Вне праздничных огней (гет)

Декабрь в Конохе выдался колючим. Холодный ветер выметал сухую листву из переулков, а небо приобрело тот особый стальной оттенок, который бывает только перед затяжными снегопадами. Улицы, ещё недавно пестревшие осенними гирляндами, сейчас были укутаны новогодней эстетикой. Над входами в дома появлялись кадомацу — ритуальные композиции из сосны, бамбука и папоротника. В окнах кондитерских выстроились в ряд моти, а из-под дверей доносился сладкий запах готовящегося о-сэти.

В этом году всё было… сложнее. Потому что в этом году у него появилась привычка. Привычка заходить в цветочную лавку «Утренняя роса» на окраине торгового квартала. Не только за удобрениями (хотя он и покупал их с упорством, достойным лучшего применения) для своего папоротника, который, как и он сам, увядал с каждым днём всё сильнее, будто чувствуя тяжести на душе своего хозяина. Но второй и, пожалуй, самой важной причиной по которой он покупал удобрения именно здесь, а не у клана Яманака, была владелица лавки.

Хотару. Девушка с серебряными волосами и спокойными, как лесное озеро, карими глазами. Она не лезла с расспросами. Не смотрела на него с тем благоговейным ужасом или восторгом, что читался во взглядах многих. Она просто… позволяла ему быть. Могла час молча составлять букет, пока он сидел на табуретке у прилавка, глядя в окно. Иногда спрашивая о чём-то простом, бытовом. Это было не похоже ни на дружбу, ни на что-либо ещё.

— Наруто, ты меня вообще слышишь? — Голос Хотару, теплый и чуть ироничный, вырвал его из оцепенения.

Они стояли у входа в её цветочную лавку. Хотару была укутана в пушистый шарф, а её серебряные волосы были собраны в практичный хвост. В руках она держала увесистый сверток из рисовой соломы и бамбука.

— А? Да, прости. Задумался о... тренировках, — соврал он, привычно натягивая на лицо маску беззаботности.

— О тренировках он думает, — она покачала головой, и кончик её носа, покрасневший от мороза, забавно сморщился. — Уже послезавтра Новый год, Узумаки. Большая уборка сама себя не сделает. Ты ведь даже не начинал, верно?

Наруто неловко почесал затылок. Конечно не начинал, ведь для него этот день никогда не был чем-то большим, чем очередной праздничный день, напоминающий о родителях, с которыми он никогда не сможет отпраздновать эти дни.

— Ну... я протер стол вчера и вынес мусор. Вроде. А большего мне и не надо для удобства. — сказал он всё с той же глупой и беззаботной улыбкой.

Хотару вздохнула, но в её глазах не было злости — только та самая «мягкая настойчивость», которая всегда пугала его больше, чем вражеские кунаи.

— Так не пойдет. Ёкаи удачи не заглянут в дом, где в углах живут пауки размером с тех медведей из страны Мёда, — она шагнула к нему, вкладывая сверток с кадомацу ему в руки. — Завтра утром я приду. Мы вычистим твою квартиру, сменим шторы и... я принесу украшения. Сделаем всё как положено. По-семейному.

Слово «по-семейному» ударило его под дых. Наруто почувствовал, как внутри всё сжалось в тот самый ледяной ком, который позже, обещает стать его постоянным спутником. Впустить её в квартиру, даже для помощи с уборкой, для него означало впустить её в свою жизнь. Она увидит его старую одежду, его пустые полки, его нелепый быт... и, что самое страшное, она окажется слишком близко к его душе. Он этого хотел искренне, но в то же время боялся этого больше всего.

— Хотару, слушай... — он попытался вернуть ей украшение, но она уже отвернулась, поправляя вывеску лавки. — Это лишнее. Правда. Я сам справлюсь. У меня там... беспорядок, тебе не стоит на это смотреть. Да и дел у тебя в лавке полно перед праздниками. Вон старик Йоши опять идёт к тебе, видимо опять забыл, что уже всё купил.

И правда спустя несколько секунд Хотару увидела знакомую полу лысую макушку. Старик был не высокого роста, и в силу своего возраста казался ростом с 13 летнего ребёнка. Который всегда приходил к ней и своим немного нелепым старческим поведением и забывчивостью вызывал у неё смешинку. В особенности, когда за ним приходила его жена, бабушка Асами, такая же, как и он весёлая старушка, но со стальным характером, способным, пожалуй, даже Хокаге заткнуть.

— Тогда поступим следующим образом, сегодня я закончу все дела, и завтра прихожу к тебе рано утром. И не спорь. — сказала серебряноволосая, таким тоном что блонидну оставалось лишь вздохнуть. Обернувшись она посмотрела прямо ему в глаза. — Я не спрашиваю разрешения, Наруто. Я просто приду помочь. Разве друзья... или те, кто нам дорог, так не делают?

Узумаки открыл рот, чтобы возразить, придумать миссию или срочную тренировку с Какаши-сенсеем, но слова застряли в горле. Так как прекрасно понимал, что солжёт ей, ведь еще вчера сказал про отгулы, которые ему и всем остальным ветеранам выделил Шестой в честь приближающегося праздника. Он стоял посреди людной улицы, прижимая к груди колючую сосну, и чувствовал себя так, будто его заставляют идти по тонкому льду.

— Ладно, — наконец выдавил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Но только уборка. Никаких излишеств.

— Посмотрим, — улыбнулась Хотару, и эта улыбка была предвестником шторма, который он не знал, как пережить.

Вечером, сидя в своей темной квартире и глядя на кадомацу, прислоненный к стене, Наруто чувствовал, как уютная тишина его одиночества начинает трещать по швам. Неловкость от того, что завтра его «крепость» будет взята штурмом, не давала ему уснуть. Праздник, который он надеялся переждать под одеялом, неумолимо приближался и грозился затянуть его в себя руками девушки с ароматом фрезий.

* * *

Утро было ясным и безжалостно ярким. Солнце, отражаясь от инея на крышах, резало глаза. Ровно в девять, как и обещала, в дверь Наруто постучали. Три чётких, неторопливых удара, которые звучали как приговор.

Он открыл. Хотару стояла на пороге, похожая на экспедицию в горы. За её спиной виднелась небольшая тележка с вёдрами, тряпками, свёртками и даже небольшой лестницей-стремянкой. Она была одета в простые рабочие штаны, толстый свитер, и куртку. Её серебряные волосы туго заплетены в косу. В её руках пахло цитрусами и хвоей — чистящие средства.

— Я пришла, — заявила она, как констатацию факта вселенской важности, и без лишних слов начала заносить снаряжение в прихожую.

Первый час прошёл в почти полном молчании, нарушаемом только скрипом тряпки по полу, плеском воды и какой-то весёлой музыкой, которую с самого утра крутили по радио. Хотару работала с методичной, пугающей эффективностью. Она вытирала пыль с мест, о существовании которых Наруто забыл или не догадывался вовсе. Он двигал мебель, пока она вытаскивала и выметала всё то «добро» что скопилось у него за все эти года.

И с каждым её движением Наруто чувствовал, как стены его крепости не просто моются, а стираются. Он чувствовал себя обнажённым. Вот она вытряхивает ковёр у балкона — того самого, на котором он сидел в самые плохие ночи. Вот она протирает полку в гостиной — единственную, где стояла старая, пыльная рамка с фотографией от команды Какаши, сделанным вскоре после войны. Каждый предмет, к которому прикасались её руки, терял свою невидимость, свою принадлежность только ему. Он становился публичным достоянием. Её достоянием. Вскоре с уборкой было покончено и пришло время готовки.

Кухня, которая обычно видела только чайник и пластиковые стаканчики из-под лапши, теперь наполнилась непривычными звуками: стуком ножа о доску, шипением масла и ароматом сладкого соевого соуса.

Наруто помогал механически. Он чистил корень лотоса, стараясь не смотреть на то, как ловко Хотару укладывает слои в лакированные коробочки дзюбако. Атмосфера была слишком… домашней. Слишком правильной. Это «правильно» жгло его изнутри, как горячий уголь. Каждый раз, когда их руки случайно сталкивались над столом, он вздрагивал, словно от удара током, и всё глубже уходил в себя, отвечая на её вопросы короткими «да» и «нет». В конце концов всё дошло до того, что он просто кивал на её слова, в то время как сам зарывался всё глубже в себя. Настроение, коего так и не прибавилось, всё больше уходило куда подальше. В конце концов Хотару не выдержала его всё более отстранённых ответов: она грубо швырнула ложку в мойку, развернулась и сурово смотрела на блондина, упирая руки в бока.

— Наруто, — позвала она мягко. — Что происходит?

— Ничего. Всё нормально, — он отвернулся к плите, продолжая водить губкой по одной и той же сияющей конфорке.

— Нет, не нормально. Ты напряжён, как натянутый лук. Ты со мной с утра не сказал и трёх слов. Это потому что я здесь? Потому что я помогаю?

Он промолчал, сжимая в пальцах губку так, что с неё капала мыльная вода.

— Ты опять за старое? — голос Хотару разрезал уютный шум кухни, как острый скальпель.

— О чем ты? — Наруто замер, сжимая в руке кухонное полотенце.

— О, ты прекрасно знаешь о чём я, — она отложила палочки и повернулась к нему, сложив руки на груди. — Ты делаешь это каждый раз, когда мы подходим к чему-то важному. Помнишь День Основания? Стоило мне заговорить о том, чтобы пойти вместе к мемориалу, как ты «внезапно» вспомнил о «супер-мега важной миссии ранга S+++», и как мне сказали на самом деле ты просто закрылся дома не только от меня, но и от всех своих друзей. Сейчас то же самое. Я здесь, готовлю этот чертов ужин, пытаюсь помочь тебе всем чем только могу. И стать частью твоей семьи, а ты… ты строишь стену выше, чем ворота Конохи!

Слово «семья» сорвало предохранитель. Наруто резко обернулся, и маска спокойствия треснула.

— Семьи? — его голос дрогнул от подавленного гнева и боли. — Хотару, ты не понимаешь. Ты не можешь просто прийти, сменить шторы и стать семьей Узумаки Наруто.

— Почему? Потому что я недостаточно сильна? Потому что я не шиноби?

— Потому что те, кто становится моей семьей, умирают! — выкрикнул он, и этот крик, казалось, заставил задребезжать стекла. — Сначала родители, потом Джирайя-сан… Список слишком длинный, Хотару. Ты думаешь, я боюсь праздников? Да я бы с радостью отмечал любые праздники в кругу друзей и близких! Мои страхи не в праздниках. Я боюсь того дня, когда проснусь и пойму, что ты стала для меня смыслом жизни. Потому что в ту же секунду ты станешь целью. Моя жизнь — это не только овации на площади, это враги, которые ждут моей слабости. А ты… ты — моя самая большая слабость. Я не защищаю тебя, отталкивая. Я спасаю тебе жизнь! Не говоря уж о том, что мне кажется, что, будучи счастливым я предаю память о них.

Она подошла к нему вплотную. Подняла руку и ладонью, ещё влажной и прохладной от воды, коснулась его щеки.

— Я знаю, что выбрала, Наруто. Я не слепая и не глупая. Я вижу шрамы на твоей душе. Я прекрасно понимаю каково это, пытаться быть счастливым, когда родные умерли. Мои родители… их убили не в бою. Их убили мародёры на торговом пути, потому что они были лёгкой добычей. Я знаю, что такое потерять семью из-за чужой жадности и жестокости.

Она говорила тихо, но каждое слово било с силой удара кулаком.

— Твоё одиночество — не щит. Это тюрьма, в которую ты сам себя заточил, пытаясь защитить тех, кого даже не впустил внутрь. Ты думаешь, мне не страшно? — в её голосе впервые дрогнули нотки уязвимости. — Мне страшно каждый раз, когда ты уходишь на задание. Но я предпочитаю этот страх — тому, чтобы сидеть в своей лавке и гадать, жив ли ты, один ли ты там со своей болью. Мы оба лишились семьи слишком рано, помнишь? И у нас есть выбор: до конца дней бояться потерять её снова… или наконец-то отпустить прошлое и жить дальше строя новое будущее с дорогими людьми и встретить любую опасность — вместе. Как семья.

Она опустила руку, но её взгляд не отпускал его.

— Я знаю, как трудно отпускать прошлое и поэтому не прошу тебя сделать это здесь и сейчас, я прошу хоть попытайсыя сделать это и впустить в своё сердце не только боль, но и любовь.

Наруто смотрел на неё, и ледяной ком в груди начал медленно таять. Пропасть между ними всё еще была глубока, но Хотару только что перебросила через неё первый хрупкий мостик. И Узумаки решил ухватиться за него всеми силами и никогда не отпускать.

— Я постараюсь, но не могу обещать, когда буду полностью готов отпустить всё, но знай, когда этот момент наступит, ты первая кто об этом узнает. — едва слышно произнес он.

— Тогда я буду ждать, — она слабо улыбнулась, хотя в её глазах всё еще стояли слезы. — А теперь давай продолжим готовку, нам еще нужно успеть накрыть на стол до заката.

Она повернулась к столешнице, взяла нож и снова принялась тонко шинковать морковь для нисимэ. Её движения были точными, почти механическими, но в них не было ни злости, ни раздражения. Была просто работа, которую нужно сделать. Ритуал, который нужно завершить.

Наруто замер на секунду, глядя на её спину. Потом, без слова, встал рядом и взяв вторую очищенную морковь начал нарезать её. Так они и работали следующие два часа. Молча, но в странной, новой синхронности. Он мыл рис для осиками. Она варила сладкие чёрные бобы. Он раскладывал камабоко по лакированным коробочкам дзюбако, а она поправляла расположение, и иногда её палец касался его руки.

Когда город окутали сумерки, они сели за стол. Традиционная тосикоси-соба — гречневая лапша, символизирующая долголетие и разрыв с невзгодами прошлого года — была съедена в уютном полумраке. Для Наруто каждый глоток ощущался иначе. Раньше это был ритуал одиночки, стремящегося поскорее проглотить еду и лечь спать. Сейчас длинные нити лапши казались связью, которую они тянули вместе.

Ближе к полуночи они вышли на улицу. Коноха гудела. Вдали, у главного храма, уже выстроилась очередь на хацумодэ — первое моление в году. Но они выбрали маленький, почти заброшенный храм на холме, где тишину нарушал лишь шелест сосен.

Раздался первый удар колокола боншо. Один из ста восьми. Наруто закрыл глаза. С каждым ударом он представлял, как из него уходит не просто «плохая энергия», а тот самый липкий, холодный страх за безопасность Хотару. Он не исчезал насовсем, но колокольный звон словно отодвигал его границы, освобождая место для чего-то нового. Они поклонились, вместе бросили монетки, и звук их ладоней, слившийся в один хлопок, эхом отразился от деревянных сводов храма.

Рассвет 1 января Наруто и Хотару встретили на крыше дома блондина, закутавшись в одно тяжелое одеяло на двоих. Небо на востоке медленно наливалось нежно-розовым и золотым.

— У меня есть кое-что для тебя, — тихо сказала Хотару.

Она не достала коробочку с дорогим подарком. На её ладони лежал простой, прочная серебряная цепочка с аккуратным плетением, но без подвески.

— Пока это просто возможность. Место для того, что мы найдем или создадим вместе. Я не тороплю тебя, Наруто. Пусть это будет обещанием, что, когда ты будешь готов повесить на него свою половинку нашей истории, я буду рядом. — она улыбнулась, глядя на первые лучи солнца.

Он долго смотрел на этот символ потенциального будущего, которое больше не казалось ему угрозой.

Вернувшись в квартиру, он не спрятал подарок в ящик. Он подошел к подоконнику, где в лучах январского солнца стояла фотография Минато и Кушины. Аккуратно, с каким-то новым чувством достоинства, он положил цепочку прямо перед рамкой.

Прошлое и будущее встретились на одном пятачке пыльного дерева.

— Пойдем завтракать, — сказал он, оборачиваясь к ней.

Его голос был твердым. Страх всё еще был где-то там, в тенях, но решимость перевешивала его. Это не был конец их пути и не был финал их драмы. Это было начало их настоящей, общей истории, где «я» окончательно превратилось в «мы».