Когда мир кажется шатким... (джен)

В памяти, среди чертежей и расчётов взрослой жизни, есть тихое, согревающее душу место. Там — запах мела и старого паркета, шумная перемена седьмого класса и он — молодой практикант Айзек. Для всех я был просто нерадивым учеником, но для него — загадкой, которую он терпеливо разгадывал. Он привил мне любовь не только к физике (хотя теперь она моя профессия), но и к самому себе. Он научил меня видеть красоту в строгой логике формул и находить опору, когда мир казался шатким. Его увлечённость была заразительной, а вера в меня — несокрушимой. Спустя годы я понимаю: Айзек не просто давал уроки. Он тихо и бережно вывел меня из тени отчаяния, о существовании которой даже не догадывались те, кто был рядом. Эта история — моё тихое «спасибо» тому, кто однажды зажёг свет в конце самого тёмного коридора детства.

Иногда память — странный механизм. Она стирает лица, даты, расписание уроков, но зато бережно хранит одно-единственное утро. Тот самый осенний понедельник, когда в наш шумный седьмой «Б» вошёл он.

До его прихода был обычный гвалт. Мы галдели, потому что так было положено — оглушительно, бестолково, всем скопом. Мел в тот день, помнится, таинственно испарился. Не скажу, что я был ангелом, но в этой мелкой диверсии участия не принимал. Ждал, пока какой-нибудь учитель начнёт ворчать, искать виноватых и читать нам нотации.

Но всё пошло не так.

Вместо ворчащего педагога в класс влетел улыбчивый парень с вихром непослушных волос. Он выглядел как наш старший товарищ, который по ошибке зашёл не в ту дверь.

— Приветствую, земляне! — бросил он звонко, и его голос, такой живой и бодрый, на секунду перекрыл гомон. — Я ваш новый учитель физики, Исаак Асаевич!

А потом он подошёл к доске и обнаружил пустой меловой лоток. Вот тут-то и случилось чудо. Вместо того чтобы нахмуриться, он... рассмеялся. Искренне, как будто это была лучшая шутка дня.

— Гениально! — воскликнул он. — Освободили меня от рутины!

Он схватил тряпку, окунул её в воду и широкими движениями начал писать своё имя прямо на зелёном полотне. Вода стекала ручьями, буквы блестели.

— Исаак Асаевич, — прочитала вслух отличница Настя. — А почему вы не накажете тех, кто унёс мел?

Он обернулся. На его мокрой надписи уже появлялись просветы — вода испарялась.

— Зачем? — пожал он плечами. — Это же физика в действии. Испарение. Да и это имя всё равно никто не запомнит.

Он стёр ладонью полуисчезнувшие буквы и вывел заново, крупно и с размахом, одно короткое, звучное слово:

АЙЗЕК

— Вот! — сказал он, и его глаза лучились азартом. — Зовите меня Айзек. И мы с вами начинаем расследование. Первое дело: почему мир держится, а не разваливается на части? Интересно? Мне — очень.

В классе воцарилась тишина. Живая, заинтригованная тишина. Даже у тогдашнего меня, который уже разучился удивляться чему-либо в этих стенах, внутри что-то ёкнуло. Непонятное чувство.

Тишина после его слов про «расследование» продержалась ровно пять секунд. Потом кто-то сдавленно хихикнул. Расследование? На уроке физики? Это была либо гениальная уловка, либо он и правда какой-то чудак.

Айзек прошёлся взглядом по классу, и его взгляд остановился на... собственном отражении в зеркале. Он повернулся к нам, проводя рукой по своей непокорной шевелюре.

— Взгляните, — сказал он серьезно, но в уголках его глаз танцевали искорки. — Мои волосы. С точки зрения здравого смысла — это абсурд. Постоянно растущий хаос на моей голове. Они могли бы просто… ну, не расти. Или исчезнуть. Но они тут. Почему мир, который, казалось бы, так любит порядок, позволяет существовать этой анархии?

Он сделал паузу, давая нам оценить масштаб вселенской несправедливости в лице его причёски.

— Мир держится, — торжественно объявил Айзек. — Всё держится! Атомы, молекулы, мои волосы, вы — на своих стульях. И знаете, самое интересное начинается там, где вроде бы ничего нет. В пустоте.

Он подошел к доске и ткнул пальцем в пустой желобок, где раньше лежал мел.— Вот она, пустота. Но так ли она пуста? — Он присел, присмотрелся, а потом, с театральным видом, собрал щепотку почти невидимой белой пыли. Поднял ее, как алхимик.

— Следы. Микроскопические, но реальные. Эта пыль — свидетель. Она говорит: «Здесь был мел». А раз мы знаем, что тут был мел, можем предположить, что он здесь и будет. Когда-нибудь. Возможно, завтра. Пустота полна информации, нужно лишь уметь читать.

В классе снова стало тихо. Даже я, сидя на последней парте, ловил себя на том, что смотрю на его пальцы, держащие эту дурацкую пыль.

— Так! — вдруг рявкнул Айзек бодрым голосом. — Достаём учебники и тетради!

Вот он, привычный мир. Ловушка захлопнулась. Сейчас начнется... На лицах появилось привычное, скучающее сопротивление.

Айзек выглядел довольным.

— Прекрасно! Теперь возьмите ручку и запишите в тетрадь. Всего одно предложение. Первое и главное правило нашего расследования: «Пустота всегда оказывается занятой».

Все замерли в ожидании продолжения. Но его не было.

— Всё, — улыбнулся Айзек. — Можно закрывать тетради.

— А... а оценка? — не удержалась та же Настя.

— Пятёрка, — легко ответил он. — Всем. Даже тем, кто просто сделал вид, что записал. Потому что делать вид — это тоже занятие пустоты. Сначала — движением руки, потом — мыслью. А мысль, — он постучал пальцем по виску, — имеет привычку прорастать. Как мои волосы. Так что все молодцы.

В классе воцарилось легкое недоумение. Пятёрка просто так? Я огляделся. Кто-то, щурясь, старательно выводил фразу в клеточках. Кто-то просто водил ручкой по бумаге, делая вид. Но, что было удивительнее всего, все — абсолютно все — смотрели в открытые учебники.

Мне стало дико интересно: а что они там все увидели? Я, почти негодуя на самого себя, потянулся к своей нетронутой тетради по физике. Открыл ее на первой странице. Вывел коряво: «Пустата...» — зачеркнул, «Пустота...». Потом открыл учебник. Просто посмотреть на картинки.

Когда прозвенел звонок, Айзек всё так же стоял, улыбаясь немного дурацкой улыбкой.

— До встречи, — сказал он, пропуская нас в коридор.

Я вышел последним. Этот чудак говорил не о формулах, а о какой-то пыли от мела и о непустой пустоте. И самое противное — в этой чуши была какая-то своя, кривая, но железная логика.

После уроков я шёл через двор, и мир вокруг — грязный, ноябрьский, с лужами у крыльца — казался чуть менее скучным. Но эта хрупкая оболочка рухнула. На подходе к калитке меня перехватили трое. Длинный, Толстый и Рыжий. Их рожи сияли.

— Рассохин! Родя-я! — протянул Длинный. — Как уроки? Бабуля проверила?

Я шёл дальше, не отвечая. Они пошли рядом.

— Мы тут подумали, — вступил Толстый. — А правда, что твоя бабка за тебя домашку делает?

— Серьёзно, слышали, — поддержал Рыжий. — Ты ей тетрадки отдаёшь, а она, бедная, глаза над ними портит.

— Старая уже, глазами плохо видит, — с фальшивым вздохом сказал Толстый. — И пишет, наверное, коряво. Учителя, наверное, снисходят, жалеют её старую.

— Молодец, что бабушку при деле держишь, — заключил Длинный. — А то ей, наверное, кроме тебя и заняться нечем. Сидит целый день, ждёт своего внучка-недотёпу.

Я остановился и повернулся к ним. Внутри всё похолодело и натянулось, как струна. Из моей бабушки, которая всегда заботилась обо мне, они лепили жалкий и нелепый образ. И меня вместе с ней.

— Что, Родька, обиделся? — спросил Длинный, но ухмылка сползла с его лица.

Я не ответил. Медленно спустил рюкзак с плеча на мокрый асфальт. Тогда я не думал ни о последствиях, ни о том, что они втроём. смотрел на их ухмыляющиеся лица и видел просто цель. Один объект, потом другой, потом третий.

— Ну что, — тихо сказал я. — Начнём?

На следующий урок физики мы шли с ощущением, будто собираемся на продолжение хорошего сериала. Айзек встретил нас у двери всё той же улыбкой и сразу погрузил в молекулярный хаос. Он размахивал руками, изображая атомы, которые то притягиваются, то отталкиваются, и сравнивал это с тем, как мальчишки в раздевалке толкаются у вешалок. Класс посмеивался. Я смотрел на его руки и думал, что это как-то логично и даже весело.

И тут дверь резко распахнулась.

В проёме стояла старшеклассница. Высокая, с собранными в тугой, идеальный хвост волосами. Моя сестра — Ира.

Мы с ней остались у бабушки, когда родителей не стало. А теперь, когда бабушка слегла, Ира тащила всё: и школу, и дом, и меня — такого бестолкового, который только драки и устраивает. Она была милой и умной, её портрет висел на доске почёта, и никто бы не подумал, что у неё такой брат.

Её взгляд, острый и испуганный, метнулся по рядам и впился в меня.

Глаза Иры были полны такого беспокойства и усталости, что мне стало стыдно просто сидеть здесь. Она, наверное, только что отпросилась с урока, сбежала, чтобы вытащить меня из очередной передряги...

Айзек умолк, повернувшись к двери.

— Извините, — сдавленно прозвучал голос Иры — Можно… Родиона Рассохина? Очень срочно.

Все головы повернулись ко мне. Айзек проследил за этим движением и устремил на меня свой ясный, вопросительный взгляд.

— Идёт урок, — вежливо, но твёрдо сказал он Ире. — И вам, наверное, тоже надо в свой класс.

Ира отрицательно, почти отчаянно качнула головой, уставившись в пол. Она ничего не сказала, но я видел, как ей стыдно за такого брата. Она и так надрывалась, стараясь держать наше пошатнувшееся положение, а я только добавлял проблем.

Вдруг чей-то звонкий голос с задней парты выкрикнул:

— Да он же вчера после школы трёх пацанов из параллели побил!

В классе ахнули. Айзек медленно повернул голову ко мне. Его удивлённые глаза широко раскрылись.

Ира застыла, покраснев. Она была не в силах что-либо добавить. Айзек молча смотрел то на меня, то на мою сестру, явно пытаясь собрать пазл в голове. А я сидел, чувствуя, как под этими взглядами — и её, и его, и одноклассников — во мне просыпается сожаление.

Когда Айзек вернулся в класс после разговора с Ирой, на его лице не было никакого упрёка. Он просто взял лейку, стоявшую у окна, и вылил воду себе на голову.

Класс замер. Вода стекала по его лицу, сбивая кудри.

— Капиллярный эффект, — объявил он, как ни в чём не бывало. — Кто следующий?

В классе воцарилась мёртвая тишина. Кто-то подавил смешок, кто-то отодвинулся, боясь, что сейчас обольют всех. А я сидел, не шевелясь, чувствуя, как этот абсурд нарастает.

— Рассохин, выходи.

Сердце упало куда-то в сапоги. Теперь моя очередь быть посмешищем. Айзек не сказал ни слова о вчерашнем, но это молчание было хуже. Он поднял лейку и вылил прохладную воду мне на голову. За спиной раздался сдавленный смех, а потом шёпот: «Ему за вчерашнее... Наказание». Я сжал кулаки, чтобы они не дрожали, ненавидя Айзека в ту минуту больше всех.

Я простоял перед классом весь урок, пока этот чудак говорил о физике. Звонок прозвенел, но он задержал меня.

Наши волосы уже начали высыхать.

— Несправедливо, — сказал Айзек, глядя на свои волны. — Давай выровняем!

Он достал из шкафа две тяжёлые чугунные лабораторные плиты.

— Прикладывай и держи.

Мы прижимали холодный металл к головам и стояли так, как два дурака, минут десять. А когда убрали плиты, наши волосы лежали одинаково: прямые, прилипшие, будто скопированные.

Затем он натянул сухой пиджак, надел очки в тонкой оправе — и передо мной стоял уже не чудак-практикант, а строгий, взрослый человек.

— А теперь за дело, — сказал он твёрдо, выходя из кабинета.

Я шёл за ним, а внутри бушевала смесь злости, недоумения и дикого любопытства.