладили: смеялись, болтали на итальянском и обязательно на турецком (От Анны требовалось научить Александру турецкому языку). Обе рабыни даже танцевали. Причем Так танцевали.

Ибрагиму довелось однажды увидеть один такой танец. Танец назывался «Ламбада». Так откровенно не двигалась еще ни одна наложница. Александра, оказывается, восхитительно двигала бедрами и ягодицами. У Ибрагима даже в горле пересохло от этого дивного зрелища. В результате Ибрагим отослал Анну, а Александре приказал немедленно явиться к нему в покои. Ибрагим в тот раз взял Александру без всякой подготовки, просто не смог удержаться. Да и какой бы другой мужчина удержался на его месте? Наверное, даже евнуха взволновал бы такой танец. Ибрагим был здоровым и все еще молодым мужчиной. Конечно, выходка Александры не оставила его равнодушным.

— Разумеется, не посмею, — охотно согласилась Александра. Ибрагим мотнул головой, возвращаясь в действительность: образ танцующей Александры оказался слишком соблазнительным. Успокаивающе погладил Александру по щеке, чтобы не боялась. Александра по-кошачьи потерлась щекой о его пальцы. Для большего сходства с кошкой ей следовало бы еще замурлыкать. Впрочем, в Александре и без того имелось слишком многое от кошки. Но Ибрагим не возражал: кошка являлась любимым животным пророка Мухаммеда. — Я же не идиотка, — Александра упрямо поджала губы. — Рабыню великого визиря быстро найдут. Да и вы меня никогда не обижали, господин. Хорошо ко мне относились. А еще я никогда не брошу принцессу Изабеллу. Это было бы настоящим свинством с моей стороны оставить ее.

Оставить ее… На самом деле Александра уже оставила принцессу, пусть и не по своей воле. Ибрагим выделил ей отдельную комнату в своем дворце, принцесса поселилась в охотничьем домике. Верность Александры прежней госпоже могла бы быть похвальной, но Александра являлась рабыней Ибрагима, Ибрагим являлся ее господином, а не принцесса. Впрочем, Александра свои обязанности хорошо выполняла: училась, играла на скрипке, услаждая слух господина музыкой, наливала и подносила ему напитки.

Правда, играть на скрипке у нее получалось все равно лучше. Ибрагим не допустил бы, чтобы Александра наливала и подносила напитки Повелителю, рукам ее не доставало уверенности. Не хватало еще, чтобы Александра пролила нечаянно вино на одежду Повелителя. Александра помогала Ибрагиму расслабиться: плечи ему разминала, развлекала беседой. Правда, Ибрагим предпочел более жесткий массаж, но и у Александры получалось неплохо.

Ибрагим, пожалуй, доверил бы Александре при необходимости перевязать ему раны. Более того, учил делать перевязки. Так, на всякий случай: у него имелось немало врагов и человек, умеющий делать перевязки, ему бы понадобился. Тем более у Александры имелись некоторые знания и из области медицины. Например, Александра рассказала ему о технике искусственного дыхания. Ибрагим, правда, не знал: насколько эффективной являлась эта техника, но знания никогда не бывали лишними. Возможно, эти знания ему еще пригодятся в будущем.

Александра оказалась умницей. Вот только чересчур образованной для женщины, еще и тесную связь с принцессой имела. Принцесса Изабелла тосковала по фрейлине или кем прежде Александра являлась? Плакала, отказывалась принимать пищу. Да и Александра ластилась к Ибрагиму, молила о свидании с принцессой. Голодом, правда, себя не морила, но Ибрагим и не позволил бы ей так поступать, кормил бы силой.

А вот принцессу не кормили насильно. Ее служанка умоляла госпожу поесть, но принцесса продолжала голодать. Определенно, Ибрагиму придется позволить видеться Александре с принцессой, иначе они могли потерять ценную заложницу. Да и Александра без принцессы страдала. Их связывали более близкие отношения, чем отношения госпожи и служанки или принцессы и фрейлины. Принцесса и Александра являлись близкими подругами. А подругами ли? Быть может, Ибрагим случайно затащил в постель внебрачную дочь короля Кастилии? Вдруг Александра же на самом деле являлась королевским бастардом и с детства воспитывалась при дворе? Тогда привязанность принцессы к Александре объяснима. Александра являлась сестрой Изабеллы, пусть и незаконной.

— Твой отец случайно не король Кастилии Энрике IV⁽¹⁾? — задал Ибрагим пленнице наиболее волнующий его вопрос: неужели он совершил такой промах и развлекся с дочкой короля?

Даже незаконорожденная дочь короля могла бы дать им преимущество. Тем более, если учесть, что принцесса Изабелла была привязана к сестре. Тогда Александра являлась не рабыней, а весьма ценной заложницей. И Ибрагим повел себя с этой заложницей довольно вольно: слишком много раз взял Александру. Так много, что уже и сам сбился со счета. Даже если учесть, что Александра и до попадания в плен не являлась девственницей, не Ибрагим забрал у нее невинность, все равно ситуация складывалась нехорошая.

Повелитель, скорее всего рассердится, когда узнает: его великий визирь не смог удержать похоть и развлекался с королевской дочкой как с обычной наложницей. Чертов проныра Гритти задумал подставить Ибрагима. К сожалению, Ибрагим не мог пока дотянуться до хитрого венецианца и свернуть ему шею. Ничего, у него еще появится возможность, чтобы отблагодарить Гритти за «подарок» должным образом.

— Нет, господин, — Александра покачала головой. Она села на постели, прижала колени к животу. В такой позе Александра выглядела особенно беззащитной. Однако Александра предпочитала именно эту позу. Ибрагим не раз заставал ее в этой позе, когда приходил в комнату пленницы. Александра думала о чем-то своем, но мыслями своими не делилась. Обычно сидела в темноте, свечи зажигала редко, хотя теперь научилась их зажигать. В этот раз Александра оказалась откровеннее. — Мой отец был ученым. Его убила болезнь. Наши врачи (Александра часто называла лекарей врачами) не научились ее лечить. Мой отец угасал на глазах, но держался очень храбро. Смеялся, шутил, даже зная, что умирает, — Александра попыталась улыбнуться, но улыбка вышла неестественной, словно приклеенной к бледному, красивому лицу. Голос у Александры дрогнул. — Мне так его не хватает, — призналась Александра. — И мамы, и сестры.

Ибрагим понимал Александру. Ему не хватало родителей и брата, особенно в первые годы плена. Потом у него появились близкие люди и здесь. Да и его бывшая хозяйка-вдова никогда не обижала Ибрагима. Вырастила его, как родного сына, дала хорошее образование, тратилась на учителей. Бывшая хозяйка-вдова сделала немало, помогла найти Ибрагиму истинное место в жизни. Место это находилось рядом с Повелителем. Господином, соратником, братом.

Правда, Ибрагим привлек внимание шехзаде своей игрой на скрипке. Александра тоже играла на скрипке. В том числе и мелодии, которые научил ее играть Ибрагим. Александра дарила Ибрагиму успокоение, с ней Ибрагим вспоминал о родном доме. Но воспоминания эти не были болезненными, Александра приносила ему исцеление. Наверное, отчасти и поэтому Ибрагим берег Александру. Ну, из-за ее чересчур впечатлительного характера. Много ли надо этой неженке, чтобы лишиться рассудка? Пусть лучше говорит откровенно о своих страхах и боли, а не замыкается в себе. Ибрагим предпочел бы знать заранее, что творилось в голове у Александры, а не ждать неприятных неожиданностей.

— Нужно жить дальше, Александра, — Ибрагим положил руку на плечо Александры. — Думаю, твои близкие не хотели, чтобы ты слишком сильно горевала по ним. Жить продолжается и нужно прожить эту жизнь достойно.

Александра натянуто улыбнулась. На этот раз у нее получилось улыбнуться. Вероятно, его слова и правда помогли ей совсем немного. Ибрагиму нечасто доводилось кого-то утешать. Да и откровенно говорил он только с Повелителем, иногда с Матракчи. Удивительно, но когда-то он и сам упрямо повторял себе, что следовало жить дальше. Жизнь продолжалась даже для пленного греческого мальчишки, насильно оторванного от дома, родителей и брата-близнеца.

Ибрагим утешал сам себя. Старался утешить, сделать жить вдали от родных хоть немного сносной. Александра оказалась более откровенной. Возможно, из-за своей женской природы. Или она просто знала: Ибрагим не станет с ней воевать, не нанесет удар в наиболее уязвимое место. С ним Александра могла позволить себе эту слабость, рассказать о своей боли и получить некое подобие утешения. Ибрагим не знал: какие слова требовалось говорить в подобных случаях. Боль со временем становилась слабее, но не исчезала полностью. И никакие слова эту боль не уберут.

— У каждого свои представления о достойном и недостойном, господин, — Александра с преувеличенной сосредоточенностью принялась стучать пальцами по коленке.

Ибрагим когда-то тоже активно шевелил пальцами, пока не стал складывать руки за спиной, чтобы выглядеть более величественным. Александра о величии не задумывалась. Да и разве рабыня могла выглядеть величественной? В Александре все еще сохранялась непосредственность. Александра часто говорила то, о чем думала: не задумываясь об уместности сказанных слов. Александра в чем-то оказалась свободнее Ибрагима. Ибрагиму, как великому визирю, приходилось обдумывать каждое слово. Даже одно неверно подобранное слово могло привести к смерти. Ибрагим привык балансировать на грани жизни и смерти, не зная: как долго он еще сможет удержать этот баланс. Александра же высказывалась более свободно, не опасаясь последствий.

— На представления о достойном и недостойном влияет воспитание человека, его культура, среда, в которой он рос, — рассуждала Александра.

— Почему ты считаешь, что долго не проживешь? — спросил Ибрагим, бесцеремонно перебивая пленницу: у него не было настроения философствовать этим вечером.

— Я слабая, — охотно ответила Александра.

Ответила честно, не боясь показать свои слабости. Ибрагим и сам понимал: не имела его пленница воли к жизни. В некоторых случаях для того, чтобы побороть болезнь, хватало сильного желания снова стать здоровым, жить, несмотря ни на что. Александра привыкла ценить чужую жизнь, а вот к своей жизни относилась легкомысленно. Ибрагим прежде считал: каждое живое существо боролось за свою жизнь, готовое при случае убить другое живое существо, лишь бы остаться в живых. Так казалось естественно и правильно.

Однако с Александрой все вышло по-другому. Вряд ли бы она убила кого-нибудь, чтобы сохранить себе жизнь. Да и нож, скорее всего, она использовала только при приемах пищи. Наверное, так ее воспитали родители, пусть образованные, просвещенные, но оторванные от жизни люди. Жизнь включала в себя борьбу. Слабые умирали, выживали наиболее сильные и приспособленные к жизни. Александра такой не являлась. Возможно, потому что родилась госпожой.

Родители берегли дочь, не рассказывали о жестокостях мира, быть может, и сами о них не знали. Ибрагим же познакомился с уродливой стороной жизни довольно рано. Он выжил, окреп и сам стал господином, вторым человеком величайшего в мире государства. Сам Повелитель прислушивался к его советам. Ибрагим же слушал Александру: ее песни, сказки, стихи. Александра знала много стихов и легко учила новые. Учила стихи персидских поэтов, читала часто стихи на русском. Пела русские песни, Ибрагим нередко засыпал под них.

Ибрагим спал в постели рядом с Александрой, зная: Александра не посмеет навредить ему. Александра только предпочитала засыпать у самого края постели, отвоевывая таким образом хоть немного себе личного пространства. Но Ибрагим перекидывал руку через тело Александры, иногда прижимал к себе, укрывался с ней одним одеялом. И Александре приходилось мириться с его властью.

— Я однажды в детстве заболела сильно. Мне тогда лет восемь было, — Александра усмехнулась, она смотрела куда-то вперед, но, казалось, не видела ни опочивальни, ни самого Ибрагима.

Александра находилась где-то далеко мысленно. Наверное, возвращалась к себе домой. Ибрагим нахмурился: подобная отстраненность пленницы ему не нравилась. Ибрагим придвинулся к Александре, обнял со спины. Александра доверчиво потерлась щекой о его щеку.

— Мы с подругой с горки катались, снеговика лепили, строили снежную крепость. Тогда мороз был, даже школу отменили. Но когда это мешало детям гулять на улице? — оживленно рассказывала Александра, не заметив, что снова проговорилась.

Оказывается, жила она в какой-то холодной стране, где зимой выпадало много снега. Впрочем, Александра никогда не называла свое точное место рождения.

— Вот я заболела, простыла. Сильно простыла. Родители не могли оставить меня дома, в больницу положили. Там много детей лежало, мы играли, но домой жуть как хотелось, — Александра вздохнула.

— Еще и уколы болючие ставили. Там один мальчик лежал. Кирилл, кажется, — Александра ненадолго замолчала, наверное, пыталась вспомнить, как звали ее приятеля. — Он меня апельсинами угощал, а я его трубочками с заварным кремом. Их мама купила. Меня вылечили, но лекарства просто оказались сильными. У вас бы я умерла, — просто сказала Александра.

Слишком просто. Словно ее возможная смерть ничего не значила и никого бы не огорчила. Эти слова встревожили Ибрагима.

— Ты не умрешь, Александра, — неожиданно для себя сказал Ибрагим. Он развернул пленницу лицом к себе, крепко сжал за плечи. Наверное, он снова не рассчитал силу, и от его сильных пальцев останутся синяки на нежной коже. — Ты меня поняла? — с угрозой спросил Ибрагим. — Даже думать о смерти не смей. Я не позволю тебе умереть.

— Поняла, — Александра к облегчению Ибрагима кивнула, но сразу же добавила, — Да, человек смертен, но это было бы ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, — процитировала Александра нараспев строки из неизвестной Ибрагиму книги.

— Александра, — с нажимом повторил Ибрагим. — Ты будешь жить. Понятно тебе?

Александра кивнула. Ибрагим провел пальцами по щеке Александры, погладил шею, чуть выступающие ключицы, ладонь его опустилась ниже. Ибрагим больше не удерживал пленницу за плечи. Он снял с нее ночную рубашку, отложил в сторону. Его ладони накрыли полушария груди, немного сжали. Ибрагим принялся посасывать то один, то другой сосок, осыпая грудь Александры жаркими поцелуями. Стоны Александры казались ему райской музыкой.

Ибрагим не удержался. Его охватило желание. Он аккуратно уложил Александру на постель, лег сверху, медленно вошел в нее и начал неторопливо двигаться. Ибрагим все еще оставался в одежде, он лишь немного приспустил штаны: мужчина никогда не должен был оставаться полностью обнаженным, даже занимаясь любовными утехами. Пожалуй, ему следовало взять Александру позднее. С прошлого раза прошло не так много времени.

Ибрагим не успел полностью восстановиться, но он двигался медленно, время от времени замирая внутри Александры. Он знал, как продлить удовольствие и не закончить слишком быстро. Александра привычно взъерошила ему волосы, обняла Ибрагима, прижимая его к себе. В ее прикосновениях чувствовалась нежность.

— Господин, — прошептала Александра. — Мой господин.

Карие глаза встретились с зелеными. И Ибрагим почувствовал, как его полностью охватило наслаждение, опьяняя рассудок.

— Александра, ты христианка? — вдруг спросил Ибрагим.

Ему стало интересно узнать: какому богу молилась Александра. И молилась ли? Судя по ругательству «срань Господня» о существовании христианского Бога Александра все-таки знала.

— Технически, — отозвалась Александра, так и не дав точного ответа на его вопрос.

— Это как? — не понял Ибрагим.

Александра снова его удивила. Необычно ответила, необычно мыслила. В детстве маленький Тео придумывал истории о людях, живущих на Луне. Может, и Александра с Луны свалилась? Очень уж диковинной оказалась рабыня.

— Меня крестили в детстве, но я не знаю ни одной молитвы и не помню все заповеди, — ответила Александра с убийственной честностью, ошарашив Ибрагима своим признанием.

Даже он помнил отдельные молитвы, хотя уже много лет не являлся христианином. Александра не знала ни одной молитвы. Наверное, и вовсе не испытывала потребности молиться. Неужели настолько верила в себя? Вот уж кто действительно был неверным. Александра оказалась безобидной неверной. Ибрагим не верил, что Александра была способна всерьез кому-нибудь навредить. И куда только смотрели ее учителя, раз даже в европейских университетах преподавали богословие?

Александра не могла учиться в университете. Она являлась женщиной, причем, по мнению Ибрагима, довольно хорошенькой и способной женщиной. Но женщин в университеты не допускали. Александра, по всей видимости, обучалась на дому, причем родители не стремились сделать свою дочь набожной.

— Ты не знаешь ни одной молитвы, не помнишь все заповеди, но считаешь себя христианкой? — уточнил Ибрагим, развеселившись: таких странных христиан видеть ему не доводилось.

Даже не умеющие читать и писать простолюдины знали молитвы. Александра читала и писала на нескольких языках. Причем писала грамотно: запятые ставила верно. Правда, некоторые слова коверкала. Например, во французском языке. Ибрагим исправлял недочеты в образовании Александры, но он бы точно не назвал ее неграмотной. Наоборот, Александра оказалась на редкость образованной женщиной. Образованней многих мужчин.

Ибрагим когда-то считал: женщины уступали в уме мужчинам. Встречались, правда, исключения. Хюррем, например. Но и Хюррем мыслила, как женщина, хотя тянулась к знаниям. Повелитель со смехом рассказывал Ибрагиму, как Хюррем просила у него в подарок книги, много книг. Александра имела прекрасное женское тело и острый мужской ум. Александра являлась уникальной женщиной, возможно, единственной в своем роде. И она не представляла угрозы.

Ибрагим бы не хотел иметь врага, подобного Александре, но более стойкого и сильного. Такая женщина была бы опасна, особенно если бы эта женщина оказалась властолюбивой особой, беспощадной к врагам. Ибрагиму пришлось бы непросто в борьбе с ней. Ему пришлось бы приложить немало усилий, чтобы победить.

— Конечно, — согласилась Александра. — Я же куличи люблю. Особенно глазурь из сахарной пудры с посыпками. Очень вкусная глазурь, — радостно добавила Александра — Родители брали меня и сестру каждую Пасху в церковь: куличи святить.

— Что еще за куличи? — Ибрагим ни разу не слышал о таком блюде, хотя и сам когда-то являлся христианином.

В детстве ни он сам, ни его брат Нико куличей не ели. Да у них и сахара никакого не было. Лакомились иногда медом. Ибрагим, даже будучи великим визирем, не пробовал сладости, доступные когда-то родным Александры. Например, он ни разу ни ел трубочки с заварным кремом. Апельсины, конечно, ел, но не в детстве. В детстве он о таком фрукте и не слышал даже. Александра лакомилась апельсинами, хотя жила в холодной стране. Наверняка апельсины на родине Александры стоили невероятно дорого, родители Александры оказались очень богатыми людьми, вот и баловали дочь, потакали ее капризам. Им не приходилось задумываться о выживании.

— Куличи — это блюдо такое. Их на Пасху готовят. Они еще на кексики с изюмом похожи, — объяснила Александра.

«Кексики» Ибрагим тоже не пробовал. Но суть уловил. В стране Александры на Пасху было принято изготавливать куличи. Причем на изготовление куличей приходилось потратиться. Сахар далеко не каждая семья могла себе позволить. Хотя откуда было знать Александре? Сахар дома у нее точно имелся.

— То есть, по-твоему, достаточно съесть кулич, чтобы стать христианином? — предположил Ибрагим, пытаясь понять логику Александры: получалось плохо, слишком своеобразно мыслила Александра.

— Понятия не имею, — Александра пожала плечами. — Вместе со мной в школе училась татарка Гульнара. Умница и красавица. Мы ее сокращенно «Гуля» звали. Гульнара обожала есть куличи, но вряд ли она от этого перестала быть мусульманкой. — Господин, — вдруг попросила Александра, сделав жалобную гримаску и для большей убедительности сложив ладони вместе. — а можно мне навестить принцессу Изабеллу? Принцессе очень грустно и одиноко, но я знаю, как ее развеселить. Мы хорошо будем себя вести, честно-честно, — пообещала Александра.

Александра говорила правду. Она действительно знала, как развеселить принцессу. Ибрагим позволил им увидеться: не хватало еще ценную заложницу потерять. Да и Александра очень тосковала по принцессе. Результат превзошел все ожидания. Прежде всего, Александра с принцессой обнялись. Александра даже позволила себе откровенную дерзость и расцеловала принцессу в обе щеки. Причем принцесса не возражала.

За пленницами присматривал Сюмбюль-ага. Каково же было удивление Ибрагима, когда Сюмбюль доложил ему, что обе девушки пели, танцевали, объедались лукумом и болтали. В общем, Александра с принцессой оказались самыми счастливыми на свете пленницами. Ибрагим раньше и не предполагал, что можно было быть в плену откровенно счастливым. Повелителя также обрадовала новость об улучшении самочувствия принцессы. Принцесса даже дерзить меньше стала и начала есть: чувствовалось влияние Александры.

Ибрагим же стал свидетелем необычной сцены: принцесса Изабелла заснула на тахте, положив голову на колени Александры. Александра улыбалась, гладила принцессу по волосам и ласково говорила ей что-то. Разумеется, Повелитель позволил Александре видеться с принцессой. Более того, повелел Ибрагиму возить Александру к принцессе как можно чаще. Так что Ибрагиму все равно пришлось бы везти Александру к принцессе.

— Хорошо, — решил Ибрагим. — Завтра вы с принцессой увидитесь. — А теперь сыграй-ка мне на скрипке мелодию, которую я тебя учил играть, — велел он — Посмотрим, чему ты научилась.

Александра слегка склонила голову. Она легко приподнялась с кровати, взяла в руки скрипку. Скрипка эта изначально принадлежала Ибрагиму. Ибрагим почти никому не позволял ее брать, сам за ней ухаживал. Для Александры, однако, он сделал исключение. Александра в присутствии Ибрагима могла брать скрипку в свои руки и играть на ней. Играла она и сейчас. Мелодию, которую когда-то играла им с Нико мать. Ибрагим прикрыл глаза, наслаждаясь мелодией. Он словно бы снова стал ребенком и вернулся домой. Вернулся в свой истинный дом. В Паргу.

1) Здесь допущена специально историческая неточность. Допустим, сериальная принцесса Изабелла действительно существовала. И была она Изабеллой i Кастильской или Изабеллой Каталичкой. В моей работе Энрике IV Бессильный, последний король Кастилии, был не старшим братом Изабеллы, а отцом. Соответственно, годы жизни Энрике IV у меня смещены. Так, Энрике IV умер в 1474 году. В моей работе он родился в 1474 году. Так что, по мнению Ибрагима, вполне мог заделать Александру. Битва при Мохаче состоялась в 1526 году. Александре двадцать семь лет. Изабеллу, полагаю, пленили также в 1526 году. Так что вполне логично считать, что Александра родилась в 1499 году. (Ибрагим же не знал, что Александра моложе его лет на пятьсот).

Вернуться к тексту

Этим вечером Ибрагим решил заняться делами. Александру к себе звать не приказал. Сам к ней пришел. Уже не первый раз к ней ходил. Один раз заглянул из любопытства. И очень вовремя. Александра как раз ламбаду танцевала с другой служанкой. Анной. Танцевала просто так, не чтобы его соблазнить. Ибрагим приказал Александре немедленно явиться к нему в покои и, когда Александра выполнила его приказание, набросился на нее с поцелуями. Да и какой бы мужчина не набросился? Александра своими плясками и праведника бы искусить могла.

Обычно Ибрагим Александру щадил. Позволил высыпаться в своей постели. Не приставал, когда видел: Александра хотела спать. И даже успокаивал ее, когда Александре снились страшные сны. Бывало, Александра шептала что-то на русском, а Ибрагим даже иногда ее понимал. Например, понял, когда проснулся от того, что слишком ворочалась Александра и шептала:

— Мамочка, посмотри на меня мамочка. Я все еще твоя дочь. Я твоя Искорка.

Тогда Ибрагим узнал прозвище Александры. И признавал: прозвище это ей подходило. Только из искорки не разгорится всепоглощающее пламя. Ибрагиму хватало и Хюррем. Александра и напоминала Хюррем. Слишком напоминала. Первое время Ибрагим даже путался. Просыпался, видел рядом с собой рыжие волосы и вскакивал с постели, готовый уничтожить врага.

— Хюррем, — рычал он.

Александра просыпалась. И Ибрагим сразу понимал: нет, не Хюррем. Перед ним находилась не Хюррем. Александра была худее, изящнее и, несомненно, слабее. Перед ним находилась госпожа. Пусть и бывшая. Изнеженная, слабая госпожа, любимая когда-то и родителями, и слугами. Вряд ли родители Александры держали рабов. Слуг нанимали и платили им щедро.

— Господин, пожалуйста, — шептала напуганная Александра, на всякий случай отодвигаясь от него. Как будто бы ее это могло спасти. Пленница смотрела на него с широко распахнутыми глазами, уголки ее губ дрожали.

— Не бойся. Не трону, — каждый раз обещал Ибрагим и прижимал Александру к себе, качал ее на руках, словно куклу или совсем маленькую девочку.

Александра тогда и казалась ему девочкой, хотя давно уже вышла из детского возраста. Правда, в ее стране взрослели позже. В Александре все еще оставалась некоторая детскость, придававшая, по мнению Ибрагима, Александре особое очарование. Определенно, Александра стоила немалых денег. Но ей повезло. На невольничий рынок она не попала. Александру сразу купил у пиратов Гритти и подарил Ибрагиму. Ей удалось избежать многих унижений, в отличие от мальчишки Тео.

Ему-то пришлось постоять полуодетым на помосте для невольников под лучами беспощадного, обжигающего солнца. Работорговец, грязная свинья, и не подумал напоить невольников. Тео страдал, мучился от невыносимой жажды, зная, так долго он не продержится. Помрет скоро, заодно избавится от всех мучений. Но судьба распорядилась иначе. Ибрагим стал великим визирем, другом и соратником Сулеймана — Повелителя мира. Бывший раб стал господином, бывшая госпожа стала рабыней. Что ж, такова воля Аллаха. И ни один из смертных, даже Повелитель, не смел противиться ей.

Гритти сделал Ибрагиму очень ценный подарок. К счастью, пронырливый венецианец понимал: ему в руки попал очень деликатный цветок, поэтому Гритти был бережен. Александра не пострадала и отчасти поэтому сохранила свою непосредственность. Она была, как роза, лишенная шипов. Роза эта принадлежала Ибрагиму. И Ибрагим перережет горло любому нечестивцу, посмевшему посягнуть на его сокровище. Из Искорки получился ласковый, спасительный огонь. И только Ибрагим мог греться рядом с этим огнем.

Ибрагим любил касаться Александры. Он желал не просто овладевать ею, но и трогать ее. Любоваться ее обнаженным телом, наслаждаться мягкостью изящных, ухоженных рук, разминающих его плечи и спину. Сил Александре не хватало. Но Ибрагим не нуждался в ее силе, Александре полагалось быть ласковой, веселой и умной. Александра всегда была умной. Учеба давалась ей легко. Подчинилась она ему тоже легко, хотя оставалась строптивой: не позволяла служанкам себя касаться, предпочитала все делать сама, не желая терпеть чужие прикосновения.

Только Ибрагим мог касаться ее везде, не встречая ни малейшего сопротивления. Александра оказалась благоразумной и не собиралась бросать ему вызов. Наверное, Ибрагим успел привязаться к ней, раз думал о ее будущем, заботился о благополучии невольницы. Ибрагим решил, что в случае опасности отошлет Александру в Паргу. К отцу и брату. Будет лучше, если к этому времени Александра родит ему ребенка. Ибрагим найдет для Александры лучшего лекаря. Правда, этой неженке и помощь лучшего лекаря может не помочь. Поэтому Ибрагим пока не планировал обзаводиться детьми.

Ничего, отец с братом примут Александру и так. Довольно радушно. Александра приедет в Паргу уже как свободная женщина. Вряд ли ей понравится жить в семье простого рыбака. Александра привыкла жить в лучших условиях, читала много книг, любила сладости. Лукум ела с удовольствием. А вот Хюррем на лукум без содрогания смотреть не могла. Александра об истории с лукумом не знала. Ей и не полагалось знать. Пусть спит спокойно, иначе перепугается. Травить Александре никого не доводилось, убивать тоже. Александра не представляла угрозы.

В гареме она бы, наверное, погибла в первые дни или же, наоборот, нарастила бы себе броню и стала бы со временем грозной силой, с которой приходилось считаться. Ибрагим предпочитал, чтобы Александра оставалась под его контролем. Гритти хорошо сделал, что купил ее у пиратов. Иначе бы она по-прежнему оставалась в свите принцессы, стала бы ее советницей. И советницей довольно толковой. Нет, пленниц лучше держать по отдельности. Так, Ибрагим может предугадать их поведение, повлиять на него. Ни к чему, чтобы Александра находилась рядом с принцессой слишком долго.

Александра сидела рядом с ним на постели, одетая лишь в одну ночную рубашку. Ибрагим трогал ее золотые шелковистые волосы, любовался изящными, ухоженными ладонями. Мягкими, не знавшими тяжелого труда. Александра обладала на редкость хорошей, не тронутой болезнями кожей. На шее у нее висела подвеска в виде кошки — единственное украшение, которое она носила. Хотя Ибрагим знал: Александра не любила украшений. Сам Ибрагим носил крупные перстни, украшенные драгоценными камнями. Любил украшать себя предметами роскоши, носил дорогую одежду.

А вот Александра стремилась к простоте. Возможно, от того, что успела пресытиться богатством? И не проводила много времени перед зеркалом. Ибрагим подарил Александре небольшое венецианское зеркало в серебряной оправе. Женщины нуждались в зеркалах. Как иначе они смогут видеть свою красоту? Сам Ибрагим любил зеркала. В детстве у него не было зеркал. Родители его не могли позволить себе купить даже самое простое зеркало. Ибрагим, точнее, тогда еще мальчишка Тео, всматривался в воду, внимательно изучал свое отражение. Тогда Ибрагим не слышал ничего ни о проклятых зеркалах, ни о кровавых надписях, оставленных на их поверхности.

Ни мальчишке Тео, ни Ибрагиму в голову бы не пришло бояться зеркал. Александра же в детстве их боялась: знала много страшных историй. Любила страшные истории, наверное, так развлекалась в детстве с подругами, придумывая небылицы и спасаясь от безделья. Хотя Нико тоже разные истории любил, а работал много, как и его брат-близнец, помогал отцу ловить крабов и рыбу. Собирали они и ракушки. Нико обычно оставлял себе наиболее красивые раковины.

Теперь же Ибрагим дарил ракушки Александре, потому что Александра любила море. И Ибрагим любил. Море было его домом, он видел его и обманчиво-спокойным, и бушующим, готовым, казалось, поглотить всю землю. К счастью, им везло. По-настоящему крупных наводнений в Парге не случалось, во всяком случае пока в Парге жил Ибрагим. Да и позднее, когда он приезжал в Паргу, чтобы проведать родных. Отец и брат непременно бы рассказали ему об этом бедствии. Но в Парге все было спокойно, их скромный маленький дом почти не изменился.

Мама вот только умерла во время его отсутствия. Ибрагим так и не смог проститься с нею, не видел, как она старела со временем, теряла былую красоту, пока он превращался из любознательного, шустрого мальчишки в сурового и сильного мужчину. Грозного, свирепого воина. Ибрагиму пришлось стать жестким, пришлось научиться убивать, чтобы выжить и чтобы выбиться в люди. Стать кем-то большим, чем сыном простого рыбака, оставить свой след в истории. Стать господином, а не рабом, решать чужие судьбы.

Ибрагим набирал постепенно силу. Ему нравилось быть могущественным и влиятельным, быть вторым человеком в государстве после Повелителя. Ибрагим почувствовал силу власти, успел полюбить ее. Властвовал Ибрагим и над Александрой. Александра принадлежала ему. Вся такая яркая, непонятная, слишком образованная для женщины, пусть даже и для благородной женщины. Несомненно, Александра принадлежала к дворянскому сословию. Александра в некоторые моменты казалась Ибрагиму дивным виденьем, порождением сна. Но Ибрагим касался ее и убеждался: Александра была теплая, живая и желанная. Настоящая земная женщина. Прелестница, так похожая на прекрасную русалку.

— Я правда похожа на Хюррем?

— Почему ты спрашиваешь? — спросил пленницу Ибрагим: неожиданный вопрос Александры застал его врасплох.

Ибрагим не собирался говорить о Хюррем. Разговор бы этот непременно бы испортил ему настроение. Ибрагим положил руку на грудь Александры, слегка сжал сначала одно полушарие, а затем другое. Он любил ласкать ее грудь, пусть и небольшую, но такую желанную. Следовало приказать Александре раздеться и посадить на себя. Ибрагим позволял иногда Александре находиться сверху, так он мог изучать все ее тело.

Да и даже находясь снизу, Ибрагим не утрачивал контроль. Он направлял пленницу за бедра, заставляя опуститься ниже, или, наоборот, приподняться. Правда, все заканчивалось всегда одинаково. Ибрагим резко переворачивался, так, чтобы пленница лежала уже под ним, и быстро заканчивал начатое, а потом лежал, восстанавливая дыхание, пока Александра с осторожной нежностью взъерошивала ему волосы и ласково говорила что-то. Или даже касалась его лба, щек, подбородка. Ибрагим обычно прикрывал глаза и улыбался, по-настоящему счастливый. Нежные пальцы Александры приносили ему наслаждение.

Жаль, не он забрал у нее невинность. Ибрагиму следовало стать первым мужчиной Александры, тогда бы ни один нечестивец не посмел коснуться ее тела. Ибрагим остался бы единственным мужчиной Александры. Александра принадлежала бы только ему и никому другому. Тогда бы Ибрагим не ревновал Александру к ее глупцу-жениху. О, с каким удовольствием Ибрагим высмеял бы этого недотепу, отпустившего свою женщину в путешествие вместе с принцессой и оставившего ее одну, без своей защиты. И разве был достоит этот трус называться мужчиной?

Ибрагим никогда бы не допустил для себя такого позора. Изрубил бы всех врагов или же погиб сам в бою, но защитил бы свою женщину от плена и бесчестия. Что ж, Александра теперь тоже находилась под его защитой, раз Ибрагим принял подарок Гритти. Более того, решил наукам обучать. Хотя главной наукой для наложницы являлось умение ублажать своего господина.

Да и Гритти подарил ему не наложницу, а талантливую скрипачку. Ибрагим сначала не планировал сначала брать Александру к себе на ложе, оно само как-то получилось. Теперь же Ибрагим привык видеть Александру в своей постели. Да и под песни ее, пусть не всегда, понятные, спалось особенно сладко. В детстве им с Нико пела мать. Теперь для Ибрагима пела рабыня, его любимица.

— Вы назвали меня Хюррем в нашу первую встречу, господин.

Александра застучала пальцами по колену. Она часто так делала, когда волновалась, также вертела подвеску в виде кошки на шее. Переступала с ноги на ногу или даже грызла ногти, хотя грызть ногти пленнице Ибрагим запрещал. Александра не имела права себя уродовать. Правда, Александра не могла себя контролировать, поэтому Ибрагим приказал уста-хатун Эмине мазать ногти Александры снадобьем безвредным, но довольно горьким, чтобы его пленница поскорее избавилась от дурной привычки.

Ибрагим прежде и не знал о существовании такой привычки. Как кому-то могло в голову взбрести грызть ногти, причем грызть ногти достаточно увлеченно? Александра отличалась от других женщин даже в мелочах. Ибрагим чувствовал себя исследователем. Ему еще не попадались настолько странные рабыни. Александра мыслила необычно. И эта необычность помогала Ибрагиму, например, при занятиях с Мустафой. Так, шехзаде научился делать конспекты.

Однако именно Александра начала первой делать конспекты. Ибрагим накупил тетрадей для своей ученицы, имелась у Александры своя чернильница, принадлежности для письма. Писала чернилами Александра еще плохо и нередко пачкала руки. Несколько раз умудрилась запачкать нос и щеки. Ибрагим с неудовольствием просматривал записи Александры, он любил порядок.

Александра писала коряво, нередко оставляла кляксы на бумаге, однако оставалась грамотной. Ибрагим не мог придраться при всем желании ни к неверно написанному слову, ни к пропущенной запятой. Ибрагим делал пометки в конспектах Александры, вносил свои исправления. Шехзаде Мустафа писал гораздо более аккуратно, но и менее грамотно. Правда, Александра делала записи на итальянском, иногда на испанском. Александра больше любила испанский язык. Турецкий пока она освоила недостаточно хорошо, однако старалась учиться. Завела себе словари, где записывала греческие и турецкие слова, составляла с ними предложения или даже писала простые тексты. Ибрагим эти тексты тоже читал и при необходимости исправлял в них ошибки.

— Вы выглядели таким рассерженным, господин. Я испугалась, — призналась Александра, она по-прежнему смотрела Ибрагиму в лицо.

Александра редко опускала взгляд. Да и плечи держала расправленными, не покорно ссутулившимися. Наверное, ее поведение было несколько вольным для рабыни или даже дерзким, особенно когда вырывалась из рук служанок во время купания. Но черту Александра никогда не переходила. С Ибрагимом держалась почтительной, хотя оставалась в душе дикаркой. Правда, не всегда знала, как себя вести. Даже руку ему поцеловала в их первую ночь, чем удивила Ибрагима.

Но подобная почтительность ему понравилась. А вот кланяться Александр не умела. Однажды сделала смешной поклон, больше похожий на приседание. Ибрагим тогда еле сдержался, чтобы не расхохотаться. Ибрагим узнал от Александры, что поклон этот назывался книксен. Теперь Александра освоилась. Кланялась, как положено. Ибрагима же называла своим господином. Никогда не называла его пашой. Но Ибрагиму подобные обращение нравилось даже больше.

— Да, я тоже помню нашу первую встречу, — Ибрагим кивнул. — Ты тогда попыталась от меня сбежать. Видимо, страх помутил твой разум, раз ты совершила такой глупый и опрометчивый поступок. Ты — гяурка.

Ибрагим небрежно провел пальцами по шее пленницы, коснулся слегка выступающих ключиц. Определенно, в худобе Александры имелась своя прелесть. Хотя в Османской империи ценились более пышные женщины, способные родить здоровых детей. Александра же, как и многие женщины ее народа, оказалась малопригодной к деторождению. На Родине Александры нередко вместо детей заводили кошек, собак и относились к ним, как к собственным детям. Ибрагим сначала не поверил, когда об этом услышал. Слишком безумным ему показалось такое поведение. Впрочем, народ Александры не отличался здравомыслием.

— Тебе некуда идти. Ты бы все равно оказалась на невольничьем рынке, даже если бы смогла сбежать. Или же мои бы люди нашли тебя раньше.

— Я бы не смогла сбежать. Верно, — согласилась Александра. Она, несомненно, успела осознать свою ошибку и понимала: ей некуда было деваться. Чужестранка, не знавшая язык местных, вдобавок хорошенькая — легкая добыча. Еще и способная: Александра прекрасно имела играть на скрипке, скорее всего попала бы в руки какого-нибудь работорговца, который постарался бы продать товар подороже. — Но тогда я этого не понимала. Думала, что смогу сбежать, но остаться свободной, даже если придется жить под мостом. Очень страшно быть рабыней и целиком зависеть от воли другого человека. Прошу простить меня за дерзость, господин, — поспешно добавила Александра, опасаясь рассердить Ибрагима.

Но Ибрагим не рассердился. Прямота Александры ему нравилась, даже если эта прямота порой граничила с убийственной откровенностью. Ибрагиму не приходилось догадываться: о чем думала его рабыня. Ему достаточно было просто спросить. Правда, Александра рассказывала не все. Иногда старалась отгородиться от Ибрагима и слуг, закрыться в своем маленьком мирке, спрятаться в своей комнате, сделавшимся убежищем.

Ибрагим не прорывал оборону Александры. Александра не представляла опасности ни для него, ни для Повелителя. Ибрагиму не требовалось ее допрашивать. Пусть прячется в своей комнате, когда ей потребуется уединение. Ибрагим и сам нуждался время от времени в одиночестве, чтобы отдохнуть или принять какое-нибудь важное для него решение или подумать о будущем.

— Мне не за что прощать тебя. Я ценю твою честность, — ответил Ибрагим. — Но разве ты не стала рабыней, когда тебя захватили пираты?

— Пленницей, — поправила его Александра. — Я была только пленницей, пока меня не купил Гритти. Я совершила ошибку. Принцесса очень любит музыку. Я развлекала ее игрой на скрипке. Поэтому стала заметной. Если бы я была более осторожной, то осталась бы в свите принцессы, — Александра вздохнула.

Ибрагим ничего не ответил. Он коснулся волос Александры, принялся играть с золотыми прядями. Александра в самом деле очень напоминала Хюррем. Даже голос имела похожий. Ибрагим считал Хюррем врагом и знал: рано или поздно их ждет решающее сражение. Смертельная схватка, из которой только один выйдет победителем. Хюррем была опасной и сильной противницей, а казалась когда-то крикливой и вздорной девчонкой, не представлявшей угрозы.

Ибрагим бы, если бы знал будущее, не помог бы невольно Хюррем. Перед Повелителем танцевали бы другие девушки, а Хюррем так и осталась бы никем, обычной наложницей, так и не успевшей набрать силы. Быть может, Повелитель и лица бы ее не вспомнил, если бы Ибрагим не оплошал. Александра же стремилась уйти в тень, сделаться менее заметной. И она бы вполне могла остаться в свите принцессы, если бы нечаянно не привлекла внимание Гритти.

Ибрагим хмыкнул. Александра играла на скрипке, только вот Гритти слышал не скрипку, а звон золотых монет, которые он мог бы получить за талантливую рабыню. Жажда наживы помешала пронырливому венецианцу мыслить трезво. Принцесса оказалась слишком привязана к своей фрейлине (Ибрагим предположил, что Александра являлась фрейлиной принцессы Изабеллы). Принцесса возненавидела Гритти и не желала больше его видеть. Повелитель позволил видеться двум пленницам, только Александра уже являлась собственностью Ибрагима и не могла быть независимым игроком.

Александра оказалась умна. Ибрагиму повезло, что Александра оказалась под его контролем. Поведение принцессы он мог предсказать, Александра же отличалась от других, привычных Ибрагиму женщин. Александра, обладая мужским умом и женским очарованием, смогла бы стать опасной противницей, если бы ее не сдерживало воспитание. Родители Александры были просвещенными, интеллигентными людьми. Далекими от жизни гуманистами, любившими порассуждать о правах человека.

Вот и Александра цеплялась за человечность. Жестокость страшила ее. Даже пребывание на охоте, распространенном развлечении среди европейских дам, стало бы для Александры настоящим потрясением. А удачная охота наверняка бы закончилась слезами. Разумеется, Александра не была бы охотницей. Она бы и куропатку бы убить не смогла. Не убила бы Александра и человека, пусть даже врага. Не умела она ненавидеть, не хватало в ней злости и желания жить тоже не хватало. Поэтому Александра оставалась слабой, именно воспитание делало ее слабой.

Самым же страшным наказанием для Александры стало бы столкновение с действительностью. Ибрагим, если бы Александра попробовала от него сбежать, сводил бы ее на невольничий рынок и заставил смотреть на грязных, одетых в лохмотья рабов и рабынь, стоявших на помостах и изнемогавших под жаркими лучами беспощадного солнца. Заставил бы слушать плач детей, крики женщин, свист плетей, мольбы матерей, которых навсегда разлучали с детьми.

Когда-то и Ибрагим находился среди невольников: такой же грязный, босой, голодный оборванец, который со страхом ждал своей судьбы. Теперь же враги боялись и ненавидели Ибрагима, потому что чувствовали в нем силу. Почувствовала эту силу Александра, поэтому предпочла подчиниться без какого-либо сопротивления. И хорошо, что Александра не сопротивлялась. Ибрагим не только бы ее подчинил, но и поломал нечаянно, не рассчитав силы. Разбил бы, как разбивали дети в богатых семьях хрупкие фарфоровые куклыНа самом деле Ибрагим нигде не мог видеть фарфоровые куклы. Эти игрушки появились только в XVIII веке..

Утренние утехи позволяли ему лучше сосредоточиться на работе. Разумеется, Ибрагим исполнит свое обещание. Позволит принцессе и Александре увидеться. Пока же он наслаждался телом рабыни и не желал думать о чем-то другом. Тем более о какой-то принцессе, даже если она являлась родственницей Карла Габсбурга — врага его Повелителя. У Ибрагима имелось более важное дело, с которым он сейчас старательно разбирался.