Воспоминания (гет)

Я бы мог с тобою быть,

Я бы мог про все забыть,

Я бы мог тебя любить,

Но это лишь игра.

Покоящиеся на обнажённом плечике пальцы, выводящие замысловатые узоры на молочной коже, прошествовали к острию локтя, перескочили на спину, убирая пшеничную копну, и опустились ниже, чтобы надавить подушечками на изгиб позвоночника. Нагое — правда, сокрытое частично под одеялом — тело растянулось, в утончённом изяществе выгнулось и попыталось отпрянуть, но было ещё сильнее вдавлено в широкую божественную грудь. Пухлые уста растеклись в заговорщической ухмылке, блестящий слюной язык увлажнил губы, веки распахнулись и взгляд ореховых очей устремился вверх.

Нарушитель девичьего покоя лежал как ни в чём не бывало, глядя в светлеющий потолок и продолжая свои причудливые ласки. Иногда он прикрывал глаза, его серебро бровей встречалось на переносице, — и как бы узнать, отчего он хмурился? — и на высоком и ровном лбу появлялись морщины. Его прекрасным юным лицом можно было любоваться вечно — и женщине, нежащейся в его объятиях, было жаль, что ей — как смертной — положен лишь век, и что она не может наблюдать за ним хотя бы пока он спит.

Ибо он не ведал сна: он — бог, бессмертное создание, не нуждающееся в поддерживающих жизнь людских потребностях. И даже соитие с женщинами для него ничто иное, как попытка быть чуточку похожим на тех, кого он поклялся в начале времён защищать, — и получить свою — положенную или нет — часть, пусть и мимолётных, чувств. Он не испытывал похоти — грязь и разврат были оставлены заблудшим смертным. Ему — божеству — был положен другой удел с иными страстями и испытаниями, многие из коих он не прошёл.

Женщина провела ладонью по рельефным мускулам, очерчивая по контуру алеющие отметины — лорд так и не исцелил их — от своих ночных проделок, раскинувшихся в том числе и на территории могучей шеи, и от безделья принялась закручивать серебро растрепавшейся косы, то приглаживая спутанные прядки, то наматывая их на пальцы. Не отрываясь, она смотрела на бога ветра, благоговейно восхищаясь им — ни она первая, ни она последняя.

Вскоре ей надоело праздное занятие, и женщина игриво прильнула к нему и устроила подбородок на его плече, с нескрываемой заинтересованностью воззрившись на вновь безмятежного лорда.

— Мой лорд, — пролепетала она, призывая его. Он обратил на неё взор, и женщина, получив долю внимания, не сразу заговорила, поколебавшись прежде — уж слишком личным было то, о чём она хотела спросить. — Я знаю, вы думаете о ком-то другом, — в её голосе не было упрёка или обиды — лишь неудовлетворённое любопытство. — Когда мы вместе, когда делим ложе, вы не здесь — не со мной, — уверенно продолжала она. — Кто та женщина, о которой вы думаете, мой лорд?

Воцарилась мёртвая тишина: где-то в отдалении за окнами распевали трели птицы, неунимаемые ветра гуляли меж древесных крон, шелестела шумно листва и оживала природа небесного храма перед властью восходящего светила. Всё это было вне холодных стен обители, в них же — только неспешно догорали поленья в камине, да девичье дыхание почти сошло нет, обратившись в едва различимое, неслышное. Она ждала — с замиранием сердца ждала ответа от существа, мысли которого растворились в воспоминаниях о давно ушедшем и не обретённом.

Богато обставленные покои давили на него бременем утерянных лет — он запирался ото всех и упивался отшельнической долей, подобно его брату — и грядущих — быстротечно сменяющих друг друга, как с сотворения мира приближаясь к завершению затянувшегося цикла день сменяет ночь.

Люди ещё не придумали язык, способный выражать всю красочность испытываемых чувств — не было и не будет такого языка, которым Фуджин мог бы описать свои терзания и ту боль, что прожигала его душу насквозь в течение сотен и тысяч лет. А он терпел, смиренно и безропотно, мирился с выпавшими на его долю тяжбами — ежели смертные могли в корне изменить будущее, вытянув иной жребий и последовав по отличному от предначертанного пути, то он испокон веков был обделён правом выбора.

Лорд прикрыл веки, испуская сосредоточенный, глубокий выдох, освобождая лёгкие от кислорода — как мечтал сам освободиться от проклятия вечности. Он случайно нащупал длинный русый локон, намотал его на указательный и начал обвивать вокруг фаланги.

Когда-то Фуджин проделывал этот жест в этой же постели, с такими же золотыми волосами — мягкими и шелковистыми, от коих веяло ароматами цитрусов, — но в совершенно другой компании. Бог ветра представил, глубже окунаясь в безвозвратное прошлое, как в его вздымающуюся грудь врезалась пухлая веснушчатая щека смертной девы, вальяжно закинувшей на него и руки, и ноги, и сонно бурчащей себе под нос что-то невразумительное, призванное рассмешить лорда до колик.

Теперь он не смеялся — когда следовало улыбался, конечно, но его хохот отныне не был полон искреннего веселья или забавы.

С той юной девой, стоящей пред его мысленным взором, всё было иначе: с первого нежного взгляда, с первой робкой, но хитрой улыбки, переливчатого смеха и распространявшегося до мочек ушей румянца — с тех самых пор, как Кассандра появилась в Небесной обители множество лун назад. Возникла на пороге храма, внося с собою в вечную тьму коридоров гурьбу согревающих лучей, пропустила в затхлый и сырой сумрак свежесть летнего воздуха, и на каждом дюйме ледяного каменного пола, по коему она ступала своими маленькими стопами, рассадила пестрящие калейдоскопом красок и благоухающие ароматами цветы.

Что с ними сталось?

Они все завяли — шершавые холодные плиты вернули себе прежний вид, отторгая растения с распустившимися бутонами, и в зацветшей райским садом душе лорда не осталось ничего, кроме выжженной и бесплодной земли. Когда-то Фуджин тщетно пытался постигнуть веяния своего серьёзного и строгого брата, отрешённого от наслаждений смертных, от пылкости женщин, от привязанностей; а теперь, познав невосполнимую потерю — обошедшуюся ему в непомерно высокую цену, — принимал отвергаемый им облик, становился тем, кого столетиями не понимал.

И всё из-за неё.

Их что-то связывало, но нить, переплётшая их судьбы, оказалась непрочной и непоправимо разорвалась, а концы её затерялись, канув в бездну.

Со смертными всегда было так: они врывались во влачимое богами существование яркими всполохами, танцующими под бушующим вихрем, а затем затухали, оставляя после себя горстку пепла, от которой едва исходило тепло от былого пожарища.

Когда они расставались, её наводнившийся невысказанной болью взгляд в последний раз откровенно столкнулся с его, но не было ни слёз, ни криков: лишь молчание — тяжёлое и гнетущее, сковывающее свободолюбивое создание обратно в путы, от коих он стремился избавиться.

Сейчас ей был пятый десяток: для него — застывшего в вечности и потерявшего счёт времени — ничтожно мало; для неё непомерно много — почти половина жизни и приближение конца. Фуджин не знал, как она, предпочитая наведываться к ней домой редко или не приходить совсем — зачем, ежели у неё была семья? Взрослая дочь, сыновья, и ещё девочки помладше, и любимый муж — и этого звания удостоился его старший брат.

Если это произнести вслух — выйдет полнейшая чушь; и сам бог ветра ни за что бы не поверил, что подобное может быть явью — он бы поспорил на свои силы и бессмертие, что это невозможно, и проиграл бы, ибо это стало реальностью.

Лорд хотел, чтобы она встретила достойного смертного мужчину, который был бы способен её полюбить, — нашла то, чего он не мог ей дать.

И Кассандра нашла — ушла, как истинная женщина, обрывающая все мосты, — молниеносно забрала всё, что было дорого Фуджину: его душу, его покой, и его брата — и последнее, казалось, было деянием намеренным.

Его держали в неведении, всё происходило за его спиной: пока лорд ещё мнил себя хранителем её сердца — подсознательно лелеял надежду на то, что их можно вернуть, — его брат и смертная уже ткали общее полотно судьбы.

Не уступающий в угрюмости грозным грозовым тучам, будучи суровым воплощением смертоносной стихии, громовержец — непреклонный! — пал пред величайшим чувством, что было во вселенной.

Бог ветра помнил, как застыл каменным изваянием, когда на него впервые с сотворения мироздания взглянули не сияющие небесным светом глаза — родные и близкие, а обычные человеческие радужки с червоточинами зрачков — очи, теперь уже навсегда далёкие от божественной сущности.

Возложивший охрану Земного Царства на плечи оставшегося единственного покровителя, отказавшийся от бессмертия — ради права называть её своей — и принявшего смертную суть — лишивший этой привилегии младшего брата, — бывший громовержец покинул Небесный храм, чтобы зажить новой жизнью простого смертного.

И Фуджин остался один.

Порою он мучился одним въевшимся в черепную коробку вопросом: сказала ли она о них? Да — и старший брат принял это, как данность — что было, то прошло, ни к чему ворошить прошлое, — и забыл; или нет — и Кассандра намеренно скрыла их связь, ибо она была ничем иным, как обоюдным приятным времяпровождением — и не более того. Лорду не посчастливилось разузнать ответ: вмешиваться в их личную — не относящуюся к нему — жизнь и нарушать семейную идиллию он не смел. Хотя иногда было сложно не испытывать разъедающую душу порочную зависть — не чувствовать себя обделённым.

Его постель согревали — она редко пустовала и была холодна, ибо с тех пор, как его неизменным другом стало одиночество, бог ветра не выносил отсутствия ласки и чужого жара — не мог обойтись без женщины, которая хотя бы на одну ночь дарила ему любовный трепет. Всё это было неправильно — всегда было, он это знал.

— Мой лорд? — слова, похожие на мурлыканье провинившейся кошечки, заставили его вынырнуть из омута грёз. Женщина шевельнулась в охапке крепких рук, невинный взор её всё так же неизменно был прикован к молодому и прекрасному, воистину неземному лику.

Кто она — та, что завладела его мыслями и удерживала их в ежовых рукавицах?

Он никогда не скажет.

— Не забивай свою прелестную головку глупостями, — произнёс лорд без тени сомнения. Ловким движением Фуджин уложил женщину на лопатки, навис над нею, подминая под себя. Придавленная, загнанная в ловушку, она покрылась алыми пятнами и смущённо улыбнулась божеству.

В заострённых чертах её лица не было припухлости, на её зардевшихся щеках не было созвездий канапушек, в ореховых радужках не было преданности и верности до гробовой тоски, которые могла бы преподнести ему та — желанная, если всё было бы иначе.

Мог бы он полюбить её, забыв о прошлом, или его сердце очерствело настолько, что уже было неспособно к наивысшим чувствам?

Буря вскипела в его груди, раздирая внутренности в клочья, искажая его божественную суть, но ни забытья, ни исцеления не было — в создании, полном нерастраченных чувств ко всему живому, разверзлась зияющая пропасть, которую было не по силам заполнить ни одной другой женщине — даже той, что лежала в его объятиях.

Рано или поздно эта страсть пройдёт, так было и с остальными: они были размытыми, нечёткими моментами, запечатлёнными в его бессмертии — песчинками в океане песка.

Фуджин склонился над нею, его губы мазнули по девичьей шее, скользнули к ключице, провели влажную дорожку к большим окружностям с навершиями отвердевших бусин. Женщина выгнулась навстречу его касаниям, и её дыхание тут же сбилось, стоило божеству расположить удобнее её бёдра и по-хозяйски пристроиться меж них. Комнату огласил протяжный стон, а за ним череда шлепков — размеренных и томительных. Она плавилась под градом жадных поцелуев, откликаясь на каждый толчок и отдаваясь своему лорду без остатка.

Когда звёзды окончательно растворились в утренней заре, а перед затуманенным взором замерцали искры огоньков, бог переменился, сделавшись резче, настойчивее, напористее, и вскоре торжественный крик эхом прокатился по спальне, оглушая до звона в ушах.

Его божественный дар — не способный дать жизнь, пока лорд бессмертен — пролился в ней, и будет снова и снова в ней. А после неё будет другая, а потом ещё одна — и ещё.

И так до конца эпох он будет обречён на эту одинокую участь блуждающего среди марева обрывочных воспоминаний — угасающих и недосягаемых.