Останешься? (гет)

Помещение, погружённое в полумрак, освещалось только трепещущим пламенем свечей из канделябра, стоявшего на столике чуть поодаль, и небольшой люстрой под потолком. Свет выхватывал из тьмы только кресло рядом со столиком и тот пятачок, куда поместили Гермиону, как на сцену, предназначенную для одного зрителя.

Она висела на цепи, закреплённой на крюке под балкой; высота была ровно такой, чтобы мыски едва-едва доставали до холодного каменного пола. Недостаточно, чтобы опереться. Руки зафиксированы над головой — поза, лишающая возможности двигаться.

И маска, закрывавшая половину лица. Кожаная, чёрная, с небольшими прорезями для глаз, уменьшавшими обзор. А ей хотелось видеть. Гермионе очень хотелось повернуть голову, чтобы хотя бы краем глаза успеть заметить, как дверь откроется, впустив внутрь её мучителя и надзирателя.

Вновь прикусив губу, она чуть дёрнулась на цепи, попробовав сместить центр тяжести.

Тело стало уже поднывать от долгого пребывания в неудобной позе. Даже тишина, казалось, вслушивалась в саму себя.

Наконец дверь тихо скрипнула, и она почувствовала, как в комнату вошёл он. Не увидела, но поняла по движению воздуха, по магии, протянувшей к ней щупальца, чтобы коснуться обнажённой кожи, по его запаху… пергамент и скошенная трава.

Когда-то она думала, что так должна пахнуть амортенция, но так пах он.

Он медленно приблизился к Гермионе, встал за её спиной, вплотную, так что прохладная и плотная ткань его чёрной мантии коснулась спины — и кожа тут же вспыхнула огнём, будто предчувствуя, что последует дальше. Она ощутила движение — он протянул руку к цепи, чтобы проверить натяжение. Привычный жест, отработанный.

— Ты правда думала, что это сработает? — мужчина всё ещё стоял позади; его тихий, чуть осипший голос прозвучал прямо над самым ухом.

Гермиона покачала головой. Она была уверена, что не сработает, но попробовать стоило.

— Ты ведь понимаешь, что это не допрос — это проверка, — снова прошептал он на ухо.

Его рука неторопливо спускалась от запястий, охваченных браслетами кандалов, до локтей, ещё ниже, медленно… Гермиона сглотнула.

Пальцы пробежали по вздрогнувшему плечу, к шее, захватили подбородок и заставили наклонить голову к нему.

— Мы начнём с простого или сразу перейдём к неприятному?

Она встретилась взглядом с его тёмными глазами, в которых плясали алые огни. Впервые за вечер. Он смотрел на неё выжидающе, предвкушая.

— Смотря, что вы называете началом, — от долгого молчания её голос выдал хрипотцу.

Пальцы сжали подбородок сильнее.

— Началом я называю момент, когда ты решила, что сможешь сыграть против меня.

Губы чуть дрогнули, а он придвинулся.

— Ты не из тех, кто действует вслепую, Гермиона, — он отпустил подбородок, не отошёл ни на шаг, так же плотно прижимался к ней.

Можно было ощутить тепло его тела через ткань — и даже стук его сердца, часто и резко бьющегося в груди.

— Значит, ты либо знала, чем это закончится, — его губы тронула недобрая усмешка, — либо решила, что сможешь выйти отсюда сама?

— Знала и не просила меня щадить, — прямой взгляд в его глаза.

Мужчина сделал шаг в сторону, чтобы оказаться теперь прямо напротив неё. Его ладонь от подбородка быстро переместилась к её затылку. Пальцы захватили волосы — не сильно, но так, чтобы она не смогла отвернуться.

— Смотри на меня.

Вторая рука поднялась к цепи, он резко дёрнул, так что её тело вздрогнуло, отозвавшись до того, как она успела что-либо ответить. Из груди вырвался сдавленный звук — не стон, не всхлип, а нечто среднее, что едва не выдало её.

— Вот так, — прошипел он, — когда я говорю — ты слушаешь.

И вновь упрямый взгляд прожёг его. Даже под маской, скрывающей часть эмоций, он видел её истинное состояние.

И был так близко.

Рядом.

— Ты очень спокойно держишься, — вновь губы расползлись в улыбке.

Он не давал ей двинуться — совсем. Ладонь с затылка опустилась к обнажённой спине, пальцы пробежали по позвонкам, словно пересчитывая их. Вверх и вниз, а телом он прижался ещё теснее.

— Ты так отчаянно глупа или тебе нравится быть… здесь? — голос его стал ниже, почти доверительным, почти ласкающим.

— О, я бы здесь не оказалась, будь я глупа, — её губы на мгновение задела усмешка, едкая. Как у него.

Мужчина резко отстранился от неё, и тело обдало волной прохладного воздуха. А в этом холодном месте его близость согревала, если не сказать больше. Он нервно расстегнул ворот чёрной мантии. Гермиона видела, как потяжелело его дыхание.

— Магия или стек? — вдруг спросил он будничным тоном, словно интересовался, что она предпочитает на завтрак.

Колени задрожали — то ли от напряжения, то ли от того, какой эффект он производил на неё. Его власть над ней, его сила… и её внезапная, обидная слабость.

Ещё несколько пуговиц на мантии были расстёгнуты. Обнажилась белая, незащищённая шея. Взгляд Гермионы спустился ниже. Она увидела, как пальцы перехватили палочку, а затем та исчезла в складках мантии.

— Стек, — сухо констатировал он.

Взмахом руки он притянул из тьмы комнаты, из угла, который был не виден, короткую тонкую трость с ременной петлёй на конце.

И снова приблизился. На расстояние вытянутой руки. На расстояние трости, которую он сжимал в побелевших пальцах.

Кончиком трости с кожаной петлёй он коснулся её подбородка, заставив поднять голову.

— Я сказал тебе не опускать взгляд, — слова были произнесены не как приказ, но как нетерпеливая просьба человека, который уже устал ждать.

Стек пополз ниже — медленно, мучительно, заставив Гермиону свести ноги вместе, так как, когда шероховатая петля прошла по груди, задев чувствительную вершину, то внизу живота пробежал спазм. Внутри всё сжалось — тело предало её в самый неподходящий момент.

— Ты слишком быстро привыкла, — в голосе мужчины наконец зазвучали ноты негодования, — к тому, что я рядом. Ты перестала видеть опасность.

Он склонился к ней, продолжая вести петлёй ниже, обойдя живот, он завёл руку с тростью за её спину и слегка шлёпнул этим подобием плётки по обнажённой ягодице.

— Обычно на этом месте люди ломаются, — горячо прошептал он ей на ухо.

Гермиона ощутила, как по коже, от шеи до поясницы, побежали мурашки — от холода, от страха или от его прерывистого дыхания?

Новый шлепок. Она судорожно втянула носом воздух.

— Ты смотришь так, — голос его опустился до баритона с хрипотцой, — будто ждёшь продолжения…

Ещё раз петля свистнула в воздухе. Чуть сильнее. Но не слишком. Гермиона даже не поморщилась, но вот волна дрожи, прокатившаяся от низа живота, даже мужчиной не осталась незамеченной.

— А вы бы хотели, чтобы я боялась? — её язык вновь скользнул по пересохшим губам.

— А ты бы хотела, чтобы я остановился? — дыхание коснулось её щеки, оно прерывистое. — Ты знаешь, что нужно сделать, чтобы я остановился.

Но он не хотел останавливаться. Гермиона видела сквозь прорези в маске, как расширились его зрачки, как на лбу выступила испарина. Он едва держал себя в руках. Даже если бы захотел остановиться — вряд ли смог бы. И уступать ему было нельзя. Просить — равно сдаться. А сдаваться она не умела — даже когда было нужно.

— Тогда не притворяйтесь, — прошептала она.

Висеть на цепях стало совсем неудобно, она чуть качнулась, чтобы сместить центр тяжести. А меж тем стек снова обжёг её ягодицы, свистнув в воздухе.

— Ты перепутала роли, — ещё один шлёпок, сильнее предыдущего. — Притворяюсь здесь не я.

Стек коснулся внутренней стороны бёдер, мужчина неспешно провёл по покрывшейся мурашками коже. А когда Гермиона решила сомкнуть ноги, то он не позволил, подставив колено.

Всё должно было идти только по его правилам.

— Я сдерживаюсь, — его зубы прикусили мочку её уха.

Тело Гермионы само подалось к нему вперёд, она качнулась на цепях и едва не ахнула от того, как они натянулись, позволяя ей едва-едва касаться ледяного пола кончиками пальцев.

Мужчина резко отстранился, словно обжёгся. И следующим движением — раздражённым, чётким — стек со свистом рассёк воздух, чуть не ударив по телу, но щёлкнув петлёй о каменный пол. Звук был неприятным, и Гермиона поморщилась, представив, что было бы, опусти он трость на её неприкрытые ягодицы.

— Нет, — бросил он холодно, — так не пойдёт!

И тут же сделал шаг назад, от неё.

В его чёрных глазах пылало негодование.

Он обошёл её по широкой дуге, медленно и неторопливо, лениво рассматривая, оценивающе, словно вещь, которую он решал, как использовать. Гермиона следила за ним взглядом, ощущая, как внутри всё сжалось и тут же растеклось волной — горячей, непрошеной. От него бросало в жар — и тут же в ледяной холод. Губы вновь стали сухими, и она быстро провела по ним языком.

— Слишком много себе позволяешь, — продолжил он неприятно спокойным тоном, стоя за её спиной. — Решила, что можешь управлять мною, моментом?

Остановившись напротив неё, мужчина смерил её суровым взглядом, обдал с головы до ног волной презрения.

— Ты решила, что сможешь выдержать и остаться собой? — опасно тихо добавил он, прищурившись. — Что можешь контролировать меня?

Он замолчал на мгновение.

— Ошибка, Гермиона.

И отвернулся.

Неспешно он проследовал к креслу, едва выхватываемому из тёмного угла комнаты трепещущим светом канделябров. Кожаное кресло, старое, затёртое.

Чёрная мантия следовала за ним шлейфом, устилаясь позади ног. Гордая прямая спина, голова — ни на дюйм. Как будто Гермиона, висевшая посреди комнаты, перестала существовать, едва он отвернулся.

Опустившись в кресло, он расправил плечи, повёл ими, словно сбрасывая тяжкий груз. Одна его рука опустилась на подлокотник, вторая потянулась за палочкой.

— Ты придёшь ко мне сама, грязнокровка, — прошипел он. — К моим ногам.

Дистанция между ними была подчёркнута намеренно.

Одним небрежным жестом палочки он разомкнул кандалы.

Цепи звякнули, освобождая руки, но тело не послушалось — она осела вниз, не в силах подняться даже на колени. Ладонями она упиралась в пол, чтобы не дать себе упасть окончательно.

А он смотрел и ухмылялся.

Его лицо выражало крайнее удовлетворение — будто он наслаждался каждой секундой её слабости.

Он наблюдал за нею сверху вниз, как господин, хозяин окидывает властным взором вверенные ему владения. Будто она была его — полностью и безоговорочно.

— Раз ноги не держат — будешь ползти! — тёмные глаза опасно блеснули, а тонкие пальцы сжали подлокотник кожаного кресла. — Ползи ко мне, грязнокровка!

Уголки её губ едва заметно дёрнулись вверх, а мужчина вопросительно приподнял чёрную бровь.

— Переигрываете, милорд, — неожиданно спокойно заявила Гермиона.

На мгновение повисла тишина, прерываемая лишь неровным дыханием. Затем...

— Чёрт… — его плечи чуть ссутулились, а в голосе прозвучала досада актёра, сорвавшего дубль. — Правда?

Волдеморт поднялся с кресла, в несколько шагов сократил расстояние, разделявшее их, и опустился перед ней на колено.

— Гермиона, ну… ну, пожалуйста…

Гнев сошёл с его лица, оставив лишь отчаянную нужду. Ему хотелось продолжать игру во властелина.

Вскинув голову, она посмотрела в его тёмные с алыми бликами глаза. Завела руку за голову и одним движением избавилась от маски, под которой кожа уже сопрела до красноты.

— Я же предупреждала, что закончу, как только станет скучно, Том, — она опёрлась на протянутую им ладонь, чтобы подняться.

От долгого пребывания в подвешенном положении тело действительно затекло, и ноги ощущались ватными, а запястья покалывало от прилившей крови.

Волдеморт ухватил её за талию, мягко огладив пальцами бок, и повёл к большому кожаному креслу, где восседал минуту назад. Ещё один шаг — и она едва не упала, но он тут же подхватил её на руки, как партнёршу, чьи колени, как ему казалось, подкосились от долгого напряжения и нарастающего желания. Его чёрная мантия мешком опала на каменный пол — теперь в ней не было необходимости, он остался в обычной рубашке, расстёгнутой на груди. Лицо без маски величия — острое, живое и любимое. На бледном лбу всё ещё блестела испарина, а в тёмных глазах плясало нечто опьяняющее и знакомое.

— Гермиона… — пробормотал он, это не было просьбой. Это было приглашение. Приглашение забыть про роли, снять маски и остаться самими собой.

Она не стала заставлять его ждать — её руки, онемевшие от цепей, скользнули в его густые чёрные волосы, жёстко и властно притянув его губы к своим для поцелуя. Для яростной, требовательной встречи с горьковатым привкусом только что закончившейся игры и сладким — от предвкушения той, что начиналась сейчас.

Он ответил с таким же жаром, держа её в руках. Её спина коснулась не холодного камня стены, а грубой ткани его мантии, брошенной на пол, — импровизированной постели. Всё замедленное, церемониальное напряжение их игры взорвалось хаосом настоящей, неконтролируемой близости.

— Я так и знал, — прошептал он между поцелуями, срывая с неё последние условности, но пальцы скользили по следам, оставленным не цепью, а стеком. Теперь это были не следы наказания, а дорожки, по которым бежал огонь. — Ты терпела только ради этого момента…

Он не договорил. Её губы снова нашли его, заглушив слова, но не мысль. Она сама ответила на неё — движением бёдер, которыми она вжалась в него, чувствуя через ткань брюк ответную, твёрдую и неоспоримую готовность. Её руки, уже не онемевшие, а живые, жаждущие прикосновений, рванули на нём рубашку. Не расстёгивая — ткань с неприличным треском поддалась, пуговицы отлетели, застучав о камень, будто капли дождя по крыше.

Его дыхание оборвалось. Он на миг замер, позволив ей это, позволив себя раздеть, позволив оказаться сверху. Потом его ладони закрыли её грудь — нежно, почти с удивлением, как будто касались впервые, без маски игры. Большие пальцы провели по соскам, и она выгнулась, издав короткий, сдавленный звук. Не стон пленницы — а чистый, животный отклик.

— А ты… и играл только ради этого… — успела выдохнуть она, прежде чем он подался к ней и снова захватил её рот, уже не целуя, а почти поглощая.

Он перевернул её и вновь подмял под себя — не грубо, но стремительно, уложив на спину, на грубую ткань мантии. Теперь он был сверху, опираясь на локти, и его тёмные глаза, без алых огней, но с бешеным блеском, впились в неё. Он смотрел, как её грудь вздымается, как губы покраснели от его поцелуев, как бёдра инстинктивно вскидываются к нему.

— Чтобы дождаться… — его голос был низким, хриплым от напряжения, — …когда ты попросишь прекратить… — он резким движением освободился от брюк, — …или потребуешь продолжения.

Его рука скользнула между её ног. Пальцы прошлись по влажным, горячим складкам, по лону, готовому принять его. Он коснулся набухшего бутона клитора, и её тело вздрогнуло от долгого, мучительного ожидания. Он видел, как её глаза закатились, он чувствовал, как ногти впились ему в плечи — не царапая, а цепляясь, как утопающая за спасательный круг.

— Ну? — прошептал он, проводя пальцем по самой чувствительной точке, заставляя её сжаться. — Что ты требуешь теперь, Гермиона? Приказывай.

В её голове не было больше «грязнокровки», «Волдеморта» или «милорда». Был только Том. И нестерпимое, всепоглощающее желание.

— Не… мучай, — вырвалось у неё, и это был не приказ, а мольба, самая честная из всех, что он от неё слышал.

Этого было достаточно. Он вошёл в неё одним глубоким, уверенным движением, заполнив пустоту, которую их игра лишь намечала. Гермиона вскрикнула — коротко, резко — и обвила его ногами, притягивая сильнее.

На секунду всё замерло. Он внутри неё. Она, принимающая его полностью. Дыхание сплелось в один прерывистый ритм. Его лоб уткнулся в её плечо.

И тогда началось нечто настоящее. Не игра в пытки и подчинение, а настоящий, яростный, взаимный захват. Его толчки были не размеренными ударами повелителя, а срывающимся, жадным ритмом. Её ответ — не покорным принятием, а активным, требовательным встречным движением.

Она первой почувствовала, как волна накатывает изнутри — и её тело сомкнулось вокруг него от полноты ощущения. Её ногти впивались ему в спину, губы прижались к его виску в беззвучном крике. И это — это абсолютное, безоговорочное растворение в чувстве — сломало его. Он издал странный, сдавленный звук — не рык триумфа, а хриплый стон сдачи — и погрузился в неё в последнем, глубоком толчке, найдя своё завершение внутри неё.

Тишина. Тяжёлое дыхание. Тепло двух тел на холодном полу. Его вес на ней, желанный и настоящий.

В ушах ещё звенело — не от криков, не от боли, а от этого самого: от пульса, отвечающего на пульс, от дрожи мышц, наконец-то отпустивших напряжение. Где-то на коже — следы: кандалов на запястьях, стека на бедре, укуса его зубов на шее, который она не почувствовала в пылу.

Он первым вышел из этого состояния, коротко поцеловав её в шею — не нежно, не страстно, просто отметив: ты здесь, я здесь. Он скатился с неё и откинулся на спину. Глаза его смотрели в потолок, а пальцы, всё ещё дрожащие от адреналина, бездумно гладили её бедро.

Гермиона, перевернувшись на бок, прижалась щекой к его плечу, дыхание всё ещё было сбившимся.

Длинные пальцы скользнули в её спутанные каштановые кудри, мягко погладили подушечками кожу головы. Он знал, как ей это нравилось — не потому, что она говорила, а потому, что три года он запоминал каждую её реакцию, каждый вздох, каждый сдержанный стон.

По его губам скользнула еле заметная усмешка.

— Знаешь, что было самым сложным в последние сорок лет? — голос его всё ещё звучал чуть сипло.

Она подняла на него заинтересованный взгляд — не настороженный, не игривый, а просто открытый. Впервые за вечер — без маски, без роли, без игры.

— Удержать власть? — сонно спросила она.

— Нет, — Том покачал головой. — Придумать, чем занять себя перед завтраком.

Негромко фыркнув, чтобы подавить смех, она спрятала лицо на его груди. Её горячее дыхание обжигало кожу, успевшую остыть после кульминации их игры. Сердце в груди всё ещё колотилось — не от страха, не от игры, а от ответа, который она ещё не произнесла.

— Останешься?

Не «переночуешь». Останешься.

Слово повисло в воздухе — как последний, незащищённый шаг через пропасть.

К его лицу тут же взметнулись карие глаза, в которых сквозило странное недоумение. Как будто она не ожидала от него такого вопроса. Или…

Напротив, ждала слишком долго.

Он смотрел на неё без пренебрежения, надетого для игры, без капли величия. В его лице читалась только странная, неприкрытая уязвимость.

— Да, — чуть слышно прошептала она.

Никаких условий. Никаких сделок. Только факт. Она знает, на что соглашается. Он знает, что только что совершил акт, более рискованный, чем его прошлая война, — впустил в свою крепость живое, умное, непокорное сердце.

* * *

Сорок лет назад он пришёл к власти, двадцать пять лет назад он сделал послабление и стал допускать к учёбе магглорождённых, десять лет назад их стали пускать в Министерство на мелкие должности, а пять лет назад он увидел её… Бойкую молодую стажёрку из отдела по связям с общественностью. Увидел, оценил и мигом перевёл к себе в секретариат, а затем и в помощницы, а теперь они оба здесь. В той точке, где он лежал с ней рядом, смотрел, как она спит, наблюдал, как назойливый лучик полз по румяной щеке, задевая прикрытое веко, заставляя её морщить нос.

Он не шевелился, боясь спугнуть этот редкий момент. Сон делал её лицо мягче, почти беззащитным — не той женщиной, что вчера смотрела на него сквозь прорези маски, и не той, что умела держать удар словом и взглядом.

Во сне она инстинктивно придвинулась ближе, уткнувшись лбом в его плечо, словно проверяя, здесь ли он. Этот жест был настолько простым, что на мгновение выбил его из привычного равновесия.

Тепло её тела под одеялом ощущалось иначе, чем ночью. Без жара, без надрыва. Просто — рядом.

Осталась.

Это слово не нуждалось в пояснениях. Оно не требовало договоров или условий. Оно не означало «навсегда», но значило куда больше, чем «пока».

Осталась. Впервые за три года, что они в… отношениях. Странных, непривычных, но полных интриги, горячности и пыла. У него давно не было никаких отношений; слагали легенды, что его супруга — политика, а вздорная тёща — тёмная магия, в которой он преуспел.

Она снова поморщилась и, нехотя разлепив глаза, посмотрела на него. Её рука высунулась из-под одеяла и коснулась его бледной щеки, пальцы медленно очертили его скулу.

— И как теперь всё будет происходить? — тихо спросила она.

— Чаще.

Её брови приподнялись.

А он притянул её к себе, обняв за хрупкие плечи. Ладонь скользнула вниз, под тёплое одеяло, к горячему, податливому телу. Дыхание её изменилось, стало прерывистым.

— Так как вечером? — она подалась к нему и прошептала это в самое ухо.

— Не всегда, — усмехнулся он, перевернув её на спину, выставив руки по бокам от неё.

— А кофе будет?

Вопрос был задан так буднично, что он едва не рассмеялся. За этим «кофе» не стояло требований.

— Позже… — прошептал он.

Губы накрыли её, он уловил, как её дыхание сбилось — на полувздохе, едва заметно. Язык требовательно проник в приоткрытый рот, пробуя на вкус, смакуя. Он исследовал каждый уголок, скрытый за зубами, провёл по внутренней стороне щеки. Память сработала раньше мысли: как она отвечает, когда не играет; как тянется навстречу, не прося. Он знал этот отклик — и именно поэтому поцелуй стал медленнее.

Какой же она была сладкой.

Пять лет назад — увидел… Два года добивался, чтобы через три года, наконец, очутиться здесь.

Рядом с ней.

Без маски.