Координаты тепла (джен)

Холод не снаружи, а внутри.

Он просочился в кости глубже, чем арктический лёд, который хранил его жизнь без малого семьдесят лет. Физически Стив почти не чувствует мороза, колющего лицо снежинками, но вот внутренняя стужа такая пронзительная, что он машинально застёгивает свою простую, невзрачную куртку всё туже и туже, будто пытается удержать под ней последние крохи тепла собственной давно прошедшей эпохи.

Он застрял.

Не во льду — тот растаял месяцы назад, оставив после себя сырую, пронизывающую до костей пустоту. Он застрял в самом сердце Манхэттена, в вихре предпраздничной суеты, которая бьётся о него, как волны о гранитный утес, не в силах сдвинуть с места. Он идёт скалой, неподвижной в бурлящем потоке времени, отгородившись высоким воротником не от мороза, а от жизни людей.

Нью-Йорк сияет, ослепляя и оглушая. Осаждённый огнями гирлянд, отражёнными в миллионах окон, он напоминает сказочный корабль, плывущий в ночи. Воздух дрожит от всеобщего ликования — взрывы смеха, обрывки рождественских песен, доносящихся из каждого второго кафе, звон бокалов. Этот город больше не знает войны, не знает лишений. Он знает только потребление и праздник, и эта сытая радость Роджерсу так же чужда, как марсианский пейзаж.

Он останавливается у огромной витрины дорогого универмага, за которой нарядные манекены в свитерах с оленями разыгрывают идиллическую, стерильную сцену у камина. Стив видит в стекле своё отражение — бледное, отчуждённое лицо в обрамлении чужого времени. Он ловит себя на том, что ищет в толпе за своей спиной знакомые силуэты: стриженую голову Баки, элегантную шляпку Пегги, сутулую фигуру доктора Эрскина. Но находит лишь незнакомцев в ярких куртках, с сияющими экранами телефонов в руках.

Его нюх, обострённый сывороткой, улавливает не запах хвои и мандаринов, а призрачные шлейфы прошлого. Сороковые пахли порохом и дезинфекцией госпиталей, дешёвым кофе из армейской кружки и терпкими духами Пегги — ароматом её смелости. Две тысячи одиннадцатые пахнут пластиком новых украшений, выхлопными газами и сладковатым, искусственным ароматом чужой, беззаботной радости.

«С НАСТУПАЮЩИМ! ВЕСЕЛОГО РОЖДЕСТВА!» — сигналит огромная светящаяся реклама, переливаясь всеми цветами радуги.

В его душе что-то сжимается в тугой, болезненный комок, от которого перехватывает дыхание. Первое Рождество в одиночестве. Не в окопе, где можно было греться у бочки с углём и слушать похабные байки сослуживцев. Не с Баки, делясь с ним последней щепоткой настоящего кофе и строя планы на «после войны». А здесь. В будущем, которое оказалось не фантастическим миром победившей справедливости, а просто другим миром. Миром, где все его друзья стали стариками в учебниках истории или именами на мемориальных досках.

Люди спешат мимо, обнявшись, с пакетами, полными ярко упакованных подарков. Они звенья одной цепи, частицы этого общего веселья, этого общего времени. Все чему-то принадлежат. Все кому-то нужны.

А он скитается призраком. Бесплотным наблюдателем, застрявшим между страницами истории. Он бредёт по улицам, и каждый детский смех, каждая влюблённая пара, переходящая дорогу, держась за руки, отзывается в нём глухой, одинокой болью, похожей на фантомную. Они с таким упоением празднуют своё будущее, а он, не в силах оторваться, бесконечно хоронит своё прошлое. И в его душе, под маской спокойствия, бушует настоящий хаос — метель из обломков памяти, боли утраты и леденящего душу осознания собственной ненужности в этом сияющем новом мире.

Квартира, которую предоставил ЩИТ, встретила его не просто тишиной, а её абсолютным, звенящим подобием. Это тишина вакуума, безвоздушного пространства, в котором не может родиться ни одна мысль, кроме самых гнетущих. Она обволакивает, давит, становясь физически осязаемой.

Дверь закрылась с глухим щелчком, отсекая оглушительный мир праздника снаружи. Стив прислонился к косяку, закрыв глаза, пытаясь отдышаться, будто только что вышел из боя. Но главная битва всегда происходит внутри и остаётся с тобой навсегда.

Роджерс щёлкает выключателем. Яркий, холодный свет светодиодных ламп заливает пространство, не оставляя места для теней или намёков на уют. Квартира идеальна, как выставочный образец. Диван, два кресла, журнальный стол — всё новое, функциональное, лишённое характера. Ни потёртостей на подлокотниках, ни царапин на паркете, за которые могла бы зацепиться память. Ни одной личной вещи, кроме нескольких книг по истории, которые Фьюри принёс ему «для вдохновения». Они лежат ровной стопкой, как свидетельство того, что его жизнь теперь — это архив.

Стив бросает куртку на спинку стула и проходит на кухню, ещё более безличную. Глянцевые фасады, хромированная фурнитура. Холодильник гудит чуть слышно. Он открывает его. Внутри царит тот же безупречный порядок. Несколько банок с протеиновыми добавками, упаковка куриной грудки, яйца, молоко. Продукты для поддержания функций тела, а не для удовольствия души. Достаточно, чтобы не умереть с голоду. Ничего, что напоминало бы о празднике. Ни имбирного печенья, ни какао, ни даже банального рождественского кекса.

Механически, движимый мышечной памятью, а не желанием, он достает сковороду, разогревает её, разбивает почти десяток яиц. Резкий звук шипения белка на раскалённом масле ненадолго нарушает тишину, лишь подчеркивая её. Он смотрит, как прозрачный белок мутнеет и закручивается в белую бахрому, и думает, что этот ужин ничем не отличается от десятков других, что он съел здесь, в своем новом настоящем. Топливо. Не более того.

Он ест стоя, у окна, глядя на сияющий город внизу. Огни гирлянд кажутся отсюда беззвучными вспышками, немым кино. Он видит, но не слышит праздника. Он от него отделён. В этой стерильной коробке на двадцать первом этаже он находится в большей изоляции, чем в ледяной глыбе. Там, по крайней мере, не было этого едва уловимого, унизительного чувства, что весь мир веселится, а ты — нет.

Помыв тарелку и сковороду и убрав их на свои идеальные места, Стив гасит свет в гостиной и направляется в спальню. Его план прост и безрадостен: принять душ и лечь спать. Заснуть ровно в десять, как он делает это каждую ночь, стараясь соблюдать режим, будто всё ещё служит.

Проспать Рождество.

Просто вычеркнуть этот день из календаря, как неудачную страницу в истории. Пусть семейный праздник пройдёт мимо, как проносятся за окном машины, оставляя за собой лишь кратковременные следы света в ночи. В этом новом, чужом мире сон стал единственным местом, где он иногда может обмануть себя и вернуться домой.

Стив стоит под струями душа, пытаясь смыть с себя не городскую грязь, а липкое ощущение чужеродности. Вода, нагретая до температуры, которая обожгла бы любого обычного человека, для него лишь приятное тепло. Но прогнать внутренний холод не получилось. Он вытерся, надел простые хлопковые серые штаны и футболку — стандартная униформа для отбоя — и уже собирался заглушить последние остатки дня чтением, когда его намерения нарушил резкий, настойчивый звонок в дверь.

Этот звук врезался в стерильную тишину квартиры, как нож. Стив замирает, насторожившись. Он никого не ждет. Фьюри? Агент Хилл? Но в такую ночь? В канун Рождества все нормальные люди, даже агенты международной шпионской сети, должны быть по домам. Со своими семьями.

С подозрением, въевшимся в него за годы войны, он бесшумно подошёл к двери и посмотрел в глазок. И вместо ожидаемого котелка Ника Фьюри или строгого причёсанного профиля агента Хилл он увидел знакомое, грубоватое лицо с коротко стриженными волосами и уверенным взглядом.

Брок Рамлоу.

Они виделись несколько раз после разморозки. Рамлоу, командир отряда Страйк, один из немногих, кто говорит с ним не как с реликвией или начальством, а как с обычным солдатом. Их разговоры были краткими, чаще всего по делу или чем-то абстрактном, но в них была лёгкость, которой так не хватает в общении с другими. Стив знает, что Брок и его люди иногда присматривают за ним — «оберегают актив». Но приходить домой к едва знакомому человеку... в канун Рождества?

Он медленно открыл дверь. В проёме невозмутимо стоит Рамлоу, и его вид — полная противоположность их обычным встречам. На нём нет камуфляжа или тактического жилета, только простые, видавшие виды джинсы и объёмная тёмная парка. В руках он покручивает ключи от машины.

— Рамлоу, — произнёс суперсолдат, и в его голосе звучит неподдельное удивление.

— Капитан, — кивает Брок, его взгляд быстро скользит по Стиву, оценивая его домашний вид, но не комментируя его. — Собирайтесь. Выезжаем.

Стив лишь недоумённо поднимает бровь. Слова неожиданного гостя прозвучали так, будто они собираются на срочное задание и не предвещают ничего хорошего.

— Выезжаем? Куда? — в лёгком замешательстве уточняет Роджерс.

Уголки губ Рамлоу дрогнули в намёке на улыбку.

— У меня приказ не оставлять актив в состоянии потенциальной хандры в праздничные дни, — заявляет он с деланной серьёзностью, но в его карих глазах пляшут те самые смешинки, которые бывший герой уже успел запомнить за их недолгое общение. — Шучу. Приказов нет. Просто у меня машина случайно оказалась у твоего подъезда, а через час мы будем опаздывать на ужин.

— Случайно? — Суперсолдат скрещивает руки на груди, изучая нежданного гостя. В его тоне сквозит та же солдатская прямотa, что и у него самого, но приправленная какой-то неисправимой, житейской иронией.

— Случайно, — парирует командир, не моргнув глазом. — Рождество же, случаются невозможные вещи. Вплоть до того, что Капитан Америка стоит в дверях и задаёт глупые вопросы вместо того, чтобы надеть нормальные штаны.

— На какой ужин? — не сдается он, продолжая задавать бессмысленные вопросы, чувствуя, как в его холодное, вымершее внутреннее пространство начинает просачиваться что-то новое — не то раздражение, не то любопытство.

— На рождественский, конечно же, какой еще может быть в эту ночь? — Брок говорит это с такой простотой и естественностью, будто предлагает сходить в столовую или за кофе. Он махнул рукой в сторону квартиры за спиной Стива. — Мы внезапно осознали, что нам не хватает только сварливого старика, рассказывающего безумные истории с войны. Все уже там, ждут. Только нас не хватает.

Роджерс хочет отказаться. В голове тут же выстроилась череда отговорок: «Я устал», «У меня планы», «Не хочу мешать». Он открыл рот, чтобы произнести хоть одну из них, но встретил спокойный, непоколебимый взгляд Рамлоу. В этом взгляде ни жалости, ни подобострастия. А лишь простая, солдатская уверенность: «Я пришёл за тобой, и мы едем. Потому что я так захотел».

И капитан, к собственному удивлению, чувствует, как его сопротивление тает. Чужая настойчивость груба, но искренняя. Это не официальное приглашение. Это… похищение. И впервые за долгие месяцы это «похищение» кажется суперсолдату жестом настоящей, неформальной человечности.

И он молча, почти с обречённостью, кивает.

— Хорошо. Дайте мне минуту, переоденусь.

Повернувшись спиной к ухмыляющемуся Рамлоу, Стив почувствовал, как в его стерильное, одинокое убежище ворвался сквозняк настоящей, шумной, живой жизни. И против всех ожиданий, этот сквозняк не оказался ледяным.

* * *

Машина Брока оказалась подержанным внедорожником, в салоне которого пахнет не заводской чистотой, а жизнью: сладковатым ароматом соснового освежителя, висящего на зеркале, лёгким запахом бензина, пыли и старой кожи. Под ногами слегка хрустит песок, занесённый с улицы, а на заднем сиденье валяется сложенная куртка в камуфляже и картонная коробка из-под непонятно чего. Это не машина для парадов, в которой парочка бойцов Страйка пару месяцев назад конвоировала Роджерса из Нью-Йорка в Вашингтон, прикрыв эту операцию «дружеской поездкой». Это рабочая лошадка, и её утилитарность почему-то успокаивает Стива больше, чем стерильный лимузин от ЩИТа.

Он устроился на пассажирском сиденье, щёлкнув пряжкой ремня безопасности — привычка, которая всё ещё кажется ему немного странной. Брок завёл двигатель, и тот отозвался низким, уверенным рокотом. Тёплый воздух из дефлекторов постепенно начал растапливать иней на лобовом стекле.

Первые несколько минут они проехали в полной тишине, нарушаемой лишь шумом двигателя и шуршанием шин по снегу. Роджерс смотрит, как сияющий, но чужой Манхэттен медленно отступает в зеркале заднего вида, уступая место тёмным пролётам мостов и спальным районам, где огни в окнах кажутся более тёплыми, более домашними. Он чувствует себя так, словно его физически выдернули из той ледяной скорлупы одиночества, в которой он собирался провести ночь.

Но молчание между ними не неловкое. Оно плотное, почти осязаемое, как джинсовая ткань на коленях капитана. Рамлоу, устроившись за рулём с привычной, расслабленной уверенностью, не пытается его разорвать пустыми разговорами о погоде или праздничных распродажах. Он просто ведёт машину, изредка переключая передачи, и это даёт Стиву пространство — не думать, а просто быть пассажиром. Быть тем, кого везут, а не тем, кто всегда должен вести за собой.

Только хрипловатый голос диктора по радио, объявлявший рождественские хиты семидесятых, нарушает тишину.

— Не бойся, ужин не отравлен, — наконец произносит командир, не глядя на своего пассажира, его глаза прикованы к дороге, убегающей под колёса. — И проверки на лояльность не будет. Только индейка, которая, боюсь, немного пересохла, потому что Мария вечно переживает, что не дожарит.

— Я не боюсь отравления, — отзывается капитан, и его собственный голос в тесном пространстве салона звучит чуть громче, чем он ожидал.

— Точно. Супер-пупер-солдат, — Рамлоу усмехается, коротко и как-то по-домашнему. — Тогда боишься, что будешь лишним? Зря. Там как раз не хватает человека, который съест самую большую порцию и не поморщится. Таузинг уже лет пять держит титул, пора его смещать.

Стив чувствует, как в уголке его рта дрогнуло что-то, похожее на улыбку. Этот разговор лишён пафоса, политики или истории. Он о простых, почти приземлённых вещах. О еде. О месте за столом.

— Ты часто так делаешь? — спрашивает Роджерс, глядя на профиль Брока, освещённый тусклым светом приборной панели. — Забираешь... людей в канун Рождества.

— Солдаты — народ своеобразный. — Рамлоу слегка пожал плечом. — У многих семьи далеко, или их попросту нет. Кто-то не умеет просить. Кто-то, — он на секунду бросил на Стива быстрый взгляд, — слишком привык быть символом, чтобы позволить себе быть просто человеком. Мы стараемся не оставлять своих. Даже новоприбывших.

«Своих». Это слово повисло в воздухе, тёплое, как воздух из печки. Оно слишком громкое, слишком смелое для их короткого знакомства. Но прозвучало оно без напора, как констатация факта.

— Спасибо, — тихо благодарит Роджерса, отвернувшись к окну. Спасибо не только за поездку. Спасибо за то, что не дал ему спрятаться. За то, что назвал «своим», пусть даже формально. За то, что пробил броню одиночества не ракетой, а грубоватой, но искренней настойчивостью.

— Расслабься, кэп. Сегодня ты не на службе. Сегодня ты в гостях. — Брок лишь кивает в ответ, как будто понял всё, что стояло за этим словом.

Вскоре они свернули с главной дороги на узкую, но аккуратно расчищенную подъездную аллею, обрамлённую высокими, засыпанными снегом елями. По обеим сторонам, словно часовые, стоят старые фонари, отбрасывающие на сугробы тёплые круги оранжевого света. В конце аллеи, в обрамлении тёмных силуэтов дубов, возник их пункт назначения — большой двухэтажный дом из тёмно-красного кирпича с белой отделкой. Это не роскошный особняк, но в его основательных пропорциях, в широкой веранде, украшенной гирляндой, в свете из каждого окна читается незыблемая, укоренённая прочность. Это не временный кров, а место, где живет не первое поколение. На крутой крыше мигает неуклюжий, но сделанный с душой светящийся олень, а из широкой кирпичной трубы в неподвижный морозный воздух поднимается ровный, жирный дымок — самый древний и верный символ домашнего очага, обещавший невероятный, почти забытый Стивом уют.

— Приехали, — бросил Брок, паркуясь рядом с парой других внедорожников на утоптанной площадке. Глухой скрип снега под колёсами сменяется тишиной. — Готовься к штурму. Дисциплина тут, я предупреждаю, хромает.

Едва Рамлоу выключил двигатель и распахнул свою дверь, нарушив тишину скрипом петли, как из дома донёсся приглушённый стеклом, но безошибочно узнаваемый радостный визг. Роджерс вышел следом, и его встретил хрусткий, звонкий снег под подошвами тяжёлых ботинок. Воздух здесь, за городом, не колючий, как в Нью-Йорке, а чистый, ледяной и сладкий. Он делает глубокий вдох, и на секунду ему кажется, что чувствует запах дровяного дыма ещё до того, как они подошли к крыльцу.

Когда они поднялись на массивные деревянные ступени и Брок, не звоня, просто надавил на железную скобу и распахнул тяжёлую дубовую дверь, все осторожность и сомнения Стива смыла настоящая, физически ощутимая волна. Она ударила в лицо: не просто тепло, а живое, насыщенное дыхание дома.

Его окутал густой, согревающий до мурашек воздух, сложный и вкусный, как хороший суп. В нём переплетаются пряные ноты хвои от огромной ели, виднеющейся в глубине гостиной, глухой, манящий запах запечённой в пряностях индейки, сладковатый дух корицы и гвоздики и что-то ванильно-яблочное — вероятно, пирог, только что вынутый из печи. Но кроме запахов, дом наполнен симфонией звуков. Где-то вдалеке, на кухне, звенит посуда и смеются низкие мужские голоса. Из колонок тихо, фоном, льётся старая джазовая рождественская мелодия. Общий гул голосов, смеха, топота ног создаёт плотный, уютный кокон жизни, абсолютную противоположность звенящей тишине его квартиры.

Едва они переступили порог на старый, потертый до блеска половик, на командира Страйк с визгом тут же налетели два маленьких торнадо в нарядных платьях с бантами — две ясноглазые, ярые девочки лет пяти и семи с яркой, озорной россыпью веснушек на взволнованных щеках.

— Дядя Брок! — кричат они хором, облепляя его ноги, запрыгивая на его тяжёлые ботинки.

— Эй, тихо, обезьянки! Я с улицы, холодный! Не липнете… — Беззлобно фыркает Рамлоу, но его крупная рука уже тянется, чтобы потрепать светлые пряди одной, а потом другой девочки. Его каменное, обычно непроницаемое лицо смягчается неумелой, но искренней нежностью. — Совсем от рук отбились…

Они в ответ только радостнее смеются, проигнорировав предупреждение, и сильнее прижались к его ногам, как щенки.

Вслед за ними из гостиной, с видом уставших, но довольных «взрослых», вышли два парня-подростка, голубоглазые блондины-близнецы. Они как две капли воды: одинаковые стрижки, одинаковые тёмные джинсы и клетчатые рубашки, только у одного рукав был закатан чуть выше.

— Брок, — кивнули они почти синхронно, но их синхронность тут же сломалась, когда их ясные взгляды, как по команде, зацепились за Роджерса, застывшего на пороге.

Девочки, заметив незнакомца, мгновенно притихли. Они не испугались, а скорее заинтересованно смутились, как дикие косули. Одна полностью скрылась за широкой спиной Рамлоу, вторая, помладше, прильнула к его ноге, уставившись на капитана огромными зелёными глазами, в которых читается неподдельное любопытство. А вот близнецы замерли с открытыми ртами, забыв про всю свою подростковую крутость.

— Ты... ты Капитан Америка, — шепчет тот, что с закатанным рукавом, и в его голосе слышится благоговение, от которого Стиву снова становится неловко.

— Настоящий, — подтверждает второй, не в силах отвести взгляд, словно перед ним стоял не человек, а ожившая легенда… впрочем так и есть.

Брок усмехается, снимая парку и вешая её на перегруженный крючок рядом с десятком других курток.

— Ага, он самый. Только не давайте ему повода начать читать лекцию о патриотизме, а то уснёте до ужина. Раздевайся, кэп, проходи. Не загораживай проход, тут и так пробка.

Капитан чувствует, как по его шее и щекам разливается знакомый, предательский румянец смущения. Он неловко кивнул подросткам, чувствуя себя экспонатом, который внезапно заговорил.

— Стив Роджерс. Приятно познакомиться.

Он наклонился, чтобы развязать шнурки на своих простых армейских ботинках, чувствуя себя немного потерянным и неловко крупным в этой заполненной жизнью прихожей. Его взгляд скользит украдкой по уютному хаосу вокруг: детские варежки, валяющиеся на табуретке, груда взрослой обуви под вешалкой, венок из еловых веток на стене с чуть криво приделанным красным бантом. На полу лежит потрёпанная, но чистая дорожка, ведущая вглубь дома, откуда доносятся голоса и тот самый манящий запах пирога. Это не идеальная картинка из журнала. Это всё настоящее. И от этого настоящего в его груди, поверх хаоса и боли, что-то ёкает тихо и неуверенно, как первый луч солнца из-за тяжёлых туч.

Из прихожей Стив шагнул прямо в эпицентр праздника — в большую, просторную гостиную с низкими деревянными балками на потолке, которые создают ощущение уюта и защищённости. Его встретила не просто куча людей, а целый живой, дышащий организм, пульсирующий энергией и теплом. Воздух здесь густой, насыщенный не только запахами еды и хвои, но и гулом десятка перекрывающих друг друга разговоров, взрывами смеха и негромкой, уютной музыкой из винтажного проигрывателя в углу — что-то свинговое, знакомое до боли.

Немногих мужчин он узнаёт — это лица из Страйк, мелькавшие на базе ЩИТа, обычно собранные, с каменными, ничего не выражающими лицами. Сейчас они почти неузнаваемы. Суровость растворилась в домашней обстановке. Кто-то в растянутых свитерах с оленями, кто-то в клетчатых рубашках с закатанными до локтей рукавами, обнажая татуировки, которые на службе всегда были скрыты. Джек Роллинз, двухметровая гора мышц, с невозмутимым лицом спецназовца, сидит на полу, скрестив ноги по-турецки, и с невероятной сосредоточенностью пытается соединить рельсы игрушечной железной дороги. Его «начальник», мальчуган лет трёх, сидит рядом, засунув палец в рот, и внимательно следит за каждым движением гиганта, иногда указывая пухлой ручкой: «Там!».

На диване, утонув в груде разноцветных подушек, собралась группа женщин. Одна из них, пышная и румяная, с живыми зелёными глазами, что-то живо обсуждает с подругой, жестикулируя руками, в которых поблёскивает бокал. Заметив движение в дверях, она тут же вскинула взгляд, и её лицо озарилось. Она ловко, почти по-девичьи, вскочила с дивана и, проносясь мимо суперсолдата, успела тепло, по-свойски хлопнуть его по предплечью.

— Проходите, Стив, не стойте на пороге! — бросила она на ходу и тут же, как уютный, но неудержимый ураган, налетела на Брока, который только что избавился от ботинок. Ловко подхватив его под руку, она звонко провозгласила: — А, наш заплутавший пастух нашёлся! Иди сюда, милый, моя кастрюля с картошкой взбунтовалась, не желает превращаться в пюре. Нужна мужская рука! И эта индейка… я не понимаю, она прожарилась или нет!

— Мари, я солдат, а не повар… — начал отнекиваться Рамлоу, пытаясь сохранить остатки достоинства, но его уже решительно тащили в сторону кухни, полную пара и женских голосов.

— Солдат, значит, должен уметь всё! — парировала Мария, и дверь на кухню захлопнулась за ними, но не смогла заглушить её смех и другие, присоединившиеся голоса. Вскоре оттуда послышался и низкий, расслабленный смех самого Брока — свободный, лишённый привычной сдержанности звук, который Роджерс слышит от него впервые.

А дети… Дети, уже стряхнув первоначальную робость, снова носятся по дому, как маленькие, заряженные праздником метеоры. Девочки-рыжики уже забыли про смущение и с визгом гонялись за одним из близнецов — судя по их звонким крикам, его зовут Алекс — который, притворно удирая, дразнит их плюшевым эльфом с оторванным колпачком. Их смех, чистый и беззаботный, звенит над общим гулом, как колокольчики. Он на удивление не режет обострённый слух, а наоборот, заполняет пространство, делая его живым и настоящим, напоминая Стиву о тех редких моментах детского счастья, которые он сам когда-то знал.

И вот в этом жизнерадостном водовороте Стив замечает островок относительного спокойствия. У огромной, почти до самых балок, живой ёлки, от которой пахнет лесом, морозом и смолой, стоит высокий, подтянутый голубоглазый блондин — Александр Авель. Он с почти хирургической точностью и нежностью вешает последнюю хрустальную сферу, переливающуюся всеми цветами радуги в свете гирлянд. Его движения медленные, медитативные, будто это не просто декор, а важный, почти сакральный ритуал.

Рядом с ним, прислонившись к косяку дверного проёма и почти слившись с тенью, стоит нелюдимый русский, Александр Каин. В одной руке он держит недопитый стакан с тёмной жидкостью, другая засунута в карман джинсов. Его взгляд, обычно остекленевший перед монитором или блуждающий где-то вдалеке, сейчас прикован к Авелю. Не к ёлке, а именно к нему. К плавным движениям его рук, к сосредоточенному изгибу бровей. В его позе читается не отчуждённость, а привычная роль часового, наблюдателя, охраняющего тишину и покой своего напарника. Когда Роджерс невольно встретился с ним глазами, Каин коротко, почти незаметно кивнул — не приветствие начальнику, а скорее молчаливое, солдатское признание присутствия другого человека, оказавшегося на той же, пока ещё чужой, территории. Затем его взгляд, как на невидимой, но прочной нити, снова вернулся к Авелю, к его пальцам, поправляющим ветку.

Эти двое в шумной гостиной кажутся тихой, надёжной гаванью. Они знакомы ему пусть и поверхностно, но всё же больше других. Авель — спокойный, расчётливый профессионал, чей аналитический ум ценит даже Фьюри; Каин — молчаливый технарь-виртуоз, чья преданность напарнику и своему делу была самой ироничной легендой на базе. Видеть их здесь, в этой домашней обстановке, где Авель занимается таким мирным делом, как украшение ёлки, а Каин просто безмолвно присутствует рядом, стало для Стива неожиданным, но прочным якорем. Он знает этих людей. Пусть он не знает их историй, но он знает их тип. Это хоть какая-то стабильная почва под ногами в этом бурлящем, новом для него море праздника.

Авель, наконец поправив шар на идеальную, с его точки зрения, позицию, обернулся. Увидев капитана, он не замер, не прошептал. Он лишь слегка поднял бровь, и в уголках его глаз обозначились лучики мелких морщин — намёк на улыбку, смягчавшей обычно строгое лицо.

— Кэп, — произнёс он спокойным, немного глуховатым баритоном. — Добро пожаловать в сумасшедший дом. Критику по поводу расположения шаров принимаю только после третьего бокала виски. Мы её перевешиваем уже третий раз за день. Вечно всем что-то не нравится! А страдаем мы!

— Ты всем собираешься ныть по этому поводу? — из-за густой еловой лапы неожиданно высовывается усмехающаяся физиономия Хавьера Ортеги, одного из заместителей Рамлоу.

— Блять, да! — с неподдельной, почти детской обидой в голосе ответил Авель, и это грубое слово, произнесённое с его идеальным акцентом, прозвучало невероятно комично. — Я заебался этим заниматься! Знаешь, если ещё раз кто-то скажет, что красные шары плохо сочетаются с серебряными сердечками, я… я ещё в твитере зарегистрируюсь, ей-богу! И там всем расскажу, как брутальным спецназовцам не нравится сочетание красных шаров с серебряными сердечками! Нашли до чего доебаться!

Хавьер залился хриплым, заливистым смехом, который сотрясает его мощные плечи. А Каин в своём тёмном углу едва заметно хмыкает, коротко и глухо, как выхлоп, и быстро подносит стакан к губам, чтобы скрыть предательский изгиб губ. И Стив, к собственному изумлению, почувствовал, как его собственные, долго бывшие лишь прямой линией, губы сами собой потянулись вверх по углам. Это не смех, а нечто иное — тёплое, щемящее чувство узнавания. Не протокола, не устава, не вымученной вежливости. Это жизнь. Грубая, непосредственная, пахнущая хвоей и домашним скандалом из-за безделушек.

Роджерс наблюдает за этим лёгким, бытовым балаганом, и ему на мгновение кажется, что он улавливает суть, видит скрытый рисунок. Это не конфликт, а своеобразный ритуал, форма общения, признак своего, замкнутого круга, куда его сейчас допустили на передовую. И он невольно улыбнулся в ответ, ощущая непривычную сухость в уголках рта — мышцы, давно не использовавшиеся для такой простой, искренней мимики.

Он сделал шаг ближе к ёлке, и его взгляд, привыкший оценивать местность, укрепления и расстановку сил, автоматически пробежал по разноцветным скоплениям шаров, блёсткам мишуры, вспышкам гирлянд. Это хаос, но хаос организованный, со своей внутренней гармонией.

— Сочетание… выдержано, — наконец произносит он, и в его голосе не отголоски солдатского отчёта, а оценка художника, всматривающегося в композицию. — Цветовые акценты расставлены правильно. Красный создаёт глубину, серебро — световую игру. Контраст сильный, но не конфликтный. Слабое место — вот здесь, внизу слева, не хватает акцента. Но в целом… Алек постарался на славу.

Он указал пальцем на чуть прореженную ветку, где висит одинокий синий шар. Авель на секунду замер, его голубые глаза с интересом изучают Стива, а потом скользнули к указанному месту. Он фыркнул — коротко, сдавленно, и на этот раз улыбка, появившаяся на его лице, была не намёком, а настоящей, широкой и одобрительной.

— Вот видишь, Ортега? — торжествующе повернулся он к мексиканцу, и его голос звенит от победы. — Человек с глазомером и пониманием композиции! Не то что некоторые, кто только и может, что орать «много красного!». Капитан оценил мою стратегию! Можешь свои партизанские вылазки в виде дизайнерских претензий засунуть обратно в коробку с гирляндой. Или себе в...

Авель резко замялся, проглотив на лету целую тираду явно не самых приличных армейских выражений. В этот самый миг между ним и пышными ветками ёлки, как рыжая комета, пронеслась маленькая девочка, всё ещё спасавшаяся от преследования в лице светловолосого близнеца-подростка. Она визгнула, задевая рукавом Авеля, и скрылась за диваном.

Алек выдохнул, скомкав грубость в комок и выбросив её прочь. Он бросил осторожный взгляд туда, где, судя по смеху, скрылся ребёнок, и закончил уже куда более цензурно, но с прежним сарказмом:

—...в тёмное место. Без освещения и возможности критиковать.

Ортега фыркнул, скрестив на груди мощные руки, но в его тёмных глазах плескалось не раздражение, а скорее усталое, братское развлечение.

— Ладно, ладно, сдаюсь, гений ёлочного искусства, — бурчит Хавьер, махнув рукой, будто отгоняя не муху, а целый рой критических замечаний. — Значит, так и оставляем. Сдаюсь на милость победителя и его свежеприбывшего арт-критика. — Он кивнул в сторону суперсолдата, и в его тёмных, хитрющих глазах промелькнуло что-то вроде уважительной, но всё же едкой иронии. — Хотя я всё ещё придерживаюсь позиции, что капитан просто слишком вежлив, в отличие от одной пубертатной девочки в облике солдата.

Этот последний выпад, пущенный точно в цель, заставил Авеля презрительно поднять бровь. Но это спокойствие длилось ровно две секунды. Потом его лицо исказила комическая гримаса глубочайшего оскорбления.

— Всё. Ты меня достал. Клянусь всеми святыми, я тебя сейчас так отпизжу, что твои внуки будут икать.

И, словно нажали на невидимую кнопку, два взрослых, видавших виды оперативника превратились в школьников на большой перемене. Авель сделал резкий выпад, Ортега отпрыгнул за ёлку, заставив её ветки закачаться и сбросить пару шаров, которые, к счастью, оказались пластиковыми. Авель, не долго думая, схватил с дивана огромную декоративную подушку в виде снеговика, принял нелепую стойку метателя и запустил её в сторону мексиканца. Мягкий снаряд со свистом пролетел мимо, ударившись в книжный шкаф и сбив небольшую фарфоровую статуэтку оленя, которую молниеносно поймала на лету одна из женщин у дивана с невозмутимым видом.

— ¡Ay, cabrón! (Ох, ублюдок!) — рявкнул Хавьер, вынырнув из-за шкафа, и его рука метнула ответный снаряд — плюшевого эльфа с нелепо оторванным колпачком. — ¡Toma! ¡Para el artista sensible! (Держи! Для ранимых художников!)

Эльф пролетел мимо Авеля и шлёпнулся прямо на голову Каину, который не пошевелился, лишь медленно, с видом глубоко страдающего философа, снял игрушку с макушки и с тихим кряхтением присел на корточки, чтобы посадить несчастную игрушку на ватный коврик, имитирующий снег под елкой…

Роджерс наблюдает за этим абсурдным спектаклем, и его улыбка, сначала робкая, теперь расползалась по лицу сама собой. В его груди что-то потеплело и расслабилось — это зрелище настолько несовместимо с образами суровых агентов ЩИТа, что становилось смешным и по-своему прекрасным.

— А Брок мне как-то говорил, что Авель не из разговорчивых… — тихо комментирует он больше для себя, с лёгким, растерянным смешком.

— Не обращай внимания, — качает головой Каин, и его голос — спрошной усталый выдох, сливающийся с общим гулом. Он не отрывает взгляда от Авеля, который с комической серьёзностью целится в Хавьера очередной подушкой. — Он с горя накидался ещё днём, после того как его в первый раз заставили перевешивать гирлянды на ёлке. Полбутылки виски — и вот, Пикассо в квадрате. Обычно он тише воды.

И тут, словно сигнальная ракета взвилась, дети вписались в игру, мгновенно уловив разрешение на контролируемый хаос. Визг восторга, втрое громче взрослого смеха, пронзил воздух. Маленькая рыжая торнадо швырнула в кого-то из близнецов потрёпанного медвежонка, попав тому прямо в солнечное сплетение. Тот, делая вид, что смертельно ранен, хрипит и, падая на ковёр, швыряет в неё обратно увесистой декоративной шишкой.

В воздух, будто по мановению волшебной палочки, взлетело ещё несколько диванных подушек, пара одиноких, ещё не повешенных на камин носков, один из которых угодил прямо в вазу с конфетами, и даже бумажный самолётик, сложенный из старой газеты, сделал несколько неуверенных петель. Гостиная за считанные секунды превратилась в эпицентр мягкого, праздничного безумия. Но здесь летают не пули, а смех, а боеприпасами служат пух из лопнувшей старой подушки и конфетти из ободранной мишуры.

В самый разгар этой битвы рядом со Стивом, чуть сзади, раздался низкий, спокойный, насквозь знакомый голос. Он прозвучал так, будто его владелец оценивал ситуацию на полигоне, а не в жилой гостиной.

— И что это тут у нас? Репетиция снежного побоища? Штабные учения нового типа? Или просто кто-то не поделил последнее печенье?

Капитан обернулся. Это Брок. Он стоит, прислонившись к тому же косяку, на который всего пару минут назад опирался Каин, приняв его бесстрастную позу наблюдателя, но наполнив её совершенно другой, более массивной и уверенной энергией. В его больших, крепких руках, привыкших держать оружие, сейчас лениво вертится мягкая, круглая игрушка-антистресс в виде лисы с нелепо глуповатой улыбкой. Но истинным произведением искусства на его мощной фигуре служит… фартук. Ярко-красный, изрядно потёртый на сгибах, с криво пришитой бархатной аппликацией в виде алых губ и вызывающей, чуть выцветшей надписью «Kiss The Cook». На этом полотне красуются живописные брызги клюквенного соуса, белые пятна муки и одна загадочная зелёная капля, возможно, от мяты.

Рамлоу смотрит на разворачивающийся хаос с выражением человека, который всё это уже видел, и не раз, и чьё терпение близко к исчерпанию, но в самой глубине его карих глаз, прищуренных от внутренней усмешки, прячется едва уловимая искорка снисходительного понимания.

— Что за пошлость, Рам? — с неожиданной от него лёгкостью усмехается Каин, кривя сухие губы. Его холодный, тяжёлый взгляд медленно и оценивающе скользит по абсурдному фартуку командира, задержавшись на особенно крупном пятне.

— Это классика, мой друг. Не смей трогать святое. Так что любуйся, пока можешь. — деловито парирует Брок, одним точным движением заправив лису-антистресс в карман фартука, будто пистолет в кобуру. Он выпрямился во весь свой рост, и его голос, оставаясь спокойным, приобрёл знакомую по учениям, не терпящую возражений окраску. — Через пять минут садимся за стол. И чтобы к тому времени тут был порядок, — он повысил голос ровно настолько, чтобы его услышали все участники «битвы», но без крика. — Или десерт достанется только тому, кто не участвовал в разрушении штаба.

Его слова подействовали как стоп-кран на несущийся поезд. Авель, уже замахнувшийся очередной подушкой, застыл с комическим выражением замершей ярости на лице. Ортега, собиравшийся запустить обратно плюшевого эльфа, медленно опустил руку, как будто разряжая оружие. Дети затихли, уставившись на Рамлоу в фартуке, который внезапно обрёл в их глазах непререкаемый авторитет волшебника, распоряжающегося судьбой пирогов и мороженого. В воздухе гостиной повисла внезапная, гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, сопящим дыханием запыхавшихся «бойцов» и тихим, парящим шуршанием пуха, всё ещё медленно опускавшегося на пол, как снег после метели.

И Стив, глядя на эту сцену — на замерших в нелепых позах крутых парней, на серьёзные детские лица, на Каина, который снова принял свою отстранённую позу, но теперь с едва заметным ожиданием в уголках губ, — вдруг ясно осознал иерархию в этом доме. Она не прописана в уставах ЩИТа, не висит на стенде, но работает безотказно, на честном слове и на кухонном фартуке. И в её центре, в этом нелепом красном облачении и с глупой лисой в кармане, стоит Брок Рамлоу — тот самый человек, который без лишних слов вытащил его сегодня из вечного льда одиночества.

И это осознание — весь этот абсурдный, тёплый, шумный парадокс — нахлынуло на Стива такой волной, что он не смог сдержаться. Сначала это была просто судорога в диафрагме. Потом предательская дрожь в губах. И наконец, тихий, сдавленный звук, вырвавшийся у него из груди, похожий на хриплый вздох, но быстро переросший в отчаянное, задыхающееся фырканье.

Роджерс не смог сдержать улыбки, которая мгновенно переросла в яростную, почти болезненную попытку не смеяться. Он склонил голову, прикрыв рот ладонью, но его плечи предательски дёргаются. Приглушённый смех, старательно замаскированный под приступ кашля, всё равно прорвался наружу в звенящей тишине — короткий, отрывистый, невероятно живой звук.

— Гхм-гхм… Извините… я просто… — капитан попытался оправдаться, но новый приступ смеха перехватил дыхание. Он закрыл глаза, пряча расплывшееся в широкой, неконтролируемой улыбке лицо в кулаке, чувствуя, как по щекам течёт одинокая слеза — не от горя, а от этого внезапного, сокрушительного облегчения. Он смеётся. По-настоящему. Впервые за долгие, долгие месяцы.

Тишина в гостиной сменилась недоумением, а потом — общим, нарастающим гулом. Кто-то хмыкнул. Кто-то из детей засмеялся в ответ, не понимая шутки, но подхватывая её. Авель медленно опустил подушку и, глядя на трясущегося от смеха капитана Америку, пробормотал:

— Ну вот. Добились. Героя на смех пробило. Теперь мы все в истории.

Но в его словах нет обиды. Было то же самое, что и в глазах Брока — понимание. И когда Стив наконец вытер глаза и поднял голову, всё ещё давясь остатками смеха, он увидел, что все смотрят на него. И в этих взглядах нет осуждения. Было что-то гораздо более важное.

Рамлоу, всё ещё в своём красном фартуке, медленно кивнул, и его собственная усмешка стала шире, открытой.

— Ну что, — говорит он просто. — Похоже, кто-то наконец-то разморозился по-настоящему. А теперь разрядка состоялась — всё, за работу. Пять минут на уборку поля боя. Потом — стол. И капитан тоже помогает. За смех на командованием — дополнительная порция обязанностей.

Смех суперсолдата, такой непривычный, хрипловатый и абсолютно искренний, стал тем самым щелчком, который в очередной раз переключил режим всего вечера. Напряжение «битвы» растаяло в воздухе, словно его и не было, оставив после себя лишь лёгкую, веселую усталость. Вместо хаоса воцарилась деловая, почти боевая суета, но теперь уже направленная на общую, мирную цель — праздничный ужин.

Под незримым, но ощутимым руководством Брока — который наконец снял фартук, повесив его на дверцу шкафа, как знамя после парада, — беспорядок был усмирен с поразительной эффективностью. Подушки полетели обратно на диван, игрушки — в плетёные корзины, рассыпанный пух был за две минуты собран ловкими, точными движениями Каина, использовавшего для этого липкий валик для одежды с убийственной, почти эстетичной эффективностью. Дети, подогретые магическим словом «десерт», помчались в ванную мыть руки, устроив там небольшую звонкую давку и горячий спор о том, кому достанется кусок мыла в форме снежинки.

Стив, всё ещё с лёгким, приятным жаром на щеках — отголоском того неконтролируемого смеха, — не остался в стороне. Он помог Авелю и Роллинзу аккуратно поправить ёлку, вернув на место несколько пострадавших в ходе «учений» веток, а потом по указанию Марии стал расставлять стулья вокруг нескольких сдвинутых воедино огромных раздвижных столов, уже ломившихся от яств. Работа руками, простая и понятная, успокаивала. Запахи, раньше разносившиеся по всему дому, теперь сконцентрировались здесь, во временной столовой, разбитой на прилегающей стеклянной веранде, создавая почти осязаемую, густую, вкусную ауру. Запечённые до золотисто-коричневой корочки индейки, дымящееся облако картофельного пюре, ванильно-яблочный дух пирогов, пряный, согревающий аромат глинтвейна и кофе — всё смешалось в один головокружительный, щедрый букет, от которого слегка кружится голова.

Когда наконец все уселись — взрослые на стулья, самые младшие на специальные подушки и высокие детские сиденья, — воцарилась мгновенная, почти благоговейная тишина, полная ожидания. Все взгляды, будто по негласной команде, обратились к Броку, сидевшему во главе этого импровизированного пиршественного стола. Он не хозяин этого дома, но в эту минуту был бесспорным центром, стержнем этого собравшегося круга.

Рамлоу позволил тишине повисеть секунду, его взгляд медленно просканировал стол. Он видел сияющие, нетерпеливые лица детей, уставшие, но светящиеся удовлетворением лица женщин, своих ребят — теперь притихших, собранных, но с тёплым, расслабленным блеском в глазах. И наконец, его взгляд остановился на Стиве, сидевшем рядом. В этом взгляде ни пафоса, ни напускной важности — только простая, твёрдая уверенность человека, который знает, за что пьёт.

— Ну что ж, — начал он негромко, чуть хрипловато от усталости и смеха, но слышно каждому в этой внезапной тишине, поднимая свой бокал с тёмно-рубиновым вином. — Есть много правильных тостов. За мир, за страну, за отсутствующих друзей. За тех, кого с нами нет. — Он сделал небольшую, уважительную паузу, и в ней каждый мысленно добавил своё. — Но сегодня — здесь, за этим столом — я предлагаю выпить за самое простое. За тёплый дом в холодную ночь. За еду, которую делят, а не просто едят. И за людей, с которыми не страшно оказаться в одной штормящей лодке. Даже если эта лодка — просто жизнь. За семью. Какую бы форму она ни принимала и где бы её ни находили.

Он не стал добавлять «за новичка» или «за нашего героя», и Роджерс ему безмерно благодарен за это. Этот тост включает его без лишних слов, без выделения, просто по праву присутствия здесь и сейчас. По праву человека за общим столом.

— За семью! — дружно, чуть грубовато, но от души подхватили мужчины, поднимая бокалы.

— Ура-а-а! — пронзительно, на разных нотах, выкрикнули дети, размахивая своими кружками с соком.

Бокалы и кружки со звоном встретились над центром стола — стеклянный перезвон, чистый и радостный. И в этом звоне для Стива звучит финальный, сокрушительный аккорд. Аккорд, под который окончательно рухнули последние внутренние стены его ледяной крепости. Одиночество, такое громкое ещё несколько часов назад, теперь отступило, затихло, растворилось в этом общем гуле, в сиянии гирлянд, в паре, поднимающейся от горячих блюд. Лёд растаял. Не оставив после себя пустоты, а наполнив пространство до краёв. Простым, шумным, бесхитростным теплом.

И тогда, под этот перезвон и общий вздох удовлетворения, начался праздник. По-настоящему. Капитан взял в руки тяжёлую, тёплую тарелку, которую ему передала Мария, и почувствовал, как что-то наконец-то встало на своё место. Не в мире, а в нём самом.

Тишина после тоста продержалась ровно до того момента, как первые блюда оказались на тарелках. Потом стол ожил, заговорил, засмеялся — уже не единым гулом, а множеством переплетающихся голосов, звоном приборов, одобрительными «ммм» и требованиями передать то солонку, то соусник. Это был не шум, а богатая, многослойная симфония бытия.

Стив, оказавшийся между Авелем и одним из близнецов, которого, кажется, зовут Алекс, сначала ел почти механически, всё ещё ощущая себя немного наблюдателем, пришельцем, изучающим чужие ритуалы. Но атмосфера настолько заразительная, тактильная, что стена отстранённости таяла с каждой ложкой невероятно воздушного картофельного пюре, с каждым кусочком сочной, пропитанной травами индейки, которая таяла во рту. Это был не ужин, а возвращение к чему-то глубоко утраченному — к простой радости совместной трапезы.

— Капитан, так вы правда рисовать любите? — неожиданно спросил Алекс, отложив вилку с театральной небрежностью. Его голубые глаза, удивительно похожие на глаза Авеля, смотрят на Стива с неподдельным, острым интересом, без тени подобострастия или трепета. — Папа говорил, видел ваши старые рисунки в архивах. Про войну. Говорит, страшные, но… красивые.

Стив откашлялся, медленно откладывая нож. Разговор об искусстве здесь, за этим столом, кажется ещё большим чудом, чем всё остальное.

— Да, — кивнул он неуверенно, но голос его звучит твёрже, чем он ожидал. — Это всегда помогало… всё расставить по местам в голове. Увидеть не только то, что разрушено, но и то, что осталось стоять. Или то, что могло бы быть после.

— Круто, — протянул подросток не с пустым восхищением героем, а настоящим, профессиональным любопытством к мастерству. — А… а нас можно нарисовать? Ну, не сейчас, конечно, и не прям нас, как на фотке… может, вот этих огоньков? — он махнул вилкой в сторону рыжих девочек, которые в этот момент что-то шептались, делясь секретами. — Просто… чтобы было. Чтобы помнили, что мы тут все вместе были… конечно фоток сегодня будет сделано много… — от смущения сбивчиво тараторит парень, теребя в руках салфетку. — Просто в рисунках другая… атмосфера. Понимаете?

Этот наивный, прямой вопрос, лишённый всякой патетики, тронул Роджерса глубже, чем любая просьба о подвиге или автографе. Это просьба не к символу, а к человеку. Просьба о свидетельстве. «Чтобы было».

— Понимаю. Я попробую, — обещает он честно, без лишних слов, и парень засиял так, будто ему пообещали ключи от города.

В это время с другого конца стола донёсся раскатистый, громовой смех Таузинга, если Стив правильно запомнил имя громилы. Он что-то рассказывал, размахивая рукой с такой энергией, что чуть не опрокинул свой бокал с пивом.

— … и вот этот новобранец, бледный как мел, смотрит на меня и спрашивает: «Сержант, а если я упаду с этой стены?». А я ему: «Если упадешь, сынок, то, во-первых, будет чертовски больно, а во-вторых, я тебя сам добью из травмата, чтобы не позорить отряд перед инструкторами!». Представляете? Он так до конца прыжка и не понял, шучу я или нет! Лицо у него было — кино немое!

Стол взорвался смехом, грубым и весёлым. Даже Каин, сидевший чуть поодаль в своём углу, фыркнул, резко поднеся стакан ко рту, чтобы скрыть неожиданную улыбку. Мария покачала головой, притворно возмущаясь:

— Джон, не пугай людей за столом! И не рассказывай таких «весёлых» историй при детях!

— Они всё равно ничего не поняли! — отмахнулся Таузинг, подмигивая одной из девочек, которая смотрела на него, широко раскрыв глаза, явно пытаясь осмыслить, зачем добивать своего солдата.

Разговор тек легко и беспорядочно, перескакивая с тем. Обсуждали неудачные попытки Марии испечь имбирное печенье, которое в итоге съели только собаки, жившие у какого-то Чапи на заднем дворе. Стив быстро бегал взглядом по людям за столом, пытаясь угадать, кто же этот таинственный Чапи, упоминание которого он слышит не первый раз, но так и не смог, пока его внимание не переключили на другое. Вспоминали смешные случаи на учениях, строили планы на завтрашний ленивый день — кто будет первым за телевизором, чтобы посмотреть парад. Никто не задавал ему неловких, резаных вопросов о прошлом, о льде, о том, «каково это — проснуться в будущем». Его просто включили в общий поток. Спросили, нравится ли ему современный кофе; он, поморщившись, признался, что предпочитает «тот, что горче, чёрный как ночь, и без всяких ванильных сиропов». Поспорили с ним о лучшем бейсбольном клубе Нью-Йорка — спор, в котором Роджерс, к всеобщему веселью и удивлению, с горячностью отстаивал давно канувшие в Лету команды сороковых, чем вызвал дружный хохот и новые, уже более детальные расспросы о «той самой» великой игре.

Он ловил себя на том, что улыбается, кивает, иногда даже вставляет короткие реплики, и они звучат естественно. Его собственный смех, уже не сдавленный, а свободный, низкий, всё ещё звучал для него самого непривычно, но уже не пугал, а скорее радовал. Он смотрел на эти лица, освещённые мягким светом ламп и тёплым мерцанием свечей в центре стола. На Брока, который, откинувшись на спинку стула, с глубоким, спокойным удовлетворением наблюдал за происходящим, изредка перекидываясь словом с кем-нибудь. На детей, которые, наконец наевшись, начали тихонько ёрзать и строить планы по скорейшему захвату десерта, перешёптываясь и обмениваясь многозначительными взглядами.

Он так увлёкся — разговором, смехом, этим потоком простой, незамысловатой радости, — что совсем расслабился и перестал следить за окружением, полностью отдавшись моменту. Его тело, вечно напряжённое, готовое к удару, наконец обмякло.

Поэтому, когда его левой ладони, лежавшей расслабленно на бедре, коснулось что-то неожиданное — влажное, тёплое, упругое и мокрое, — реакция была мгновенной и чисто человеческой, без намёка на суперсолдатский контроль. Стив вздрогнул всем телом, как от разряда тока, и резко дёрнул руку, чуть не опрокинув стакан с водой. Сердце бешено забилось в груди, адреналин ударил в кровь, и с губ сорвалось приглушённое, сиплое:

— Бл… — которое он тут же подавил, закусив губу, и быстро опустил взгляд под стол, в полумрак.

Между его стулом и стулом Авеля, в тесном пространстве, стоит собака. Немецкая овчарка внушительных размеров, с благородной, но явно пожилой мордой, на которой ярко выделяется седая, почти белая бородка, контрастируя с чёрной маской. Её карие, умные глаза с седыми ресницами заинтересованно смотрят то на стол, то на суперсолдата. Она, видимо, решив, что первый контакт установлен, весьма требовательно и нежно ткнула мокрым носом ещё раз в его локоть, тяжело, сдавленно вздохнув, будто говоря: «Ну, я здесь. Где моя доля?»

— Тут… собака, — растерянно, почти неверующим тоном прошептал Стив, поднимая взгляд на Авеля. Он был уверен — никакой собаки сегодня в доме он не видел.

— Ох, моя старушка проснулась от запахов… — послышался с другой стороны стола тёплый, ласковый, немного хрипловатый голос. — А я уж думал, ты проспишь весь праздник, ленивая кость.

Собака, услышав знакомый голос, мгновенно забыла про Стива. Она юркнула под столом, радостно и громко шурша хвостом по ножкам стульев и полу, направляясь к источнику звука.

— Это Ханна, — хохотнул Авель, наблюдая за замешательством капитана. — Наша старая боевая подруга. Чапи стащил её у кинологов ЩИТа, когда мы только-только присоединились к организации. — Он ласково улыбнулся, смотря, как его товарищ сюсюкается с собакой. — Пережила с нами больше, чем некоторые бравые парни… к счастью или нет. По собачьим меркам, наверное, старее тебя. Так что будь поуважительнее. — Он бросил взгляд на Стива, улыбаясь ему. — Сейчас доживает свою лучшую собачью пенсию у Лукаса… — Авель увидел непонимающий взгляд Стива и махнул рукой. — Ну, Чапи. Зови его как хочешь, только погромче, он на одно ухо глухой после взрыва… — Он кивнул в сторону мужчины за сорок с жестким, обветренным лицом и спокойными глазами, который уже почти полностью скрылся под стол, что-то бормоча Ханне и чеша её за ухом.

Роджерс кивнул, чувствуя, как адреналин от неожиданности постепенно сменяется новой волной тёплого изумления. В этом доме нашлось место не только для людей, но и для старой собаки. Ещё один осколок прошлого, но на этот раз — не враждебный, а мирно сопящий под столом в ожидании подачки. Он медленно опустил руку обратно на колено, и через мгновение мокрый нос снова осторожно ткнул его в ладонь, на этот раз — явно в поисках одобрения или, что более вероятно, кусочка индейки. Он не смог сдержать улыбки.

— Ничего ей не давай. У неё диета, — донёсся из-под стола озабоченный, но тёплый голос Лукаса. Он выглянул, его жёсткое лицо было смягчено привычной заботой. — Ветеринар сказал, суставы. Только специальный корм.

На них посыпался град взглядов — смеющихся, сочувствующих, понимающих. Но Брок, застывший в весьма комичной позе полуприседа, лишь фыркнул. В его руках пустая тарелка, на которую он как раз целился вилкой с добротным, сочным куском грудки.

— У нас у всех диета, Чапи. Кто-то массу набирает, кто-то худеет, — недовольно говорит он, не отрывая хищного взгляда от цели. — Но что-то по нашему столу сегодня не скажешь. У собаки тоже праздник! — командир бескомпромиссно завершил своё дело, аккуратно сгрузив на тарелку ломоть мяса и добавив сверху ложку того самого «воздушного» пюре. — И потом, посмотри на неё. Она же не просит. Она напоминает, что почти все тут обязаны ей.

С этим неоспоримым, с точки зрения Рамлоу, аргументом он плавно наклонился, поставив импровизированный собачий пир прямо на пол в проходе между стульями. Ханна, не дожидаясь формального приглашения, тут же вынырнула из-под стола. Её хвост забил дробь по ножке стула Авеля, а умные глаза смотрели то на Брока, то на тарелку, полную ожидания, но с остатками дрессировочной выдержки.

Чапи возмущённо зажестикулировал, отодвигая свой стул с таким скрипом, что все вздрогнули.

— Рамлоу, я тебе говорю…!

— Расслабься, — невозмутимо перебил Брок, выпрямляясь. Он вытирает руки о салфетку с видом человека, выполнившего важную миссию. — Один раз в год можно. Это же не чипсы, а натуральное мясо. Лучше, чем её корм.

— Но ветеринар…

— Ветеринар дома со своей семьёй сидит и индюшку ест, а не волнуется о суставах твоей пенсионерки, — мягко, но настойчиво закончил Рамлоу. Он смотрит на Ханну, которая, получив молчаливое, но недовольное разрешение хозяина, который просто замер, закатив глаза к небу, с достоинством приступила к ужину. Звук размеренного чавканья наполнил паузу. — Видишь? Она благодарит. По-собачьи.

Стол взорвался смехом и комментариями.

— Брок, ты губишь дисциплину в войсках! — с веселым хохотом ворчит Таузинг, но сам при этом незаметно скинул на пол маленький кусочек мясного пирога.

— Эти войска сегодня в увольнении, — пожимает плечами Брок, возвращаясь на своё место. — И увольнение у них теперь — пожизненное. Так что пусть радуются, пока могут.

Мария покачала головой, но в уголках её глаз заплясали тёплые искорки снисхождения:

— Из-за вас, мужчин, вся местная фауна теряет берега. Я до сих пор помню того тощего котейку на старой базе, которого ты подкармливал. Так тот, распоясавшись, в итоге прямо в кабинет к Фьюри нагрянул!

— Ну и что? — командир брови не повёл, сохраняя каменное, совершенно серьёзное выражение лица. — Старый хрен потом сам тискал его на диване, пока от бедного животного шерсть клоками не полетела. — В комнате снова прокатился взрыв смеха. Брок, довольный эффектом, перевёл свой хищный янтарный взгляд на Стива, будто ловил его на слабости. — А мы потом целый месяц по служебным камерам наблюдали, как он там с блохастым обормотом сюсюкается, — он картинно приставил руку к уху, пародируя тон начальства: — «А кто тут у нас самый хороший котик? Кому рыбки?» — И, не отрывая глаз от Роджерса, бросил в пространство: — Саш, у тебя эти записи ещё живы?

Каин, услышав своё имя, оторвался от созерцания тарелки. Он медленно, как удав, перевёл взгляд с оживлённого Брока на невозмутимо доедающую индейку Ханну, затем обратно. И едва заметно кивнул. В этом молчаливом движении крылось целое одобрительное эссе: «Записи? Естественно». А озорные искры в холодных глазах многозначительно добавили: «И не только эти…»

— Надо потом будет показать кэпу.

Стив наблюдает за этой сценой, и странное, тёплое чувство в груди разливается всё шире. Он смотрит на Чапи, который, смирившись, с грустной нежностью наблюдает за своей старой подругой, по-королевски уплетающей запрещённое лакомство. Смотрит на Рамлоу, который, нарушая все правила, просто сделал что-то хорошее. Просто так.

И тут Ханна, закончив с тарелкой, облизнувшись, снова вздохнула и, недолго думая, устроилась прямо между Стивом и Авелем, положив тяжёлую, тёплую голову на бедро капитана. Её взгляд, полный спокойного доверия и сытого благополучия, устремлён в пространство.

Роджерс замер. Потом медленно, почти робко, опустил руку и положил её ей на голову между ушами. Шерсть грубая, тёпла… живая. Ханна слабо, благодарно вильнула хвостом.

— Ну всё, — вздыхает Авель с преувеличенной обречённостью. — Теперь ты свой. Она так только своих выбирает. Гостей игнорирует. Придётся тебя теперь на все праздники звать.

— Попал, — весело усмехнулся второй близнец, наблюдая, как Ханна млеет под рукой Стива. — Раз она тебя приняла, ты теперь наш.

— И не думай, что это разовое мероприятие, — подхватил Авель, с видом заговорщика наклоняясь к Стиву. — Новый Год мы с таким же размахом отмечаем… правда, блюда будут нестандартными. — Он многозначительно подмигнул сидящему напротив Каину, который в ответ лишь медленно поднял бокал в молчаливом тосте, и в его глазах мелькнула тёплая искорка. — Традиция такая. В новогоднюю ночь мы все внезапно становимся немножко русскими, чтобы морально поддержать меньшинство нашего отряда. Так что ровно через неделю, капитан, ты теперь просто обязан будешь появиться на том же месте. Или, — Авель сделал паузу для драматизма, — вообще лучше не уезжай. Оставайся.

Мысль о том, чтобы остаться, промелькнула в голове Роджерса с такой неожиданной остротой, что он даже растерялся. Не уезжать? Из этого шумного, тёплого хаоса обратно в свою стерильную тишину? Сердце сжалось от контраста.

— Спальных мест, конечно, не так много, но для тебя найдём ещё один надувной матрас, — деловито, словно обсуждая раскладку на задании, добавил Брок. — Забьём им угол в гостиной или проход между книжными полками в кабинете. Спишь как младенец, проверено.

— На крайний случай под тёплый бок нашего командира пойдёшь, — встрял Ортега, не поднимая глаз от своей тарелки, но его губы растянулись в широкой, хитрой ухмылке. — Он, как медведь в берлоге, зимой — лучшая грелка в штате.

— О-о-о, мы тебе тогда все завидовать будем! — с другого конца стола радостно заворковал кудрявый паренёк с живыми карими глазами, прикладывая руку к сердцу с театральным пафосом. Стив с запозданием признал в нём Гонсалеса — того самого молодого солдата, который принёс ему и Броку чай в самый первый, оглушительно тяжёлый день после разморозки, когда на суперсолдата обрушилась вся громада новой реальности. Парень без умолку болтал. Почти всё, что Роджерс знает о Страйк, именно от него. — Элитное место, между прочим! Нет награды лучше, чем спать в обнимку с Папочкой! — Он кивнул в сторону командира, который сделал вид, что не слышит, но уши его слегка порозовели. — Тепло, уютно, и никаких кошмаров не проберётся. Проверено боевым опытом после того шторма в Атлантике, помнишь, шеф?

Брок лишь тяжело вздохнул, потирая переносицу, но протестовать не стал. Вокруг стола прокатился сдержанный, понимающий смешок. Очевидно, история общеизвестная.

Стив смотрит на них — на этих людей, которые так легко, почти небрежно вписывают его в свои планы, в свои шутки, в своё будущее. Они не спрашивают, хочет ли он. Они просто предполагают, что он будет. И в этой простой уверенности столько силы и принятия, что у него перехватило дыхание. Он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого он лишь покачал головой, и с его губ сорвалась короткая, сбивчивая усмешка — смесь неловкости и того самого, нового, незнакомого тепла, которое теперь прочно поселилось у него в груди.

— Я… подумаю насчёт матраса, — наконец выдавил он хрипловато.

— Ничего думать, — буркнул Рамлоу, отпивая вино. — Просто будь тут. Всё остальное — технические детали.

И в этих словах нет приказа. Только обещание. Обещание того, что для него здесь найдётся место. Всегда. Ханна под его рукой сладко постанывает во сне, и капитан понимает, что ему уже не хочется никуда уезжать.

Общий смех после шутки Гонсалеса медленно улёгся, перетекая в ленивое, довольное мурлыканье беседы, похожее на потрескивание поленьев в камине. Наступила та благословенная стадия пира, когда сытость превращается в умиротворение, а острые шутки — в тёплые, неторопливые разговоры. Тарелки постепенно опустели, оставляя после себя лишь блестящие от жира узоры и редкие крошки — свидетельства битвы, которую все с честью выиграли. На смену тяжёлому, сытному ужину пришла лёгкая кавалерия десертов: яблочный пирог с хрустящей корочкой, утопающий в воздушных облаках взбитых сливок, тарелка имбирного печенья в форме звёзд и оленей, и, как главный трофей, огромное блюдо, ломящееся от конфет, шоколадных монет и прочих сладостей, на которое дети смотрели, затаив дыхание, с немым, почти религиозным благоговением. Даже Ханна, насытившись королевской подачкой от Стива в виде небольшого кусочка хрустящей корочки от пирога, ушла под стол к ногам Чапи и, громко, с чувством выполненного долга вздохнув, погрузилась в глубокий собачий сон, изредка подрагивая лапой, вероятно, гоняясь во сне за какими-то праздничными костями.

Стив откинулся на спинку своего стула, чувствуя приятную, ленивую тяжесть в желудке и необыкновенную, почти головокружительную лёгкость в душе. Мышцы лица, так долго бывшие напряжёнными, наконец расслабились. Он слушал, как разговор течёт вокруг него мягкой, неспешной рекой: планы на завтрашний ленивый день с фильмами и остатками пирога, смешные и ностальгические воспоминания о прошлых таких же шумных праздниках, горячие, но добродушные споры о том, какой же фильм про Рождество самый лучший и что обязательно надо посмотреть всем составом. Он больше не цеплялся за каждое слово, не анализировал скрытые смыслы. Он просто был. И был частью этого потока. Не нарочито встроенным элементом, не почётным гостем, а естественно, как ещё один голос в общем, немного фальшивом, но оттого не менее душевном хоре. Он даже поймал себя на том, что тихо, в такт какой-то старой мелодии, наигрываемой кем-то пальцами по столу, постукивает большим пальцем по кружке с остатками сока.

Кто-то из взрослых, видимо, следивший за временем, объявил:

— Пять минут, народ! Пора на улицу, пока не проспали!

Следом раздался пронзительный детский крик, который был тут же подхвачен другим:

— Салюуут!

Это сработало как сигнал тревоги, но тревоги весёлой. Дети с радостным визгом спрыгнули со своих мест, забыв про десерт, и понеслись в прихожую, споря, кто первый натянет сапоги. Взрослые же преувеличенно лениво, с театральными стонами и шутками о том, что «лучше бы у камина сидели», начали подниматься со своих мест, убирая последние тарелки и потягиваясь.

— Брок, а можно мы сами запустим фейерверки? — восторженно спросил один из близнецов, уже наполовину засунув себя в куртку.

— Вы все в своего отца, — Рамлоу шутливо закатил глаза, делая вид, что ищет поддержки у небес. — Вам лишь бы что-нибудь поджечь и посмотреть, как оно красиво бабахает. Каин, Салес, — он повернулся к двум наиболее технически подкованным членам отряда, — ради всего святого, следите за ними. Чтобы пальцы на месте остались и чтобы ничего, кроме покупного, в воздух не улетело. Понятно?

Близнецы радостно улыбнулись, обменявшись победоносным взглядом, и, пихая друг друга, побежали окончательно одеваться.

В прихожей началась давно забытая уютная суматоха: поиск второй варежки, застёгивание молний на непослушных детских комбинезонах, шутки и смех. Воздух наполнился запахом мокрой собачьей шерсти — Ханна, разбуженная ажиотажем, лениво виляла хвостом — и хвои. Роджерс уже натягивал свою простую куртку, чувствуя приятное предвкушение, когда его локоть лёгко тронула твёрдая рука.

— Капитан. Поможешь мне кое с чем? — Брок стоит позади, уже в своей объёмной парке, но без шапки. В его глазах светилась знакомая теперь смесь деловитости и лёгкого озорства.

— Конечно, — без раздумий ответил капитан. Помощь — это то, что он понимает лучше всего. То, в чём он никогда не отказывает.

Выждав пару минут, пока последние возгласы и смех не стихли за входной дверью, и на улице не начался весёлый кипиш с расстановкой фейерверков под чутким руководством Каина и Гонсалеса, Брок кивнул Стиву. Они, как два опытных бойца на вылазке, незаметно отделились от общего потока и, пригнувшись — хотя в этом не было нужды — скользнули обратно в тёплый, теперь безлюдный дом.

Тишина внутри иная — не звенящая и пустая, как в квартире Роджерса, а насыщенная, живая эхом только что ушедшего веселья. Пахнет ёлкой, пирогом и счастьем. Брок уверенно повёл Стива к неприметной двери небольшой кладовки рядом с кухней, куда во время ужина он несколько раз исчезал на пару минут.

Открыв дверь, он щёлкнул выключателем. Слабый свет лампочки выхватил из темноты не склад банок с соленьями или старых коробок, а поистине сказочное зрелище. Вся небольшая комната завалена — нет, утопает — в подарочных коробках, пакетах и свёртках всех размеров и цветов. Они лежат штабелями, громоздятся друг на друга, переливаясь блестящей бумагой и лентами. Это сокровище, тщательно собранное и до поры скрытое от глаз.

Роджерс замер на пороге, его глаза широко распахнулись от удивления.

— Ох, — выдохнул он с почти детским изумлением. — Это… это всё детям? Их вроде не так много…

Брок, уже присев на корточки и оценивающе разглядывая одну из стопок, оглянулся через плечо. Его лицо в полумраке кладовки озарила широкая, счастливая, почти мальчишеская ухмылка.

— Нет, — ответил он тепло и чуть таинственно. — Санта Клаус оставляет подарки и взрослым хорошим мальчикам. Особенно тем, кто целый год вёл себя как герой, не жаловался и не взрывал лишнего… Почти.

Он взял в руки две огромные коробки, завёрнутые в бумагу с изображением гоночных машин, и протянул их Стиву.

— Ну что, эльф-помощник, приступим? Наша задача — доставить этот груз под ёлку до того, как орда дикарей ворвётся обратно с мороза.

Работа закипела. Они действовали как слаженная команда, без лишних слов: Рамлоу указывал на стопки, Стив принимал их, аккуратно выходя из тесной кладовки. Коробки были разными — лёгкими и тяжёлыми, звенящими и мягкими, длинными и плоскими. Стив ловил себя на том, что пытается угадать, что внутри, по форме и звуку, и чувствовал при этом странное, забытое волнение — не праздничное для себя, а то, которое испытываешь, готовя чудо для других.

Вскоре под разлапистыми ветками ёлки начало вырастать настоящее подарочное королевство. Они не просто складывали подарки в кучу, а, словно по негласному плану Брока, стали выстраивать их в своеобразную крепость, стену, целую пирамиду из радости. Коробки с игрушками для младших — впереди, поближе. Что-то более изящное, возможно, для женщин — сзади, чтобы не помять. Несколько длинных, узких свёртков (удилища? скейтборды?) прислонили к стене за елкой.

Работая бок о бок в тишине дома, под мерцание гирлянд, Стив чувствовал невероятную, простую близость с этим человеком. Это не задание, не служба. Это важное, почти ритуальное действо, которое Брок доверил ему. И в этом молчаливом труде, в передаче тяжёлой коробки с предупреждением: «Осторожно, хрупкое!», в совместном устройстве «сокровищ» для всей этой шумной, чудесной семьи, было больше понимания и принятия, чем в любых словах.

Когда последняя, огромная, мягкая коробка в пёстрой бумаге — явно плюшевая игрушка размером с телёнка — заняла своё почётное место рядом с пирамидой, они оба отступили на шаг, чтобы оценить результат. Ёлка, сияющая огнями, теперь стояла в окружении целого города из подарков. Это… волшебно.

— Ну вот, — шепчет Рамлоу, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Миссия «Рождественское чудо» выполнена. Теперь остаётся только наблюдать за реакцией. Это, знаешь ли, лучшая часть.

Снаружи донёсся первый, пробный, шипящий звук — кто-то уже поджёг бенгальский огонек, устав ждать салют. Время уединения подошло к концу. Но за эти несколько минут в кладовке и у ёлки что-то окончательно закрепилось между ними — тихая, прочная нить товарищества, выкованная не в бою, а в подготовке к простому детскому счастью.

Они вышли через заднюю дверь на небольшую деревянную террасу, укутанную в толстый, пушистый слой инея, сверкавшего в свете из окон, словно рассыпанный сахар. Морозный воздух обжёг лёгкие, но был свеж, сладок и очищающ после плотной, тёплой духоты дома. Клубы пара, словно маленькие призраки, вырывались у всех изо рта, смешиваясь с сизым дымком, струившимся от Ортеги, который прислонился к перилам, куря тонкую, аккуратную самокрутку. Он кивнул им в знак приветствия, не выпуская её изо рта, и Стив заметил, как мексиканец спрятал ладонь, в которой что-то держал — маленький, блестящий предмет.

— Успешно? — деловито поинтересовался мексиканец, делая неспешную затяжку. Его тёмные глаза в свете, падавшем из окон, блестели понимающим ожиданием, а не простым любопытством.

— Конечно, — хмыкнул Брок, потирая замёрзшие, всё ещё немного запачканные пылью с коробок руки. — У нас в операции суперсолдат участвует. Как мы могли провалить такое стратегически важное дело? — Он бросил взгляд на суперсолдата, и в уголках его глаз собрались морщинки от улыбки — тёплой и чуть усталой.

Роджерс не ответил, но его собственная, лёгкая, непринуждённая улыбка стала ответом лучше любых слов. Он с интересом наблюдает за картиной в конце двора. Там, на расчищенной от снега площадке, под чутким, молчаливым руководством Каина и более шумным — Гонсалеса, копошилась настоящая команда «пиротехников». Но главными действующими лицами, конечно, являются близнецы. Они бегают вокруг, как две юрких, взволнованных тени, то и дело лезут под руку, пытаясь что-то подать, поправить или просто заглянуть поближе под одобрительные, но бдительные взгляды взрослых. Их голоса, звонкие и взволнованные, долетали до террасы обрывками: «Вермут, а этот куда?», «Лекс! Можно я подержу?», «Смотри, смотри, он уже готов!». Их азарт был заразительным.

— Поразительно, — тихо, больше для себя, произнёс Стив, наблюдая за суматохой. — Вы сами всё это запускаете? В моё время такое… было не то чтобы невозможно, но это было грандиозное, государственное событие. Для парада. А не… семейное. — В его голосе слышалось не столько неодобрение, сколько искреннее, почти детское восхищение от доступности такого чуда, которое можно устроить своими руками, в кругу своих.

— Да, сейчас с этим проще, — пожал плечами Хавьер, стряхивая пепел в небольшую жестяную банку из-под кофе, приспособленную под пепельницу. — Конечно, нужно иметь разрешение от администрации округа, соблюдать кучу правил по безопасности, отойти на нужное расстояние… Но для нас это, — он сделал многозначительную паузу, — не проблема. — Он махнул рукой в сторону аккуратно разложенных на безопасном расстоянии от дома ящиков с пиротехникой. — У всех есть свои «специалисты». — Он кивнул в сторону Каина, который, склонившись над каким-то несложным на вид устройством с маленьким фонариком в зубах, выглядел как сапёр, разминирующий бомбу, а не человек, готовящий праздничное шоу. Сосредоточенность на его лице абсолютна.

— Главное — чтоб всё по уму и без жертв, — добавил Рамлоу, следя за происходящим оценивающим взглядом командира. — Особенно среди нашего же подрастающего поколения пиротехников. — Он бросил взгляд в сторону близнецов, но в его тоне нет тревоги, только привычная, отцовская ответственность, смешанная с гордостью. — И чтобы впечатлений хватило до следующего года. А то они всю душу выебут.

С площадки раздался одобрительный, короткий возглас Гонсалеса. Каин выпрямился, отбросил фонарик в снег и резким, чётким жестом показал детям, чтобы они отходили. Те, заливаясь восторженным визгом, бросились бежать назад, к дому, к безопасной зоне наблюдения у террасы. Ортега потушил самокрутку, зажав её в кулаке. Наступила внезапная, звенящая тишина, полная напряжённого, сладкого ожидания. Даже Ханна, вышедшая с Лукасом и устроившаяся у его ног, насторожила уши, а её нос задёргался, улавливая запах пороха.

Стив почувствовал, как по спине пробежали мурашки — не от холода. Он стоял среди этих людей, в этой тёплой, живой темноте загородной ночи, и ждал чуда, которое они создали своими руками. Чуда для себя и друг для друга. Это куда реальнее, осязаемее и ценнее, чем любое далёкое, анонимное городское шоу.

— Ну что, капитан, — тихо шепчет Брок, стоя рядом плечом к плечу с Роджерсом и лукаво ухмыляется, смотря на него. Его голос почти интимный в этой предвкушающей тишине. — Готовы к вашему первому салюту в двадцать первом веке?

Капитан не успел ответить. Внизу, у площадки, близнецы наклонились, и в их руках вспыхнули две крошечные, дрожащие искры. Послышалось неторопливое, угрожающее шипение, и две тонкие струйки дыма потянулись от фитилей. И через мгновение ночь разорвалась.

Не грохотом, а сначала — резким, свистящим звуком, уходящим ввысь, в самую тёмную высь, куда не доставал свет из окон. И затем — ослепительной, неоново-зелёной вспышкой, которая распустилась в небе прямо над их головами огромным, медленно пульсирующим шаром, осыпающимся вниз тысячами мерцающих, угасающих искр, похожих на светящийся дождь. Первый залп. Первый аккорд в огненной симфонии.

— Загадывай желание. — Приглушённый, тёплый голос Брока раздался прямо над его ухом. Стив непонимающе повернулся к нему. Рамлоу не смотрел на него, его лицо было обращено к небу, и в отблесках зелёного огня оно казалось странно молодым и задумчивым. — У нас тут традиция такая. На первый залп. Считается, что сбудется.

Капитан замер. «Желание». У него были желания — огромные, неподъёмные, связанные с прошлым, с невозможным возвратом. Но в этот миг, под огненным небом, среди смеха и тихого аханья детей, ему вдруг захотелось чего-то простого. Не глобального. Не эпического. А именно этого: тепла, этого плеча рядом, этого смеха за спиной, этого чувства, что ты — часть чего-то целого. Чтобы это чувство не ушло. Чтобы эта хрупкая новая реальность оказалась прочной. Он мысленно, быстро, почти суеверно, сформулировал это в одно слово:

«Остаться».

Дети на террасе ахнули в унисон. Взрослые замерли, задрав головы, и на их лицах застыли не маски веселья, а выражения чистого, детского изумления. Роджерс почувствовал, как что-то сжимается у него в груди — не боль, а что-то острое, прекрасное и щемящее, похожее на первый глоток воздуха после долгого ныряния. Он видел салюты и раньше, но большинство из них были сигнальными, осветительными, боевыми, разрывающими небо для убийства или спасения. Этот был… просто красивый. Без всякой иной цели, кроме красоты, радости и этого общего, затаённого дыхания. Искусство ради искусства. Чудо ради чуда.

И потом небо заговорило в полный голос. Вслед за зелёным громыхнул алый залп, рассыпавшийся в небе гигантской плачущей ивой из огня. Потом синий, холодный и бархатный, как ночное небо в горах. Белый, ослепительный, на миг превративший ночь в день. Золотой — медленно падающее, сверкающее облако, похожее на расплавленное солнце. Свист, шипение, оглушительные, но праздничные, ликующие хлопки, от которых вздрагивало дерево террасы. Небо над заснеженным лесом и тёмными силуэтами крыш превратилось в полотно, на котором невидимый художник писал огненными, недолговечными, но невероятно яркими красками. Искры падали на тёмный, глубокий снег, на поднятые кверху лица, отражались в широко раскрытых, сияющих глазах детей и в более сдержанных, но не менее восхищённых глазах взрослых.

Он стоит, не двигаясь, впитывая в себя каждый звук, каждый всполох, каждый восторженный возглас. Он чувствует тепло от плеча Рамлоу рядом, слышит, как кто-то из женщин тихо ахнула, уловил сдавленный, восхищённый возглас Авеля, повисшего на Хавьере. Он видит, как все до единого — даже Каин, стоявший с близнецами чуть поодаль со скрещёнными на груди руками, — замерли, погружённые в свои мысли… загадывая желание? Созерцая красоту? Просто будучи здесь и сейчас, в этом совершенном мгновении, вырванном у времени и холода.

И в этот миг Стив Роджерс понимает, что его желание, каким бы простым оно ни было, уже начало сбываться. Он здесь. Он стал — даже если ненадолго — частью этого. И это больше, чем он мог надеяться всего несколько часов назад.

Последний залп — огромный, многослойных «хризантем» из серебра и пурпура — медленно угас, рассыпавшись на тысячи тлеющих точек, которые растворились в чёрном бархате неба, будто их и не было. Наступила оглушительная, абсолютная тишина, ещё более глубокая, чем до салюта, — тишина впечатления, вбитого в самое сердце. Её нарушает только далёкий, восторженный собачий лай где-то у соседей и сдавленный, почти шокированный вздох кого-то из детей, словно они только сейчас осознали масштаб увиденного.

Затем мир озарился. Не светом, а звуком — аплодисментами, оглушительными криками «Ура!», смехом и визгом. Дети прыгают на месте, топая по утоптанному снегу, их лица сияют в жёлтом свете уличного фонаря, как маленькие луны. Взрослые обнимаются, хлопают друг друга по плечам, обмениваясь короткими, сияющими взглядами полного понимания — работа сделана и сделана безупречно.

— Вот это да! — выдохнул один из близнецов, и его голос дрожит от переполняюших его, слишком взрослых для слов эмоций. — Это было лучше, чем в прошлом году! В десять раз!

— Потому что в этом году у нас настоящий, матёрый эксперт, — громко заявил Гонсалес, хлопая Каина по спине так, что тот, обычно незыблемый, едва не уронил фонарик. Русский лишь пожал плечами, отряхнувшись, как медведь, но в глубоких теньках под козырьком кепки уголки его губ дрогнули в редком, почти неуловимом подобии улыбки.

Брок, всё ещё стоящий рядом со Стивом, медленно опустил голову, будто проверяя устойчивость под ногами, и выдохнул густое, медленное облачко пара, которое повисло между ними на морозном воздухе, словно завеса.

Именно в этот момент, пока все поглощены всеобщим ликованием, он повернулся к капитану, совершил едва уловимый, но властный поворот всего корпуса, вставая к нему почти вплотную, заслоняя собой шумную толпу и свет из окон. Расстояние между ними сократилось до непозволительного, почти интимного. До сантиметров, а не шагов.

— Ну что, капитан? — спросил он, и его голос низкий, густой, как мёд, предназначенный только для одного уха звучит тише шёпота, но отчётливее любого крика. — Успел загадать?

Стив неуверенно повернул к нему голову. И мир вокруг совершил странный кульбит. Радостный гул, крики, смех — всё это внезапно приглушилось, отодвинулось на задний план, стало не более чем фоном, мерцающим и неясным. Всё пространство сузилось до этого тёмного пятна террасы, до облачка пара между их лицами, до лица Брока, которое сейчас так близко, что капитан может разглядеть каждую мельчайшую морщинку у глаз, каждую частичку инея, застывшую на коротких ресницах. И его глаза — янтарные, глубокие, затягивающие, как бездонные омуты в свете отблесков, ещё танцующих на сетчатке. В них нет привычной иронии или командирской жёсткости. Только что-то другое. Внимательное. Выжидающее. Почти… нежное?

Роджерс почувствовал, как по его щекам, вопреки морозу, разливается горячая, густая волна крови. Сердце, только-только успокоившееся после восторга салюта, вдруг забилось с новой, странной силой — не от страха, а от чего-то смутного, щемящего и глубоко тревожного. Не адреналин опасности. Это что-то неизведанное. Что-то, что заставило его дыхание застыть в груди, а в животе ёкнуло, как от падения с высоты.

Он должен отстраниться. Сделать шаг назад. Отвести взгляд. Это правильно, безопасно, по-мужски. Но его тело, обычно такое послушное, отказалось подчиняться. Он оказался вкопан в промёрзшие доски террасы, прикован этим близким, тёплым присутствием, этим взглядом, который, казажется, видит его насквозь — видит всё его замешательство, всю его глупую, внезапную слабость.

— Я… да… вроде бы, — выдавил он наконец, и его собственный голос непривычно тих, почти сдавлен. Он ненавидит эту запинку, эту неуверенность. Он, Капитан Америка, теряющий дар речи от простой близости другого человека.

И тогда Брок сделал движение. Медленное, намеренное — поднял руку — не для рукопожатия, не для похлопывания по плечу. Его большая, сильная ладонь, ещё хранящая холод ночи, легла на предплечье Стива, чуть выше запястья. Касание твёрдое, весомое, почти властное. Пальцы обхватили рукав куртки, слегка сжали мышцу под тканью. Это ощущалось не просто жестом. Это был якорь. И одновременно — источник того самого странного тепла, которое начало разливаться от точки касания по всей руке, пробегая мурашками по коже и устремляясь прямиком в сжавшуюся грудную клетку.

— Я уверен, оно исполнится, — произнёс командир, и его слова прозвучали как обет. Как обещание, данное в темноте, под тлеющим небом. Его пальцы слегка усилили хватку, всего на долю секунды, прежде чем отпустить.

Но ощущение осталось. Отпечаток тепла, давления, этой внезапной, необъяснимой близости. Роджерс стоит, оглушённый уже не салютом, а этим простым, но сокрушительным прикосновением. Внутри него что-то дрогнуло, сдвинулось с мёртвой точки, открывая дверь в совершенно новую, пугающую и манящую неизвестность. Он смотрит на Брока, который уже отступил на полшага, вернув дистанцию, но не разрывает зрительного контакта, и понимает одно: его старая, понятная жизнь, состоящая из долга, тоски и одиночества, дала трещину. И сквозь эту трещину пробивался новый, странный и беспокойный свет.

Касание длилось всего мгновение, но его отпечаток жжет кожу сквозь ткань куртки, как будто Рамлоу оставил на ней невидимую метку. Его пальцы разжались, рука опустилась, но пространство между ними так и не заполнилось прежней нейтральной пустотой. Оно осталось заряженным, звенящим, как воздух после удара колокола.

Брок не ушёл сразу. Он задержался ещё на полвздоха, его взгляд всё так же прикованный к лицу Стива, будто изучая каждую микроскопическую перемену в его выражении — растерянность, румянец, чуть приоткрытые губы. И в этом взгляде ни насмешки, ни вызова. Только… понимание. Глубокое, безмолвное понимание того, что только что произошло нечто, выходящее за рамки обычной мужской бравады.

Потом он медленно, почти неохотно, отвёл глаза, разорвав эту невыносимо-сладкую петлю, и повернулся лицом к шумной толпе у перил. Его профиль в свете фонаря кажется высеченным из камня — твёрдым, уверенным, в то время как внутри суперсолдата всё ещё бушует хаос.

— Хорошо, — сказал Рамлоу, его голос снова вернул обычную, чуть хрипловатую окраску, но прозвучал как-то особенно мягко. — Тогда пойдём. Держись за меня, а то на ступеньках гололёд, и я не хочу объяснять Фьюри, как Капитан Америка сломал ногу на рождественском ужине.

Он делает шаг к лестнице, ведущей во двор, но на мгновение оборачивается, протягивая руку — не для того, чтобы снова коснуться, а скорее как жест «иди за мной». И Роджерс, всё ещё чувствуя странное онемение в руке и лёгкую дрожь в коленях, послушно последовал. Его разум лихорадочно пытается анализировать случившееся, свести всё к логике, к привычным категориям. «Он просто ободрил. По-дружески. Так делают. Братское плечо. Солдатская поддержка». Но ни одно из этих рациональных объяснений не заглушило ту физическую, животную реакцию, что прокатилась по его телу. Ту внезапную, оглушительную тишину, воцарившуюся в душе, когда всё, кроме этого человека, перестало существовать.

Они спустились вниз, присоединившись к другим. Дети уже носятся вокруг, показывая пальцами на тлеющие на снегу гильзы, а взрослые аккуратно собирают остатки пиротехники. Стив делает вид, что участвует в общем движении, поднимая пустую коробку из-под римских свечей, кивая в ответ на шутки Гонсалеса. Но его внимание расфокусировано. Он краем глаза следит за Броком, который, смеясь, отбивается от восторженных расспросов близнецов, подробно объясняя им устройство какой-то особенно эффектной «шутихи».

И каждый раз, когда их взгляды случайно встречаются — а это происходит всё чаще, будто между ними протянулась невидимая нить, — капитан чувствует, как по его спине снова пробегают те самые мурашки. А в груди поселилось новое, тревожное, но безумно живое чувство — предвкушение. Предвкушение чего? Он не знает. Но знает, что не хочет, чтобы этот вечер заканчивался. Что хочет, чтобы это странное, тёплое, слегка головокружительное состояние продлилось как можно дольше. Чтобы иметь возможность снова оказаться рядом, в этом безопасном, но электризующем круге чужого личного пространства. Чтобы попытаться понять, что же это такое на самом деле.

Это смутно, пугающе и невероятно ново. Как первый глоток незнакомого крепкого напитка, от которого кружится голова и согревается кровь. И Стив, всю жизнь полагавшийся на ясность ума и силу воли, впервые беспомощно плывёт по течению этого нового, незнакомого чувства.

Они вернулись в дом, ворвавшись обратно в царство тепла и света с шумом, снегом на ботинках и морем впечатлений. Воздух в прихожей снова наполнился смехом, звоном расстёгивающихся молний, возбуждёнными пересказами только что увиденного.

— А ты видел, как тот синий раскрылся?

— Я! Я поджигал эту штуку с двумя хвостами!

Стив механически стряхивает снег с подошв, успокаивается, позволяя адреналину от салюта и… от того момента на террасе медленно отступить, оставив после себя приятную, тёплую усталость и лёгкую внутреннюю дрожь, будто он прошёл через что-то важное.

И тут его внимание, как магнит, притянул голос Рамлоу, который уже скинул парку и сейчас что-то тихо говорит Марии, жестом показывая на кухню. Он улыбается обычной своей немного усталой, но тёплой улыбкой, и всё в нём было таким знакомым, таким Броком — надёжным, центром притяжения этого маленького мира. Но теперь капитан смотрит на него иными глазами. Он замечает, как свет лампы ложится на рельеф мышц его плеч под простой тёмной футболкой, как двигается его челюсть, когда он говорит, как лежит тень от его ресниц. Это детали, которые он раньше игнорировал, потому что они не имели тактического значения. Теперь же они кажутся невероятно важными. Интересными. Захватывающими. Как будто кто-то включил свет на картине, которую он раньше видел лишь в полутьме.

И когда Брок, закончив разговор, повернул голову и его взгляд скользнул по комнате, на мгновение задержавшись на суперсолдате, это уже не было случайным пересечением. Это была проверка. Молчаливый вопрос: «Ты ещё здесь? Ты всё ещё со мной?» И Стив, к собственному изумлению, не опустил глаза, а выдержал этот взгляд, кивнув почти незаметно. В ответ уголок губ Рамлоу дрогнул — не в улыбку, а в нечто более сокровенное, быстрое, как вспышка. И снова это щемящее чувство в груди, эта странная слабость в коленях.

— Капитан! Капитан, смотрите! — Его отвлек восторженный крик. Одна из рыжих девочек, та, что помладше, уже в пижамке с оленями, подбежала и схватила его за руку — за другую, к счастью — таща к гостиной. — Ёлка! Под ёлкой!

Он позволил ей увести себя, и его дыхание на мгновение перехватило. Тот самый «город из подарков», который они с Броком возвели в священной тишине, теперь обложен со всех сторон детьми, сидевшими на корточках в пижамах и тёплых носочках, с горящими, как угольки, глазами. Взрослые стоят вокруг с чашками кофе и бокалами, улыбаясь, снимая происходящее на телефоны. Свет гирлянд играет на глянцевой и матовой бумаге, делая груду сокровищ ещё более волшебной, почти нереальной.

— Пора, — сказала Мария, и её голос, тёплый и властный, прозвучал как начало древнего, важного ритуала.

И началось великое, радостное разграбление. Дети с визгом набросились на свёртки, выискивая свои имена на бирках, написанные разными почерками. Бумага рвалась с весёлым, аппетитным треском, яркие ленты летели в стороны, как праздничные серпантины. Комната наполнилась какофонией восторга: «О-о-о!», «Это то, о чём я просил!», «Смотри, мама, робот! Он ходит!». Полная, безудержная, красивая неразбериха счастья.

Роджерс отступил в тень у камина, прислонившись к тёплой каменной кладке, наблюдая. Он видел, как Алекс и Юстас с деловым, почти серьёзным видом открыли коробки с новыми тактическими фонарями и складными ножами под чутким, но одобрительным присмотром Ортеги, и их подростковые лица озарились не детским восторгом, а почти профессиональным интересом и уважением к качеству. Видел, как рыжие девочки прижали к себе огромных плюшевых собак, почти таких же больших, как они сами, и их щёки зарылись в мягкий искусственный мех. Видел, как Чапи, улыбаясь до ушей редкими морщинами, вручил Ханне новую, прочную игрушку-канат, и та, фыркнув от важности, гордо унесла её в свой угол, как драгоценный трофей.

И видел Брока. Тот уселся прямо на пол, скрестив ноги по-турецки, совсем рядом с подарками, образовав собой живой, доброжелательный штаб распределения. Он помогает детям читать трудные имена на коробках, подбадривая шуткой, и, узнав получателя, дети тут же подхватывали коробки и несли их нужным взрослым. Взяв из кучи две коробки — одну плоскую и изящную, другую крупную и практичную, — он передал их старшей из девочек и наклонился, прошептав ей что-то на ухо. Та замерла, смущённо кивнула, неуверенно посмотрела в сторону, явно обдумывая поручение, и наконец, сделав глубокий вдох, направилась к… Стиву?

— Это вам от Санты, мистер Роджерс, — сказала она едва слышно и протянула обе коробки. Её зелёные глаза широко раскрыты от ответственности.

— Мне? — удивлённо переспросил он, принимая неожиданную тяжесть. На него смотрят десятки глаз — тёплых, любопытных, желающих разделить радость. Он медленно, почти неловко, развязал аккуратный бант с плоской коробки и снял бумагу цвета старого золота.

Внутри, на тёмном бархатном ложементе, лежит альбом для рисования. Не просто альбом, а произведение искусства сам по себе — огромный, с толстой, фактурной бумагой ручной выделки, обтянутый мягкой, пахнущей кожей тёмно-коричневого, почти шоколадного оттенка. И рядом, в отдельном, лакированном деревянном футляре, лежит набор: профессиональные графитные карандаши разной мягкости, уголь, сангина, ластик-клячка — не сувенирный набор для туриста, а настоящий, качественный инструментарий художника, тот самый, о котором он в своей бедной юности мог только мечтать, рассматривая витрины дорогих магазинов. Но главное скрыто внутри. На первой, чистой странице альбома, в правом нижнем углу, чьей-то аккуратной, твёрдой, безошибочно узнаваемой рукой выведено чернилами: «Чтобы было. С Рождеством».

Стив замер. Он провёл пальцами по гладкой, прохладной коже переплёта, по безупречной, ждущей прикосновения карандаша бумаге. В ушах стоит шум, но не от детских криков, а от собственной крови, прилившей к вискам. Это не просто подарок. Это глубокое, почти пугающее понимание. Это разрешение — нет, приглашение, протянутая рука — запечатлеть этот новый мир. И себя в нём. Всё, что он потерял и что, возможно, начинает обретать. Ком в горле встал таким плотным, болезненным шаром, что он не мог вымолвить ни слова, боясь, что голос сорвётся на самой первой ноте. Он лишь поднял глаза и встретился взглядом через всю комнату — сначала с Рамлоу, который наблюдает за ним, откинувшись на руки, с тем же выражением тихого ожидания, что и на террасе, а потом с Авелем, с Ортегой, со всеми, кто стоял вокруг. И в его взгляде, должно быть, было всё, что он не мог сказать: немую, всепоглощающую благодарность, оглушающую растерянность и ту самую, новую, хрупкую, как первый лёд, надежду, что, возможно, здесь ему есть место не только как солдату.

— Вторая коробка, — тихо напомнил Брок, словно боясь нарушить эту тишину, натянутую, как струна, между ними, — немного практичней. Чтобы не думал, что «Санта» совсем уж в абстракции ударился…

Во второй, более объёмной коробке оказалась современная, но по-военному простая и надёжная парка тёмно-зелёного, «оливкового» цвета, тёплые перчатки с и… небольшой складной мультитул. Вещь утилитарная, качественная, без излишеств. Подарок солдату от солдат.

— Чтобы не мёрз, пока изучаешь новый мир, — пояснил Авель, пригубив кофе. В его голосе слышалась лёгкая, одобрительная улыбка. — И чтобы был готов ко всему. На всякий случай. Мало ли что на гражданке произойти может…

Роджерс кивнул, всё ещё не в силах говорить. Он сжимает альбом в руках, чувствуя его вес — вес не бумаги и кожи, а значения, доверия, протянутой руки дружбы. Это ощущалось мостом. Мост между его старым умением, его душой художника, и этой новой, пугающей, но тёплой жизнью. И эти люди, эти почти незнакомые ещё несколько часов назад люди, сами протянули ему его.

Вокруг снова поднялся шум — дети, не обращая внимания на взрослые, слишком сложные эмоции, уже вовсю играют с новыми игрушками, взрослые обсуждают свои, более «скучные» подарки — инструменты, книги, гаджеты — смеются, благодарят друг друга. Волна жизни катится дальше, унося с собой момент высокой тишины.

Стив стоит, прижимая к груди кожаную обложку альбома, будто это щит или самое дорогое, спасённое из-под обстрела оружие. Гул комнаты, смех, радостные возгласы — всё это отодвинулось на второй план, став не более чем приглушённым, смазанным фоном для бури, бушующей у него внутри. В его пальцах, привыкших сжимать рукоять пистолета или край щита, пульсирует память о другом прикосновении. О том, как он держал последний, истрёпанный блокнот в сыром, холодном окопе в Арденнах, как дешёвый уголь ломался на жёсткой, ворсистой бумаге, запечатлевая не пейзажи, а лица — уставшие, грязные, смеющиеся сквозь усталость лица его ребят. Баки с хитрой ухмылкой. Морита, чистящего котелок. Это было его оружие против забвения, против страха, против потери самого себя. А потом — долгая, беззвучная пустота. Семьдесят лет ледяного забвения, в котором ни для чего и ни для кого было водить карандашом по бумаге. Ничего, что стоило бы сохранить. Никого, кто бы хотел это увидеть. Рука, отточенная для броска щита, разучилась держать карандаш. Душа, призванная быть символом, разучилась быть свидетельницей простых мгновений.

И вот теперь этот альбом. Нежный, дорогой, пахнущий кожей, деревом и безграничными возможностями. «Чтобы было». Эти два слова, выведенные твёрдым, уверенным почерком, пронзили его глубже любой патриотической речи или официального признания. Они не требовали геройства. Они не напоминали о долге. Они просто констатировали факт: твоё свидетельство нужно. Твоё видение важно. Здесь. Сейчас. Для нас.

Ком в горле не рассасывается, а лишь сжимается туже, горячий и плотный, угрожая прорваться наружу чем-то совершенно неподобающим — не рыданием, а чем-то вроде смеха сквозь невидимые слёзы облегчения, счастья, которое слишком большое, чтобы поместиться в его груди. Он сглотнул, пытаясь вновь обрести контроль, вжаться в знакомую оболочку дисциплины. Он Капитан Америка. Он не должен…

Но должен что? Кричать? Плакать? Падать на колени? Нет. Ему должно было делать то единственное, что могло всё это выразить. То, что ему подарили право делать.

Роджерс немного нетерпеливо, почти с жадностью, вновь открыл альбом, отщёлкнув латунный замочек. Бумага встретила его прохладной, идеальной белизной. Он достал из футляра первый попавшийся карандаш — мягкий, 4B. Его пальцы, такие неуклюжие с современными гаджетами, сами собой обхватили деревянный стержень с давно забытой, врождённой уверенностью. Это не проба подарка. Это возвращение домой. К самому себе.

Он поднял глаза, бегая взглядом по людям, ища ту самую точку, с которой всё началось бы. Картинку, которая сама просилась на бумагу. Его взгляд переметнулся на Авеля, который, подняв в тосте свою кружку в его сторону, что-то говорит Ортеге, и тот согласно кивает, подмигивая Стиву и указывая подбородком на мультитул. На Каина, который издали, из своего тёмного угла, коротко кивнул, будто ставя галочку в невидимом оперативном отчёте: «Снаряжение выдано. Боец принят. Задание выполнено».

Но взгляд, конечно же, безошибочно нашёл и остановился на Рамлоу. Тот всё так же сидит на полу, прислонившись спиной к дивану, но теперь на нём висят, как две весёлых рыжих обезьянки, маленькие девочки. Они забрались на него, почти повиснув у него на шее, и весело вторя в унисон:

— Спасибо-спасибо-спасибо!

— А я-то что? — хрипло, с преувеличенным смущением смеётся Брок в ответ, обнимая их обеих одной рукой и прижимая ближе к себе, к своей широкой, тёплой груди. — Это вам от Санта Клауса.

— Санты не существует! — звонко, без тени сомнения, смеются в ответ девочки, целуя его в небритые, колючие щёки. — Это ты! Мы знаем!

— Ну вот, раскрыли все карты, — вздохнул командир, но его глаза светятся такой нежностью, которая совершенно преобразила его суровое лицо.

Вот оно. Тот самый кадр. Не постановочный, не героический. Простой. Человеческий. Сильный мужчина, весь состоящий из стали и воли, превратившийся в большую мягкую игрушку для двух маленьких созданий. В его позе ни напряжения, ни дискомфорта — только абсолютное, спокойное принятие, полная самоотдача этому моменту нежности. Свет гирлянд мягко подсвечивал его профиль, делая тени от ресниц длиннее, а улыбку — ещё теплее.

Брок, чувствуя на себе пристальный взгляд, улыбаясь, повернул голову к Стиву. Их взгляды встретились через всю комнату, через шум и веселье. И в янтарных глазах спокойное, глубокое, безмолвное понимание, та самая нить, что протянулась между ними на террасе и теперь лишь окрепла. В нём читалось: «Я знал, что это твоё. Я знал, что ты увидишь». И ещё что-то, чего Роджерс пока не решался, боялся расшифровать, но от чего сердце снова сделало тот самый, неловкий, болезненно-сладкий перекат в груди, заставив дыхание сперться.

Капитан опустил глаза на чистый лист. И его рука, будто сама собой, понесла карандаш. Лёгкий, уверенный штрих — линия спины, мощная, но расслабленная. Ещё один — наклон головы. Небрежные, живые линии, ловящие не портретное сходство, а самую суть момента: защиту, покой, дарованную нежность. Он рисовал быстро, почти лихорадочно, впервые за десятилетия не думая о технике, а просто позволяя чувствам выливаться на бумагу. Карандаш скользил, оставляя следы его нового, рождающегося на глазах мира. И на первой странице дорогого альбома, прямо над аккуратной надписью «Чтобы было. С Рождеством», начал оживать эскиз — память о том, как одиночество отступило перед лицом простого человеческого тепла.

Вокруг жизнь бьёт ключом, но уже не бурным, праздничным потоком, а спокойной, глубокой рекой, впадающей в море ночного покоя. Дети, утомлённые лавиной эмоций, сладостей и новых впечатлений, начинали потихоньку клевать носами, прижимаясь к родителям, их пальцы всё слабее сжимали игрушки. Взрослые, следуя негласному ритуалу, медленно переместились из столовой в гостиную, рассаживаясь по диванам и креслам, словно втягивая с собой остатки тепла и уюта. В руках у них появились кружки с дымящимся кофе, бокалы с коньяком, тарелочки с последними кусочками яблочного пирога. Гул общего веселья стихает, переходя в сонное, довольное бормотание, прерываемое лишь ленивым потрескиванием поленьев в камине и тихим храпом Ханны в своём углу.

Стив всё ещё стоит у края комнаты, но уже не как посторонний наблюдатель. Он стал точкой в этой новой для него географии — точке, которая обрела координаты. В его руках лежит альбом, а рядом на стуле — новая парка, материальное доказательство его принятия в этот круг.

Именно тогда к нему снова подошёл Брок. Не так близко, как на террасе, но достаточно, чтобы их разговор остался приватным на фоне общего умиротворённого гула.

— Мария собирается укладывать младших спать, — сказал он, понизив голос до тёплого, доверительного регистра. — Остальные ещё поболтают, потусят. Камин, тишина, хорошая компания… Ты же ещё останешься? — Он сделал небольшую паузу, его карие глаза внимательно изучали лицо суперсолдата. — Или тебя уже обратно в твой ледяной, стерильный бункер тянет? Надо же наконец лечь в свою идеально заправленную кровать…

Вопрос был задан легко, почти шутливо, но Роджерс, чей слух настроен теперь на малейшие нюансы в голосе этого человека, уловил в нём ту же самую, едва уловимую проверку, что и в том взгляде на террасе. Готовность принять любой ответ без упрёка, но с тихой, непроизвольной надеждой на один-единственный.

Он посмотрел на альбом в своих руках — на тёмную кожу, на почти законченный рисунок, на карандаш, зажатый между пальцев. Он посмотрел на новую парку, практичную и тёплую. Поднял глаза и обвёл взглядом гостиную: Авеля и Ортегу, тихо спорящих у камина о достоинствах разных моделей дронов; Каина, который, закрыв глаза, слушает музыку, но его нога слегка отбивает такт; на Марию, нежно укачивающую уже спящую младшую девочку. На всех этих людей, которые за один вечер перестали быть просто лицами из файлов ЩИТа. Они стали историей. И он почувствовал не тягу к одиночеству, не потребность в привычной, защитной тишине, а почти физическое отвращение к мысли вернуться в свою пустую, безупречную, вымороженную квартиру. Мысль о той тишине теперь казалась ему не покоем, а наказанием.

— Я… я останусь, ответил он, и слова эти вышли твёрдыми, чистыми, без тени прежней неуверенности или сомнения. Это не просьба, а констатация факта. — Если я, конечно, не помешаю.

Уголки губ Рамлоу снова дрогнули в той самой, быстрой, сокровенной полуулыбке, которая предназначена только для него. В его глазах вспыхнула искорка — тёплая, одобряющая, почти торжествующая.

— Ты уже часть мебели, кэп. Притёрся. Помешать не сможешь, даже если захочешь. — Он сделал лёгкий, приглашающий жест головой в сторону дивана у камина, где уже собрались остальные. — Пойдём, выпьем кофе. Или… что покрепче, если хочешь. Думаю, ты сегодня больше чем заслужил право расслабиться по-настоящему.

И Стив последовал за ним. Не как солдат за командиром, и не как гость за хозяином. А просто как человек, идущий рядом с другим человеком, вглубь тепла, света и этой новой, незнакомой, но невероятно желанной общности. Он сел на край дивана, положив альбом рядом, и принял из рук Марии тяжёлую глиняную кружку с ароматным кофе. Разговор тек вокруг него мягко и неспешно, и он время от времени вставлял свои реплики, и они звучали уместно. Он смотрел на огонь в камине, чувствовал тепло чашки в ладонях и — краем сознания — тёплое, уверенное присутствие Брока рядом.

Стив Роджерс, сидя в кругу этих шумных, чужих-своих людей, впервые за долгое время чувствовал, что он не просто выживает в будущем. Он начинает в нём жить.

Гостиная постепенно затихла, как будто кто-то прикрутил ручку громкости у веселья. Под аккомпанемент тихих шагов и сонного бормотания Мария и Джек увели младших детей на второй этаж, в царство снов, оставив внизу только приглушённый свет ламп, потрескивание камина и компанию взрослых, осевших в мягких креслах. Близнецы, Алекс и Юстас, получили особую привилегию — остаться. Они устроились прямо на тёплом полу у самого камина, закутавшись в один большой клетчатый плед, и с сосредоточенным видом разбирали подаренные им мультитулы и фонари, шепотом обсуждая их функции.

Стив сидит в углу дивана, поджав под себя ногу, погружённый в ритмичное скольжение карандаша по бумаге. Под его рукой на страницах дорогого альбома оживает не парадный портрет, а сама душа этого вечера. Вот лёгкий, летящий набросок Гонсалеса, замершего с бокалом у окна и смотрящего в ночь. Вот несколько линий, ловящих задумчивую позу Каина, слившегося с тенью в кресле. Вот шарж на Таузинга, который, смахнув с дивана игрушки, уже успел задремать, раскинувшись, как великан. Каждый штрих был не просто изображением, а способом удержать, понять, принять эту новую реальность.

И вот на чистой странице, продолжая исполнять своё обещание, начал появляться двойной силуэт. Два согнутых профиля, почти идентичных, освещённых пламенем камина. Парни поглощены своим занятием, и Роджерс ловит это выражение — не детское, но ещё не до конца взрослое, серьёзное, увлечённое. Он рисует, а в голове крутится вопрос, который не даёт покоя. Он оторвал взгляд от бумаги, перевёл его на мальчиков, потом медленно обвёл взглядом мужчин в комнате — Авеля, Ортегу, Каина, еще парочку мужчин, снова Авеля… сходство с последним поразительное, почти мистическое.

Он почувствовал неловкость. Это личный вопрос, может быть, слишком личный. Но тишина и доверие, царившие в комнате, подталкивают к тому, чтобы спросить. Он слегка наклонился к Рамлоу, сидевшему рядом в кресле с полузакрытыми глазами.

— Брок… — Чужое имя, ставшее за этот вечер удивительно своим, всё же странно ощущается на языке, когда он обращается напрямую. — Я… немного не разобрался с детьми… — он запнулся, чувствуя, как формулировка звучит неуклюже. — Не мог бы ты… прояснить? Девочки — это дочери Джека и Марии, как я понял. А близнецы… они… Авеля?

Раздался тихий, сдержанный, но очень тёплый смешок. Брок медленно открыл глаза. Его взгляд, мягкий и немного усталый, скользнул по мальчикам, потом перешёл на Авеля, который что-то тихо обсуждает с Лукасом, и в его глазах мелькнуло что-то глубокое, почти отеческое.

— Боже упаси, нет, — прошептал он в ответ, чтобы не нарушать общую тишину. Улыбка не сходит с его губ, но в ней появилась новая, грустноватая нота. — Хотя да, чертовски похожи. Я даже как-то перестал это замечать. — Он сделал паузу, взял свой стакан, покрутил его в руках, глядя на тёмную жидкость. — Они… — он начал тише, и его голос приобрёл редкую, лишённую всякой иронии серьёзность. — Знаешь, есть такая поговорка, может, старомодная, в твоём стиле: чужих детей не бывает. Их отец служил с нами. Хороший мужик был. Лучший сапер, которого я знал. Погиб три года назад в... Там долгая история… — Брок сделал глоток, его челюсть напряглась на мгновение. — А их мать, Элли… она долго не протянула после этого. Сгорела за год, не выержав потери Джима.

Он снова посмотрел на мальчиков. Теперь его взгляд был полон такой бездонной, тихой нежности, что у Стива сжалось сердце.

— Они остались одни. Приют… или какая-нибудь далёкая родня, которую они в глаза не видели. — Рамлоу медленно покачал головой. — Я не мог их оставить. Мы не могли. Так что теперь они… мои. Наши. Все здесь — их дядья, тёти, крестные. У Роллинзов — свои девочки, но они для них как старшие братья. Авель с Каином помогают с учёбой, техникой всякой. Ортега учит испанскому и футболу. У каждого здесь есть своя роль в их жизни. Вот и получается семья. Не та, что по крови, а та, что по выбору. По долгу. По любви. — Он закончил и снова откинулся на спинку кресла, его взгляд вернулся к капитану.

Роджерс сидит, не в силах отвести взгляд от Брока. Этот простой рассказ перевернул в нём всё. Внезапно он увидел не просто командира отряда, сильного и уверенного. Он увидел человека, несущего на своих плечах груз не только оперативных потерь, но и личной, тихой, ежедневной ответственности. Ответственности за две юные жизни, спасённые от одиночества. В этом поступке больше настоящего героизма, чем в десятке боевых вылетов.

Он молча кивнул, не находя слов. Его взгляд снова упал на альбом, на силуэты близнецов. И теперь, глядя на них, он видит не просто двух подростков, а продолжение. Видит заботу и дом. И понимает, что желание, загаданное им под первым залпом салюта, уже начало сбываться самым неожиданным образом. Он оказался не просто среди людей. Он оказался среди семьи. И человек в кресле рядом был тем, кто скреплял её своим тихим, непоколебимым выбором.

Время текло медленно, как тягучий мёд. Гостиная окончательно успокоилась. Близнецов, старательно сохраняющих вид бодрствующих, но глаза которых так очевидно начали слипаться, Мария с ласковым, но не терпящим возражений видом отправила наверх вслед за младшими. Мужчины остались внизу, словно завершая ритуал праздника своим особенным способом. Некоторые перебрались к бильярдному столу, где началась неспешная, почти медитативная партия. Хавьер и Каин устроились у камина, тихо разговаривая, перебирая в руках какие-то мелкие детали — возможно, от той самой пиротехники. Авель и Гонсалес в компании еще нескольких напарников играли в карты на низком столике, их возгласы были редкими и приглушёнными.

Кофе в глиняной кружке уже давно остыл, но Стив не замечал этого. Его внимание, такое осторожное и аналитическое, приковано не к уюту и покою вокруг, а к внутреннему ощущению, которое, как неразорвавшийся снаряд, сидит в нём с самого момента, как машина Брока остановилась у этого залитого огнями дома, но которое он давил в себе всё это время. Идиллия вокруг — смех у бильярдного стола, приглушённый спор о картах, тихий разговор у камина — лишь подчёркивала его собственное, неискоренимое ощущение быть «встроенным» элементом, но не до конца понявшим ни чертеж всей конструкции, ни своё место в ней.

Он не хотел разрушать эту атмосферу, но ему нужна была ясность. Хотя бы капля её.

— Спасибо за всё это, — начал он, и его голос в тишине гостиной прозвучал тише, чем обычно, почти исповедально. Он не смотрит на Брока, его глаза бегают по собравшимся мужчинам, фиксируя их расслабленные позы, но не находя в них ответа на свой главный вопрос. — Но я всё равно не понимаю.

Рамлоу оторвался от созерцания танцующих в камине языков пламени и повернулся к нему, подняв бровь. Он сделал неспешный глоток из своего стакана с тёмной жидкостью — коньяком или виски.

— Чего именно не понимаешь? — спросил он спокойно. — Уточни. У нас времени до утра.

— Зачем, — капитан чётко выговорил слово, поворачиваясь к Броку всем корпусом, будто готовясь не к беседе, а к дуэли, где на кону стоит истина. — Зачем ты привёл меня сюда? Твой отряд… — Он скромным жестом обвёл комнату, охватывая и игроков, и наблюдателей. — Моё присутствие тут, очевидно, нравится далеко не всем.

На лице командира промелькнула тень искреннего удивления, быстро сменившаяся привычной, сдержанной усмешкой, но в его глазах, пристально изучавших Стива, не было и тени насмешки.

— С чего ты взял?

— Я не слепой, Рамлоу. Я прекрасно это вижу, — ответил он, и в его голосе зазвучала та самая командирская твёрдость, которую он долго подавлял, играя роль гостя. — Весь вечер вокруг меня крутился лишь определённый круг людей, будто отгораживая от остальных. — Он кивнул в сторону нескольких мужчин, чьих имён он так и не узнал, которые сидят особняком у книжных полок, изредка бросая в их сторону бесстрастные, оценивающие взгляды. — Так что вы явно пригласили меня не из всеобщей, внезапно вспыхнувшей любви к Капитану Америка. И я их понимаю. — Его голос стал твёрже, почти стальным. — Кому понравится, что в Рождество, в семейный праздник, к ним присоединился чужак? Человек из прошлого, легенда, которая своим видом напоминает о вещах, о которых, может, хочется забыть за праздничным столом? Но они почему-то молчат. Не выражают недовольства. Не демонстрируют холодности. — Он пристально смотрит на Брока, пытаясь прочесть хоть что-то на этом обычно непроницаемом лице. — И не оправдывайся зовом сердца или внезапным порывом доброты. Не пойми неправильно, я ценю всё, что произошло сегодня, я… это многое для меня значит. Но… ты явно не из тех людей, кто руководствуется такими порывами.

Рамлоу рассмеялся — коротко, глухо, скорее отдавая дань чужой проницательности, чем от веселья.

— Ты прав. Но это не неприязнь, поверь. Это… нейтралитет. Большинству просто всё равно. Им ни горячо, ни холодно оттого, что ты тут. Ты — факт. Как снег на улице или индейка на столе. И сегодня Рождество. Никому не хочется портить атмосферу скандалом или демонстративной холодностью, если нет на то прямого приказа. — Он отпил ещё глоток, и его взгляд стал отстранённым, будто он смотрит сквозь стены и годы на что-то своё. — И ты верно подметил про меня. До праведных добродетелей и сантиментов мне, как говорится, пешком под дождём ходить. Я предпочитаю действовать. Но уверяю тебя, в моих действиях сегодня не было никакого скрытого, эгоистичного злого умысла. Никакой сложной игры. Было… просто любопытство. Не более.

— Любопытство? — Роджерс хмурится, его брови сходятся в резкой складке. Это слово кажется слишком мелким, слишком несерьёзным для такого поступка. — И что же тебе любопытного в одиноком солдате из прошлого века, застрявшем не в том времени? Я диковинка для твоего личного зоопарка?

Брок вздохнул, поставил стакан на журнальный столик с лёгким стуком и повернулся к Стиву полностью, закинув руку на спинку кресла. Его лицо, освещённое теперь только светом торшера, стало серьёзным, почти суровым, все следы усталой иронии исчезли.

— Пообещай, что не посчитаешь меня законченным психом после моих слов, — тихо, но очень чётко произнёс он.

— Я уже считаю тебя странным, — парирует Роджерс без колебаний, но в его тоне нет насмешки, только прямая, солдатская открытость. — Но это не помешало мне сесть в твою машину. Говори.

— Ладно, — Рамлоу хмыкнул, и в его глазах вспыхнула мрачная, самоироничная искра, быстро погасшая. — Мне тогда терять нечего. Так вот. Мне интересна твоя смерть. Вернее, её отсутствие.

Стив откинулся на спинку стула, непроизвольно отодвинувшись на полсантиметра. Он удивлённо поднял брови, ощущая, как холодная волна покатилась от основания черепа вниз по позвоночнику. Он ожидал чего угодно — политических намёков, скрытых тестов лояльности, попыток мягкой вербовки или манипуляции под видом дружбы. Но не этого. Ничего даже отдалённо похожего.

— Моя… смерть? — медленно переспросил он, заставляя свой голос звучать ровно. — Ты что, собираешься её мне устроить? — Это лёгкая, натянутая шутка, попытка отгородиться от нарастающего внутреннего напряжения, от ощущения, что почва уходит из-под ног.

— Нет. — Рамлоу качает головой, и это отрицание было абсолютным, не терпящим сомнений. Его голос стал почти медитативным, но от этого каждое слово приобретало ещё больший вес. — Ты зачем-то выжил. Думай что хочешь, Роджерс, считай это чудом, везением, промыслом божьим… но Смерть… Смерть обычно не выпускает таких, как ты, из своих лап. Особенно после стольких лет, после такого падения, после такого… ледяного, абсолютного одиночества. Она жадная. И привередливая. Но несмотря на всё — ты здесь. Живёшь, дышишь, пьёшь мой отвратительный кофе. Значит, у этого есть причина. Веская. Не та, что в учебниках или пресс-релизах ЩИТа. А настоящая. И мне интересна именно она. Не ты как символ. Не ты как солдат. А причина твоего дыхания. Зачем ты ещё дышишь?

В гостиной на секунду показалось, что стих даже отдалённый гул бильярдных шаров и шёпот у камина. Слова повисли в тёплом, пряном воздухе, тяжёлые и неудобные, как неразорвавшаяся граната, которую все ждут, но боятся тронуть. Стив замер, чувствуя, как холодок, уже не метафорический, а самый настоящий, пробегает по его спине. Это не праздное любопытство коллекционера или психолога. Это было что-то вроде… теологического интереса старого солдата, для которого вопросы жизни и смерти — не абстракция, а ежедневная работа.

— Рамлоу, я правильно понял, что ты говоришь о смерти… как о живой сущности? О чём-то, что обладает волей? — осторожно, по слогам, спросил Роджерс, пытаясь осмыслить эту странную, мрачную философию, которая, однако, отзывалась в нём чем-то древним и забытым.

Брок ответил не словами. Он медленно, почти ритуально, без лишней суеты, закатал рукав своего тёмного, простого свитера, обнажив мощное, покрытое старыми шрамами и татуировками предплечье. Мускулы под кожей играют в свете лампы. Но внимание капитана привлекает не только это. На внутренней стороне руки, от запястья почти до локтевого сгиба, чёрной, каллиграфической, изящной и в то же время брутальной вязью выведена фраза. Роджерс прочёл её, и кровь в его жилах, казалось, замедлила ход, а сердце на миг замерло в груди.

«Death is our religion. We pray with leadСмерть — наша религия. Мы молимся ей свинцом».

— Ваш… девиз? — тихо, сдавленно спрашивает Стив, отрывая взгляд от татуировки и встречаясь глазами с Броком. В янтарных, казалось бы, таких понятных глубинах теперь читаетсяс не ирония, не усталость, а что-то абсолютно серьёзное, первобытное, почти священное. Вера. Не в Бога, а в некий закон, в силу, в саму суть их профессии.

— Не девиз, — поправил командир так же тихо, опуская рукав. Его голос снова приобрёл обычную, слегка хрипловатую окраску, но слова звучали с весом наковальни. — Констатация факта. Мы — инструмент. Палец на курке. Инструмент в руках того, что забирает. И мы уважаем свою хозяйку. Знаем её правила. А ты… тебя она зачем-то отпустила. Не просто так. Не по случайности. Случайностей такого масштаба не бывает. Поэтому ты здесь. Не из жалости, а чтобы я мог понять — зачем. Какое задание ты ещё не выполнил? Какую битву ещё не выиграл? В чём твоя настоящая миссия, помимо того, что написали в твоём досье?

Капитан молчит. Всё его рациональное мышление, вся научная, материалистическая картина мира, в которую с трудом, но вписывалась даже сыворотка и его собственное выживание, сопротивляется иной, почти языческой, мистической логике. Это суеверие. Бред уставшего солдата. Но в то же время что-то глубоко внутри, та самая часть, что прошла сквозь настоящий ад войны, сквозь лёд и пустоту, откликнулись на неё с глухим, мощным гулом. Потому что это логика солдата, для которого смерть — не абстрактная концепция, а самый частый, самый неизбежный собеседник. Тот, чьё дыхание чувствуешь в затылок перед прыжком из окопа. И в этом безумном взгляде на вещи есть своя, железная, пугающая последовательность.

Он так не нашёл, что ответить. Просто сидит, чувствуя, как холод отступает, сменяясь странным, трезвым, почти болезненным осознанием. Он смотрит на человека, который вытащил его из тьмы одиночества, движимый не сантиментами, не политикой, а своего рода… богословским интересом к феномену его продолжающейся жизни. И как ни парадоксально, в этом больше настоящего, глубокого уважения, чем в любой жалости или подобострастии. Рамлоу видит в нём не несчастную реликвию, не символ, а живого человека, чья жизнь имеет ценность в глазах той силы, что обычно забирает всё без разбора. И поэтому её нужно изучать. Почитать. Помогать ей найти свой путь.

— Я… не знаю ответа, — наконец, с облегчением от этой честности, ответил Стив. — Я не чувствую никакой особой миссии. Только пустоту. И боль от потерь.

— Я знаю, что ты не знаешь, — тихо отвечает Брок, — Смерть нам вряд ли раскроет свой замысел добровольно, так что придётся сотрудничать, чтобы раскрыть эту тайну. Методом проб, ошибок и простого движения вперёд. А пока… просто живи. Пей этот остывший кофе. Рисуй в своём новом альбоме. Смейся с этими идиотами за бильярдом. — Он кивнул в сторону своих людей. — Это тоже часть ответа. Может быть, самая важная. Может, она тебя отпустила именно для этого. Для жизни. Простой, шумной, неидеальной жизни.

Что-то внутри Роджерса дрогнуло и встало на место с тихим, почти слышным щелчком. Он никогда не рассматривал случившееся с такой стороны. Не как трагедию, ошибку или долг. А как… задание. Загадку, которую ему самому предстоит разгадать, проживая свою жизнь. И странным образом эта перспектива не пугает, а бодрит. Даёт неожиданный твёрдый смысл. Если он выжил не случайно, значит, впереди есть что-то. И этот человек, с его странной татуировкой и мрачной философией, предлагает помочь ему это что-то найти. Быть союзником в этом поиске.

Стив молча берёт свою кружку и делает глоток остывшего, горьковатого кофе. На вкус он теперь кажется другим. Не просто напитком. А первым глотком чего-то нового. Он кивнул, глядя на Брока, и в этом кивке больше благодарности, чем во всех предыдущих словах.

И Рамлоу, словно удовлетворившись, откинулся в кресле, снова погрузившись в созерцание огня. Но между ними уже не было неловкого молчания. Было общее, тихое согласие. Согласие искать ответы вместе.

Разговор угас сам собой, растворившись в тишине и потрескивании поленьев. Слова повисли в воздухе не тяжёлым грузом, а скорее картой новой, странной территории, которую теперь предстояло исследовать. Стив больше не чувствовует необходимости что-то спрашивать или анализировать. Острые грани внутренней боли не исчезли, но они перестали резать изнутри, будто их обернули этим тёплым, грубым, но прочным пониманием.

Он снова взял карандаш и альбом. Теперь линии ложились на бумагу увереннее. Он набросал профиль Брока, задумчиво смотрящего в огонь, потом — склонённую над картами голову Авеля. Он рисует не как свидетель чужого праздника, а как летописец, который начинает понимать, что он — часть этой истории.

Постепенно гостиная опустела. Сначала с негромкими шутками удалились Лукас и Ортега. Потом, кивнув на прощание, ушёл Каин. Авель, собрав карты, потянулся и, хлопнув Брока по плечу, направился наверх:

— Спокойной, шеф. Капитан.

И вот они остались одни в большой, полуосвещённой комнате. Пепел в камине оседает, оставляя тлеющие угли, которые отбрасывают дрожащие тени на стены. Тишина густая, мирная, совсем не похожая на ту, что ждала его в квартире.

— Рассвет скоро, — тихо говорит Брок, не глядя на часы. Он сидит, откинув голову на спинку кресла, глаза закрыты, но Стив знает — чувствует — он не спит.

— Да, — согласился Стив. Он закрыл альбом и положил руку на кожаную обложку.

— Останешься досыпать на обещанном матрасе? Или я отвезу тебя назад? — спросил Брок, открыв один глаз. Вопрос снова лишён всякого давления. Просто выбор. Уточнение.

Стив посмотрел на тлеющие угли, на пустые бокалы на столе, на свою новую парку, брошенную на стул в углу комнаты. Он на мгновение представил свою стерильную, тихую коробку в небоскрёбе ЩИТа. И вновь окинул взглядом этот дом, где в комнатах наверху спят дети, а в воздухе ещё витают запахи пирога и хвои.

— Я останусь, — сказал он. — Если матрас ещё свободен.

Уголки губ Брока дрогнули.

— Всегда свободен. Пойдём, покажу.

Они поднялись по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж. Брок бесшумно открыл дверь в небольшую комнату-кабинет, где между книжными полками и старым кожаным креслом уже лежит надувной матрас, застеленный простынями и шерстяным одеялом. Всё уже готово. Как будто его ждали.

— Ванная в конце коридора. Полотенца на полке. Если что — моя комната напротив. Не стесняйся будить, — говорит Брок, и в его словах ни намёка на шутку. Это простая бытовая забота. Как о своём.

— Спасибо, — в очередной раз благодарит Стив, но ему всё кажется мало. Но этого одного слова в тишине ночного дома было достаточно для Рамлоу. Оно вмещает в себя всё: и за ужин, и за подарок, и за странный разговор у камина, и просто… за то, что не дал замёрзнуть.

— Не за что. Спокойной ночи, кэп.

— Спокойной ночи, Рамлоу.

Дверь закрылась с тихим щелчком. Стив остался один в комнате, пахнущей бумагой, деревом и покоем. Он снял ботинки, погасил свет и лёг на матрас. Одеяло грубое, но тёплое и тяжёлое. Он лежит в темноте и слушает тихие звуки спящего дома: скрип половиц, далёкий храп, убаюкивающий шум ветра за окном.

Он не чувствует себя чужим. Он чувствует себя… на посту. На новом, непонятном ещё посту, на задании, которое только предстоит получить. Но пост тёплый, а тыл — надёжный.

За окном тьма постепенно начала синеть. Чёрный цвет ночи сменяется тёмно-синим, затем индиго, и на краю неба появилась тонкая, бледно-серая полоска — предвестник рассвета. Первое Рождество в будущем заканчивалось. Пришёл новый день.

Стив закрыл глаза. Впервые за долгие месяцы в его снах не было льда. Ему снился тёплый свет гирлянд, смех детей и твёрдое, уверенное рукопожатие, в котором чувствовалась сила и странная, солдатская вера в то, что его жизнь — не ошибка, а вопрос, на который они будут искать ответ вместе.

А за окном, над заснеженными крышами и спящим лесом, медленно, неотвратимо поднимается солнце. Холодное, зимнее, но настоящее.

Солнце его нового времени.