Осколки доверия (гет)

Дождь за окном барабанил уже который час, сливаясь с монотонным бубнением педагога по актерскому мастерству. Никита старался не смотреть в тот угол зала, где Саша, его бывшая, устроилась рядом с Пашей Жуковым. Тот что-то шептал ей на ухо, она улыбалась, отведя глаза, и от этой улыбки в груди у Никиты холодело и ныло, как от глубокой, не заживающей ссадины.

Они не знали. Вот что было самым абсурдным. Паша с его накачанными бицепсами и дешёвыми понтами, Саша с её внезапно проснувшимся интересом к «сильным личностям» — они не знали, что Никита уже полгода не просто школьник. Что по вечерам он не торчит в библиотеке, а ползает по грязи на полигоне под чёрным небом, изучая в компании Светы Полушиной и Савелия Терентьева не систему Станиславского, а способы бесшумного устранения часовых и минирования дорог. Они не знали про «Султанов». Для них он был просто Никитой. Тем, кого бросили. Тихим парнем, который слишком много думает.

После занятия, когда все вошли в раздевалку, это и произошло. В тесном коридоре, Паша, проходя мимо, нарочно толкнул его плечом.

— Ой, извини, братан, — сказал он без тени извинения, широко улыбаясь. — Не вписался в габариты.

Саша, стоявшая рядом, смотрела в пол, щеки её горели. Но она не сказала ни слова. Это молчание, эта трусливая отстранённость, обожгла Никиту сильнее, чем наглый выпад Паши.

— Ничего, бывает — сквозь зубы процедил Никита, стараясь обойти его.

Но Паша не унимался. Он почуял слабину, возможность продемонстрировать Саше, кто здесь альфа самец.

— Чего такой кислый, Никитка? Девочку жалко? — он обнял Сашу за плечи, притянул к себе. — Не кисни. Нашлась же тебе замена получше. Надо уметь отпускать.

В его тоне была слащавая, ядовитая снисходительность, которую не стерпит даже самый спокойный человек. А Никита был далеко не спокойным. В нём кипели недели подавленной боли, злости на себя, на неё, на всю эту пошлую, бессмысленную ситуацию. И была усталость — настоящая, физическая, от ночных выездов, от постоянного напряжения.

— Отвали, — тихо, но очень чётко сказал Никита. В его голосе вдруг появилась та самая сталь, которую не слышали в этих стенах. Та, что рождалась в «Султанах», когда Света отдавала приказ, а Сава прикрывал его спину.

Паша замер на секунду, удивлённый. Потом ухмыльнулся ещё шире.

— Ого, заговорил! А я думал, ты только в книжках рыться умеешь...

Внезапный толчок был стремительным и жёстким. Не кулаком — открытой ладонью в грудь, точным, скупым движением, которое отрабатывают на ближнем бою, чтобы отбросить и создать дистанцию. Паша, не ожидавший такой скорости и точности, ахнул и отлетел к стене, сбив с вешалки чью-то куртку.

— Ты что, охренел?! — заорал он, уже не играя, а по-настоящему злой, с горящими щеками.

Дальше всё было как в замедленной съёмке. Паша рванул вперёд, замахнувшись своим коронным размашистым ударом «с болта» — того самого, которым он хвастался в качалке. Никита даже не уклонился. Он погасил импульс предплечьем, приняв удар на блок, от которого у Паша онемела рука, и моментально, будто вкручивая шуруп, нанёс короткий, жёсткий апперкот в солнечное сплетение.

Это был не театральный удар, не драка на дискотеке. Это была рабочая, функциональная техника. Без лишнего шума, без крика. Просто точное попадание в нервный центр.

Паша сложился пополам с глухим стоном, захватив ртом воздух, которого не мог вдохнуть. Он рухнул на колени, давясь кашлем и слюной. Всё заняло, может быть, пять секунд.

В гробовой тишине коридора было слышно только тяжёлое, свистящее дыхание Паши и барабанящий за окном дождь. Саша стояла, замершая, с широко раскрытыми глазами, в которых был ужас, шок и… что-то ещё. Что-то похожее на осознание. Она смотрела не на изогнувшегося от боли Пашу, а на Никиту. На его спокойное, холодное, абсолютно чуждое ей в этот момент лицо. На его стойку — собранную, готовую к продолжению, но без тени агрессии. Просто готовую.

Из двери раздевалки вышли Света и Сава. Они не вмешивались, просто стояли, наблюдая. Света скрестила руки на груди, её взгляд был оценивающим, почти преподавательским. Сава лишь молча кивнул, уголок его рта дёрнулся в едва уловимом подобии улыбки. Они всё видели.

Никита наклонился к задыхающемуся Паше.

— Театр — это лицедейство, — сказал он тихо, так, что слышала только та тройка. — А боль — она всегда настоящая. Запомни это.

Он выпрямился, посмотрел на Сашу.

— Извини...

Никаких слов между ними больше не прозвучало. Всё уже было сказано. Сказано этим молниеносным, страшным в своей эффективности движением, которое раскрыло пропасть между их мирами.

Никита развернулся и пошёл к выходу. Света и Сава, не спеша, двинулись следом. Дверь за ними захлопнулась, оставив в коридоре немую сцену: Саша, немой от ужаса Паша на полу и тяжёлое, невысказанное понимание, что того Никиты, которого они знали, больше нет. И никогда не было.

На улице дождь хлестал по лицу. Никита шёл, не обращая на него внимания, чувствуя, как адреналин медленно отступает, сменяясь пустой, ледяной усталостью.

— Не по уставу, но эффектно, — нагнав его, сказала Света. Её голос был ровным. — Лишних движений не было.

— Эмоционально, конечно, а это зря, — добавил Сава, шагая с другой стороны. — Но для первого гражданского конфликта — сойдёт.

Никита лишь кивнул. В горле стоял ком. Не от злости к Паше. Даже не от боли из-за Саши. А от чёткого, беспощадного понимания: его жизнь теперь навсегда разделена на «до» и «после». На сцену, где играют в чувства, и на ту, где чувства приходится хоронить, чтобы выжить. И этот дождливый вечер, эта короткая, жестокая драка в театре, стала тем самым занавесом, который опустился между ними.

Через несколько лет, когда «Султаны» останутся горькой, славной легендой, а на их осколках вырастет новая, более жёсткая структура — отряд специального назначения «Стая», — Никита будет вспоминать этот вечер редко. Вспомнит не тогда, когда в Белоруссии придётся брать подготовленных диверсантов из «Пандоры», среди которых окажется знакомый силуэт Казановы. И не тогда, когда в Польше его снайпер, его бывшая боль и самая надёжная опора, Саша, на несколько долгих месяцев станет для всех предателем.

Он вспомнит этот вечер позже, гораздо позже. Сидя в своём кабинете руководителя диверсионно-разведывательной школы № 413, глядя, как за окном идёт точно такой же осенний, не переставая, дождь. И наблюдая, как на плацу сержант Анна Алешечкина отчаянно ругает двух своих подчиненных, устроивших потасовку из-за симпатичной курсантки.

Он увидит в их горящих глазах то самое, давно забытое чувство. И поймёт, что эта драка — такая же часть их пути, как и та, его давняя. Что прежде чем научиться спасать мир, гасить мятежи и вести за собой взвод, они должны научиться справляться с бурей внутри. С предательством, которое кажется концом света. С болью, которая кажется единственной правдой.

И он, уже генерал-майор, Герой России, тихонько усмехнётся про себя, поправив на столе фотографию, где он со своей Арфой. Потом нажмёт кнопку селектора и скажет ровным, командирским голосом, за которым никому не будет слышно эхо того самого дождя:

«Сержант Алешечкина. Прекратите воспитательный процесс. Направьте драчунов ко мне. И доложите позже — как там у них с гастрономическими предпочтениями. Надо же знать, чем кормить будущую „Стаю“».