Пижама Сэм: Изнанка Шкафа. Том I: Протокол Темноты (джен)

Подглава I: Осада

Двадцать две пятьдесят пять. Цифры на электронных часах горели ядовито-зеленым светом, единственным маяком в океане абсолютной черноты. Для любого другого десятилетнего мальчика это было просто время, когда нужно спать. Для Сэмюэля Миллера это была линия фронта.

Он лежал, свернувшись в тугой эмбриональный узел под одеялом. Ткань была плотной, шерстяной, пахнущей стиральным порошком и застарелым страхом. Это был не просто кусок материи — это был купол, бункер, последний рубеж обороны. Воздух внутри спертый, горячий от его собственного дыхания, но высунуть нос наружу означало подписать капитуляцию. Сэм знал правила. Пока ты под куполом, ты невидим. Но стоит нарушить герметичность периметра — и они тебя заметят.

Снаружи, за тонкими стенами каркасного дома, мир сходил с ума.

Небо раскалывалось. Это был не просто дождь — это была ковровая бомбардировка. Капли лупили по стеклу с такой яростью, словно пытались прогрызть путь внутрь, добраться до мягкой плоти. Ветер выл в водосточных трубах, имитируя голоса: то ли плач ребенка, то ли скрежет когтей по металлу.

Вспышка.

Даже сквозь плотную шерсть одеяла свет пробился — резкий, хирургически белый, мгновенный. Он выжег сетчатку, оставив после себя фиолетовые пятна перед закрытыми глазами.

Сэм начал отсчет. Губы шевелились беззвучно, выплевывая цифры, как автоматные гильзы.

— Раз...

Тишина. Та самая, звенящая, ватная тишина, которая бывает только перед взрывом. В этой тишине слышно, как кровь стучит в висках — тум-тум-тум.

— Два...

Он сжался сильнее, подтянув колени к самому подбородку. Пальцы вцепились в матрас так, что ногти побелели. Он вычислял дистанцию. Физика была его религией, единственным, что вносило порядок в хаос ночи. Скорость звука против скорости света. Если он досчитает до пяти, значит, эпицентр далеко. Значит, он в безопасности.

— Тр...

БА-БАХ!

Дом содрогнулся. Это был не звук — это был физический удар под дых. Грохот прокатился по фундаменту, заставил задребезжать стаканы на кухне внизу и отозвался вибрацией в каждой кости Сэма. Артиллерия била прицельно. Прямо над крышей. Враг был не просто близко — он был здесь, на крыльце, ломился в двери.

Сэм судорожно выдохнул, чувствуя, как холодный пот течет по спине, приклеивая пижаму к коже. Три секунды. Меньше километра. Следующий залп может накрыть их.

Ему нужен был визуальный контакт. Стратегия «страуса» больше не работала. Незнание было хуже ужаса. Он должен был оценить обстановку в секторе.

Медленно, миллиметр за миллиметром, Сэм приподнял край одеяла. Прохладный воздух комнаты, пропитанный запахом озона и пыли, лизнул разгоряченное лицо. Он щурился, привыкая к мраку. Комната, его крепость, днем казалась такой знакомой: плакаты с супергероями, разбросанные детали конструктора, полки с книгами. Но ночью... Ночью законы оптики менялись.

Очередная молния распорола небо, заливая комнату мертвенно-бледным стробоскопическим светом.

На долю секунды реальность исказилась.

Стул в углу, на который он с вечера небрежно набросил школьную форму и джинсы, исчез. Вместо него, припав к полу, сидело Нечто. Рукава рубашки превратились в узловатые, изломанные конечности. Брюки свисали, как хитиновое брюшко. Тень от спинки стула метнулась по стене гигантским, уродливым пауком, готовым к прыжку.

Сэм перестал дышать. Он знал, что это просто одежда. Его рациональный мозг, начитанный энциклопедиями, кричал: «Это парейдолия! Это просто игра света и тени!». Но древняя, животная часть его сознания, та, что помнила пещеры и костры, видела правду. Тень шевелилась. Она дышала. Она ждала, пока он моргнет.

В углу, где стоял шкаф, тьма была гуще всего. Она не была пустой. Она была плотной, как нефть. Казалось, если протянуть туда руку, пальцы увязнут в чем-то холодном и липком. Дверца шкафа была приоткрыта — всего на волосок, но этого было достаточно. Оттуда, из черной щели, тянуло сквозняком, который не имел никакого отношения к погоде на улице.

Это было дыхание подземелья.

Сэм чувствовал на себе взгляд. Не глаз плюшевого медведя, который сидел на полке с остекленевшим выражением маньяка, а взгляд самой комнаты. Углы скалились. Шторы, раздуваемые сквозняком из оконной рамы, напоминали саваны призраков, танцующих медленный вальс.

— Четыре... — прошептал он, возобновляя счет уже после удара, просто чтобы занять мозг, чтобы не закричать.

Гроза снаружи была лишь отвлекающим маневром. Настоящая война шла здесь, в четырех стенах, где привычные вещи сбрасывали маскировку, обнажая свою монструозную суть. Сэмюэль Миллер был один в осажденной крепости, без оружия, без подкрепления, с единственной задачей — дожить до рассвета.

Но до рассвета была целая вечность. А тени в углу только начинали удлиняться.

Шерстяной кокон дарил тепло, но лишал главного — информации. А в войне с тем, что не имеет формы, информация была единственной валютой, за которую можно купить еще одну ночь жизни.

Сэмюэль выдохнул, позволяя спертому воздуху покинуть легкие, и медленно, с осторожностью сапера, разминирующего снаряд, потянул край одеяла вниз. Ткань скользнула по переносице, открывая сначала один глаз, затем второй. Холодный воздух комнаты тут же лизнул влажную от испарины кожу лба. Это было похоже на прикосновение мертвеца — сухое, прохладное и неизбежное.

Он не шевелился. Первое правило выживания: статика — друг, динамика — мишень. Лежа абсолютно неподвижно, он позволил глазам привыкнуть к полумраку, который разбавляло лишь ядовито-зеленое свечение электронных часов: 22:56.

Комната перед ним не была спальней десятилетнего мальчика. Это был укрепленный район.

Взгляд Сэма, острый и воспаленный от хронического недосыпа, начал привычный обход периметра. Сектор за сектором. Взрослые, заходя сюда днем — мама с корзиной для белья или папа с пылесосом, — видели лишь бардак. Они видели горы подушек, наваленных у изножья кровати, и ворчали о том, что «в этом свинарнике невозможно пройти». Они были слепы. Они не видели бруствера.

Сэм знал: подушки — это не для уюта. Это баллистическая защита. Он выкладывал их слоями: жесткие диванные думки внизу, мягкие перьевые сверху, создавая стену, способную поглотить звук шагов или, если повезет, задержать когтистую лапу на долю секунды, необходимую для рывка к двери.

Но подушки были лишь первой линией обороны. Грубой силой. Настоящее искусство заключалось в «Паутине».

Глаза Сэма скользнули вправо, туда, где ножка тяжелого дубового стула соединялась с ручкой платяного шкафа. В неверном свете, пробивающемся сквозь жалюзи от уличного фонаря, блеснула тончайшая, почти невидимая нить. Черная швейная нитка №40. Прочная, но чувствительная.

Она тянулась через всю комнату, создавая сложную геометрическую систему растяжек. От шкафа к столу. От стола к дверной ручке. От ручки к ножке кровати. Семь контрольных точек. Семь натянутых нервов комнаты.

Сэм прищурился, вглядываясь в ближайший узел на спинке кровати. Натяжение было идеальным. Нить не провисала. Если бы кто-то — или что-то — прошло через центр комнаты, задев невидимую преграду, крошечный серебряный колокольчик, срезанный с рождественского оленя и спрятанный под кроватью, издал бы предательский звон.

— Натяжение в норме, — прошептал он одними губами. Голос был хриплым, чужим.

Он перевел взгляд на свои руки, сжимающие край одеяла. Костяшки пальцев побелели, кожа была бледной, почти прозрачной, сквозь нее просвечивала синяя сетка вен. Ногти обкусаны до мяса — дурная привычка, которую школьный психолог называл «проявлением тревожности», а Сэм называл «побочным эффектом концентрации».

Он медленно сел. Матрас предательски скрипнул, и Сэм замер, ожидая ответной реакции из углов. Тишина. Только ветер швырял горсти дождя в стекло.

В зеркале, висящем на противоположной стене, отразился силуэт. Сэмюэль Миллер. Ему было десять, но из зазеркалья на него смотрел маленький старик. Под глазами залегли глубокие фиолетовые тени, похожие на синяки от ударов. Взгляд был тяжелым, сканирующим, лишенным детской наивности. В этих глазах не было места мечтам о велосипедах или видеоиграх; там жила лишь холодная логика выживания. Губы были искусаны в кровь, на нижней губе запеклась темная корочка — след вчерашнего кошмара.

Он выглядел как призрак, который забыл умереть.

Сэм провел ладонью по лицу, стирая липкий пот. Его мозг работал как перегретый процессор. ОКР диктовало свои условия, жесткие и бескомпромиссные.

Проверь узлы. Проверь еще раз. Ты мог ошибиться. Если нить ослабла хоть на миллиметр, они пройдут. Они просочатся, как дым.

Ему пришлось сделать над собой титаническое усилие, чтобы не встать и не начать дергать каждую нитку. Это было опасно. Выход из «гнезда» означал нарушение теплового контура.

Вместо этого он сфокусировался на главной угрозе.

Взгляд, скользнув по сложной системе веревочных капканов, уперся в конечную точку маршрута. Шкаф.

Дверца была приоткрыта. Ровно на два пальца, как он и просил. Но сейчас, в темноте, этот зазор казался черной пастью, растянутой в беззвучном крике. Нить, ведущая к ручке шкафа, едва заметно вибрировала. Возможно, от сквозняка. А возможно, от того, что кто-то по ту сторону осторожно пробовал её на прочность, изучая систему защиты маленького стража.

Сэм почувствовал, как в животе завязывается ледяной узел. Периметр был цел, но враг был внутри периметра. Он всегда был внутри.

— Я вижу тебя, — прошептал Сэм, обращаясь к темноте в щели шкафа. Это была ложь. Он ничего не видел, кроме густого мрака. Но он знал, что оно слышит.

Он потянулся к тумбочке, стараясь не делать резких движений. Его пальцы, дрожащие, но точные, нащупали холодный металл. Не игрушка. Инструмент.

Периметр был лишь предупреждением. Теперь пришло время оружия.

Рука замерла в сантиметре от фонарика. Инстинкт, отточенный годами ночных бдений, заставил Сэма прервать движение. Он почувствовал это раньше, чем увидел. Ощущение чужого взгляда, липкое и тяжелое, словно мокрая паутина, упало на затылок.

Кто-то смотрел. Не из шкафа. Не из коридора. Взгляд шел изнутри периметра.

Сэм медленно, стараясь не скрипнуть пружинами матраса, повернул голову влево. Его взгляд, скользнув по корешкам энциклопедий и коробкам с настольными играми, споткнулся о верхнюю полку стеллажа. Там, возвышаясь над полем боя, сидел Мистер Флафф.

Днем это был просто медведь. Потрепанный ветеран с вытертым плюшем цвета жженого сахара, с одной полуоторванной лапой, которую мама обещала пришить еще в прошлый вторник. Днем Мистер Флафф был лейтенантом Флаффом, верным адъютантом, хранителем секретов и молчаливым слушателем комиксов. Он пах пылью и старым ватином — запахом безопасности.

Но ночь — это кривое зеркало реальности.

Сейчас, в стробоскопических вспышках грозы, Мистер Флафф изменился. Он сидел слишком прямо. Слишком неподвижно. Его плюшевая голова была слегка наклонена вперед, словно он прислушивался к дыханию мальчика. Но самым страшным были глаза.

Две черные стеклянные пуговицы. Днем они были матовыми, исцарапанными временем. Сейчас они блестели. В них отражался не просто слабый свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь жалюзи. В них горел холодный, разумный огонек. Влажный блеск, имитирующий жизнь там, где её быть не должно.

Сэм не моргал. Он знал: если моргнуть, медведь станет ближе. На миллиметр. На полшага. Это была детская игра «Море волнуется раз», только ставкой в ней была рассудок.

— Ты ведь не настоящий, — прошептал Сэм. Слова повисли в воздухе, не найдя ответа.

Медведь молчал, но его молчание было красноречивее крика. Уголки вышитого рта, которые при солнечном свете казались нейтральными, теперь, в игре теней, растянулись в едва заметной, садистской ухмылке. «Я знаю, где ты прячешься, Сэм. Я знаю, что твои баррикады из подушек смешны. Я — Троянский конь, которого ты сам принес в свою крепость».

Комната вокруг начала реагировать на этот безмолвный диалог. Реальность поплыла, как акварель под дождем.

Тяжелые бархатные шторы на окне шевельнулись. Окно было закрыто наглухо, сквозняку взяться было неоткуда. Но ткань вздымалась и опадала ритмично, медленно, с тяжелым шелестом.

Вдох... Выдох...

Комната дышала. Стены пульсировали в такт далекому грому, сжимаясь, словно желудок гигантского зверя, переваривающего свой ужин. Тени в углах перестали быть плоскими проекциями мебели. Они обрели объем, густоту. Они отделились от плинтусов и потянулись к центру комнаты, как черные щупальца, пробующие воздух на вкус.

Сэм почувствовал, как холод проникает под пижаму, пробирая до костей. Это был не холод температуры. Это был холод одиночества. Он понял страшную истину, от которой у него пересохло в горле.

Ему не нужно ждать вторжения. Ему не нужно бояться того, что выйдет из шкафа.

«Они уже здесь», — мысль прозвучала в голове чужим, скрипучим голосом, похожим на трение пенопласта о стекло. — «Они не приходят с темнотой. Они и есть темнота. Они сидят на моих полках, носят лица моих игрушек, дышат моими шторами. Они просто ждут».

Ждут чего?

Ответ пришел сам собой, когда взгляд Сэма снова встретился со стеклянным, немигающим взглядом медведя.

«Они ждут, пока я закрою глаза. Пока усталость победит страх. Пока я провалюсь в сон, и мой разум останется без защиты».

Мистер Флафф не шевелился, но Сэм мог поклясться, что стеклянный глаз на долю секунды сузился, фокусируясь. Медведь наблюдал. Он был маяком, наводчиком для того, что скреблось за дверцей шкафа.

Сэм медленно, не разрывая зрительного контакта с предателем на полке, сжал пальцы на рукояти фонарика. Пластик скрипнул. Это был единственный звук в комнате, который принадлежал ему, а не Дому.

Война началась не на границе. Война началась в тылу.

Тишина, последовавшая за безмолвным диалогом с медведем, не была пустой. Она была густой, вязкой, как черная патока, заливающая уши. В этой тишине растворился даже шум дождя за окном, превратившись в далекий, неважный фон. Вселенная Сэма сжалась до размеров комнаты, до расстояния вытянутой руки, до ритма собственного дыхания, которое вдруг показалось предательски громким.

Скрип.

Звук разорвал реальность, как лезвие бритвы — натянутый холст.

Щелчок язычка замка прозвучал как выстрел в упор.

Сэм не успел зажмуриться. Дверь, отделявшая его герметичный батискаф ужаса от внешнего океана, распахнулась. И вместе с ней в комнату ворвался не монстр, не щупальце и не клубящийся туман.

Ворвался Свет.

Это была не мягкая подсветка. Для расширенных до предела зрачков Сэма, привыкших к зернистому мраку, это был ядерный взрыв. Полоса желтого, густого, электрического света из коридора разрезала комнату пополам, как раскаленный нож разрезает масло. Она ударила по глазам с физической силой, выжигая сетчатку, заставляя слезы брызнуть мгновенно и неконтролируемо.

Сэм вскрикнул — беззвучно, сдавленно — и закрыл лицо руками, отшатываясь к стене. Боль была ослепляющей. Свет казался агрессивным, неестественным, слишком реальным. Он уничтожил тени, но не принес облегчения. Он просто обнажил убогость его укреплений.

В центре этого сияющего прямоугольника стоял силуэт.

Черный контур на фоне золотого сияния. Сэм сквозь пальцы, щурясь до рези, пытался сфокусировать взгляд. Силуэт был мягким, округлым, лишенным острых углов и шипов. Он не рычал. Он пах...

Запах ударил в нос раньше, чем Сэм осознал, кто перед ним. Это был запах лавандового кондиционера для белья, теплой выпечки и ванили. Запах «нормальности». Запах мира, где не существует монстров под кроватью, а существуют только ипотека, школьные собрания и воскресные блинчики.

Этот запах был здесь чужим. Он был как стерильный бинт на гноящейся ране — правильный, но причиняющий боль.

— Сэмми? — голос был тихим, пропитанным той самой невыносимой материнской заботой, от которой хотелось плакать и кричать одновременно.

Мама шагнула внутрь. Элизабет Миллер. В своем махровом халате персикового цвета, с волосами, собранными в небрежный пучок, она выглядела как посланник другой цивилизации. Цивилизации Дня.

Она не видела ни натянутых нитей сигнализации, ни баррикад из подушек, ни зловещего блеска в глазах плюшевого медведя. Для неё комната была просто детской, где царил творческий беспорядок. Она перешагнула через невидимую линию фронта, даже не заметив, как её тапочек задел и порвал контрольную нить №3.

Дзынь.

Крошечный колокольчик под кроватью звякнул жалобно и умер. Система безопасности была прорвана, но захватчик даже не понял этого.

— Ты не спишь, милый? — она подошла ближе, и свет из коридора упал на её лицо. Усталое, доброе, с морщинками в уголках глаз.

Сэм убрал руки от лица, но продолжал щуриться. Ему казалось, что он вампир, которого

вытащили на солнцепек. Контраст между ледяным адом в его голове и теплым, уютным раем, который принесла с собой мама, разрывал его на части.

— Гроза сильная, да? — она присела на край кровати, прямо на внешний вал из подушек, сминая тщательно выстроенную фортификацию. Её рука, теплая и сухая, коснулась его лба.

— Ты весь мокрый. Тебе приснился кошмар?

Сэм смотрел на неё и не мог выдавить ни слова. Как ей объяснить? Как сказать, что кошмар — это не сон? Что кошмар начинается тогда, когда ты просыпаешься?

Она была так близко, но между ними лежала пропасть. Она жила в мире, где тени — это просто отсутствие света. Он жил в мире, где тени — это присутствие Зла. Её прикосновение должно было успокоить, но Сэм чувствовал лишь отчаяние. Она не могла его защитить. Её «нормальность» была слепотой. Если Они нападут сейчас, она даже не увидит их. Она будет улыбаться и поправлять одеяло, пока её будут пожирать.

— Свет... — прохрипел Сэм. Голос сорвался.

— Слишком ярко.

Мама грустно улыбнулась, приняв это за сонную капризность.

— Прости, малыш. Я просто хотела проверить, как ты. Папа уже спит, и я тоже иду.

Она встала. Давление на матрас исчезло, но вмятина на подушке осталась — след вторжения из реального мира.

— Попробуй уснуть, Сэм. Монстров нет. Я проверяла, — она подмигнула ему. Это была их старая шутка. Раньше она работала. Сейчас она прозвучала как приговор.

Она направилась к выходу. Её тень скользнула по стене, на секунду перекрыв тень гигантского паука от стула, поглотив её, но не уничтожив.

— Оставь дверь... — Сэм сглотнул комок в горле.

— Оставь дверь.

— На два пальца. Я помню, — кивнула она.

Она вышла в коридор. Полоса света начала сужаться. Ядерный взрыв сворачивался обратно в тонкий, режущий луч лазера.

Щелк.

Дверь замерла в привычном положении.

Сэм остался один. Но теперь было хуже. Намного хуже. Свет мамы выжег его ночное зрение, и теперь темнота казалась абсолютной, непроглядной чернильной бездной. А запах ванили и лаванды начал медленно, но верно растворяться в запахе озона, пыли и старого страха.

Иллюзия безопасности исчезла. Остался только он, его фонарик и шепот, который стал громче, как только шаги мамы затихли в глубине дома.

Это был не гром. Не ветер. Это был сухой, мучительный стон старого дерева. Половица. Третья от лестницы, если считать от родительской спальни. «Предательская доска», как называл её папа. «Сигнальная мина», как знал Сэм.

Сэм замер.

Это была не просто остановка движения. Это был полный паралич, инстинктивная реакция мелкого грызуна, почуявшего тень ястреба. Его тело, еще секунду назад готовое к обороне, превратилось в камень. Мышцы сковало судорогой, настолько жесткой, что она отозвалась тупой болью в плечах.

Сердце, которое до этого билось в ритме тревоги, пропустило удар, а затем сорвалось в бешеный галоп. Тум-тум-тум-тум. Удары отдавались в горле, в висках, в кончиках пальцев.

Кровь шумела в ушах, заглушая грозу, заглушая мир, заглушая логику.

«Они идут».

Желудок Сэма скрутило ледяным спазмом, словно кто-то невидимый сунул руку внутрь и сжал внутренности в кулак. Тошнота подкатила к горлу — кислая, едкая. Холодный пот выступил мгновенно, покрыв лоб липкой пленкой. Пижама, казавшаяся до этого броней, вдруг стала мокрой тряпкой, прилипшей к спине.

В коридоре снова скрипнуло. Ближе.

Разум Сэма, его аналитический центр, пытался пробиться сквозь пелену паники.

«Это мама. Это просто мама. Она идет проверить, спишь ли ты. Она ходит так каждый вечер. Вес примерно 60 килограммов, походка мягкая, в тапочках».

Но древний мозг, рептильный мозг, отвечающий за выживание, орал другое:

«Это не человек. Люди не ходят в темноте. В темноте ходят только те, кому не нужен свет, чтобы видеть. Это Шум. Это Тень. Это то, что сожрало свет в коридоре».

Шаги были медленными. Шаркающими. Шурх... Скрип. Шурх... Скрип.

Сэм перестал дышать. Воздух в легких закончился, но сделать вдох он не смел. Ему казалось, что звук вдоха будет подобен сирене воздушной тревоги. Он вжался в матрас, мечтая слиться с ним, стать плоским, стать двухмерным, исчезнуть из трехмерного пространства, где его можно схватить.

Взгляд Сэма был прикован к щели под дверью. Там, где должен был быть свет из коридора, была лишь темнота. Но вдруг, на долю секунды, эта темнота стала чернее. Тень перекрыла невидимый поток воздуха.

Кто-то стоял прямо за дверью.

Сэм чувствовал это присутствие кожей. Он чувствовал вибрацию пола. Существо стояло там, прислушиваясь. Может быть, оно прижалось ухом к дереву? Может быть, оно слышит, как колотится сердце Сэма, как барабан в пустом зале?

Рука Сэма, сжимающая фонарик, дрожала так сильно, что пластиковый корпус стучал о край кровати. Тук-тук-тук. Этот звук показался Сэму оглушительным, как выстрел.

«Всё. Они нашли меня».

Спазм в животе усилился, превращаясь в острую боль. Ноги похолодели, словно кровь отлила от них, решив, что бежать уже бесполезно. Сэм закрыл глаза, не в силах смотреть на то, как ручка двери начнет медленно, мучительно медленно поворачиваться вниз.

Он ждал визга петель. Он ждал рычания. Он ждал конца.

Но вместо этого раздался звук, который был страшнее любого рычания, потому что он был обманчиво, чудовищно нормальным.

Тихий, осторожный стук костяшкой пальца по дереву.

— Сэмми? — голос был приглушенным, мягким. Голос мамы.

Но для Сэма, находящегося в эпицентре химического шторма страха, это не принесло облегчения. Наоборот. Это было изощренное коварство. Монстры научились имитировать голоса. Они научились звать его по имени, используя интонации любви, чтобы выманить из укрытия.

Он не ответил. Он не мог. Язык присох к небу, челюсти свело судорогой. Он лежал, парализованный ужасом, глядя на дверь, которая отделяла его хрупкий мирок от бесконечного, голодного коридора, и молился всем богам физики и комиксов, чтобы замок выдержал.

Подглава II: Гражданские и Военные

Матрас прогнулся.

Для Элизабет Миллер это было простое движение — она присела на край кровати сына. Для Сэма это было тектоническим сдвигом. Его тщательно выверенная топография обороны, где каждая складка одеяла имела тактическое значение, была нарушена. Гравитация сместилась, скатывая его маленькое, напряженное тело в сторону источника тепла.

В сторону Мамы.

Она пахла невыносимо. Это был не запах опасности, нет. Это был агрессивный, удушающий аромат кондиционера для белья «Альпийская свежесть» и чего-то сладкого, ванильного, возможно, остатков вечернего печенья. Этот запах ворвался в спертую, наэлектризованную атмосферу бункера Сэма, как чужеродный газ. Он был запахом мира, где самой большой проблемой была двойка по математике или сбитая коленка.

Этот запах лгал. Он обещал безопасность там, где её не было.

— Сэмми... — её голос был мягким, обволакивающим, как теплый плед.

— Ты почему не спишь?

Её рука, теплая и сухая, нашла его ладонь под одеялом. Сэм не отдернул руку, но и не сжал её пальцы в ответ. Его ладонь была ледяной, влажной от пота, жесткой от напряжения. Контраст был пугающим: живая плоть против камня.

Он смотрел на неё снизу вверх, из своего шерстяного окопа. В желтом свете коридора её лицо казалось иконой спокойствия. Она не видела, как тени за её спиной, потревоженные светом, сплетаются в новые, гротескные узоры. Она не видела, что тень от её головы на стене напоминает не женский профиль, а шлем палача.

— Гроза скоро пройдет, милый, — прошептала она, свободной рукой поправляя одеяло у него на груди.

Она подтыкала края. Она думала, что делает ему уютно. На самом деле она замуровывала его. Она разрушала вентиляционные ходы, блокировала пути экстренного отхода, сминала сигнальные нити. Каждое её заботливое движение было актом саботажа.

— Это просто гром, — продолжала она, улыбаясь той самой улыбкой, которая должна была разгонять тучи.

— Небеса просто... ворчат. Как папа, когда голоден.

Сэм молчал.

Слова застряли у него в горле, как осколки стекла. Что он мог ей сказать?

«Мама, гром — это не ворчание. Гром — это артиллерийская подготовка. Это шумовая завеса. Пока небо кричит, Они подходят ближе, потому что ты не слышишь скрипа половиц. Ты думаешь, что дождь стучит в окно? Нет, это Они проверяют прочность стекла когтями».

Но он не мог этого сказать. Если он произнесет это вслух, если он облечет свои страхи в слова перед ней, он сделает их реальными и для неё тоже. Сейчас она была защищена своим неведением. Её слепота была её щитом. Если он расскажет ей про Мистера Флаффа, про шепот в вентиляции, про Шум... Они придут и за ней.

А у неё нет плаща. У неё нет фонарика. Она мягкая. Она уязвимая.

Поэтому Сэм выбрал единственную доступную ему тактику защиты близких: молчание.

Он смотрел на её шею — тонкую, открытую, беззащитную в вырезе халата. Там билась жилка. Тум-тум. Жизнь. Хрупкая, теплая жизнь в эпицентре зоны поражения.

— Ты такой бледный, — Элизабет нахмурилась, касаясь тыльной стороной ладони его щеки.

— И холодный. Может, принести тебе горячего молока?

Сэм едва заметно мотнул головой. Молоко усыпит его. Сон — это смерть.

— Ну хорошо, — она вздохнула, принимая его молчание за детскую обиду или усталость.

— Попробуй закрыть глазки. Я оставлю дверь открытой, как ты просил. Свет из коридора будет тебя охранять.

«Свет не охраняет, мама. Свет создает тени. Чем ярче свет, тем гуще тьма за шкафом».

Она наклонилась и поцеловала его в лоб. Поцелуй был легким, невесомым. Это была печать любви, которая, увы, не имела никакой магической силы против законов Эреба.

Элизабет встала. Матрас снова пружинисто выпрямился, возвращая Сэма в исходное положение одиночества.

— Спи, мой хороший. Мы рядом.

Она направилась к двери, унося с собой запах ванили и иллюзию покоя. Сэм смотрел ей в спину, чувствуя, как внутри разрастается черная дыра отчаяния. Она уходила в свой мир, в мир мягких подушек и спокойных снов, оставляя его одного на посту.

Её слова «Мы рядом» эхом отразились от стен. Это была ложь. Самая сладкая и самая горькая ложь на свете. Между её спальней и его комнатой было всего пять метров коридора,

но этой ночью это расстояние было равносильно расстоянию между галактиками.

Она перешагнула порог. Свет сузился. Щелчок замка не прозвучал — дверь осталась приоткрытой на два пальца.

Полоска света упала на пол, разрезая комнату. Но теперь, когда мама ушла, этот свет казался не спасательным кругом, а прожектором в тюремном дворе. Он не давал тепла. Он лишь подчеркивал, насколько глубока тьма вокруг.

Сэм остался один. И теперь, после краткого визита «нормальности», возвращение в кошмар ощущалось в тысячу раз острее.

Элизабет уже сделала шаг к двери, собираясь покинуть зону боевых действий, которую она по наивности считала детской спальней, но вдруг остановилась. Её тапочек, мягкий и пушистый, задел что-то на полу с сухим, шелестящим звуком.

Сэм вздрогнул. Это был звук сработавшей ловушки. Но не той, что калечит тело, а той, что обнажает душу.

Мама опустила взгляд. В полосе желтого света, льющегося из коридора, лежал журнал.

Глянцевая обложка, местами потертая до белизны, отразила электрический блик.

— О, — выдохнула она с мягкой улыбкой, наклоняясь.

Её пальцы, пахнущие кремом для рук, коснулись священного писания. Она подняла комикс с пола так небрежно, словно это был фантик от конфеты.

«Приключения Пижама Мена. Выпуск 42: Лабиринт Кривых Зеркал».

Для Элизабет Миллер это был просто пестрый журнал за три доллара девяносто девять центов, который она купила в супермаркете на кассе, чтобы Сэм не скучал в машине. Она видела на обложке смешного человечка в красном плаще, который с комичной решимостью грозил пальцем нарисованному привидению. Она видела яркие краски — циан, мадженту, желтый. Она видела детство.

Сэм, наблюдая за этим из своего шерстяного укрытия, видел совсем другое.

Он видел тактическую карту.

Этот конкретный выпуск был не просто чтивом. Это был полевой устав. Страница 14 содержала схему уклонения от зеркальных двойников. На странице 22 была инструкция по калибровке фонарика для рассеивания тумана. Уголки страниц были загнуты — закладки на критически важных протоколах. На полях, прямо поверх «пузырей» с диалогами, карандашом Сэма были начертаны пометки: «Не работает против синих теней» и

«Проверить батарейки».

Мама пролистала пару страниц. Бумага зашуршала громко, почти непристойно в тишине комнаты.

— Ты все еще читаешь их? — спросила она. В её голосе звучала смесь умиления и легкой, едва уловимой грусти по тому, как быстро растут дети.

— Мой маленький герой.

Она улыбнулась.

Эта улыбка ударила Сэма сильнее, чем любой монстр из шкафа. Это была улыбка снисхождения. Улыбка, которая превращала его войну в игру. Она смотрела на чертежи выживания и видела «милые картинки». Она смотрела на инструкции по спасению рассудка и видела «хобби».

Между ними разверзлась пропасть шириной в поколение. Пропасть между миром, где страх лечится поцелуем в лоб, и миром, где страх — это физическая величина, имеющая плотность и вес.

Сэм хотел закричать:

«Не трогай! Это не игрушка! Это заминировано! Там написано, как убить Шума!»

Но он промолчал. Он лишь сильнее вжался в подушку, чувствуя себя бесконечно старым и бесконечно одиноким. Она держала в руках ключ к его спасению, но не знала языка, на котором он написан. Для неё это был Розеттский камень, который она использовала как подставку под кофе.

— Не разбрасывай их на полу, Сэмми, — сказала она мягко, закрывая журнал.

Она захлопнула его. Скрыла спасительные схемы. И положила комикс на тумбочку.

Не туда.

Она положила его поверх будильника, перекрыв циферблат. Она нарушила геометрию стола. Теперь, если Сэму понадобится схватить журнал в темноте, его рука наткнется на гладкую обложку под неправильным углом. Секундная заминка. Смертельная заминка.

— Спокойной ночи, герой, — прошептала она, выпрямляясь.

Она не знала, что только что разоружила его. Она думала, что навела порядок.

Сэм смотрел на комикс, лежащий теперь на тумбочке как чужеродный объект, оскверненный прикосновением «нормальности». Артефакт потерял свою силу. Магия была разрушена скепсисом взрослого взгляда.

Теперь это была просто бумага. А он был просто мальчиком в пижаме. И это было самое страшное.

— Оставь дверь... — Сэм сглотнул, чувствуя, как слова царапают пересохшее горло. Ему нужно было быть точным. Магия безопасности требовала математической строгости.

— Приоткрытой. Ровно на два пальца.

Он поднял руку из-под одеяла, демонстрируя «викторию» — указательный и средний пальцы, плотно прижатые друг к другу. Это был не жест мира. Это был калибр.

Если щель будет уже, света не хватит, чтобы создать «Лазерный Барьер» — тонкую полосу фотонов, через которую, по расчетам Сэма, теневые сущности не могли пройти, не получив ожогов. Если щель будет шире — свет размоется, потеряет концентрацию, и Они проскользнут по краям, используя полутени как камуфляж.

Два пальца. Идеальный баланс.

Элизабет улыбнулась, не разжимая губ. В её глазах читалась бесконечная, удушающая нежность, смешанная с легкой усталостью. Она видела перед собой ребенка, который капризничает. Сэм видел перед собой гражданского, которому он только что передал коды запуска ядерных ракет, надеясь, что тот не перепутает кнопки.

— Хорошо, милый. Ровно на два пальца, — она наклонилась ниже.

Её губы коснулись его лба. Поцелуй был теплым, но для Сэма он ощущался как прощальная печать. Так целуют солдат перед отправкой на фронт, с которого не возвращаются.

— Сладких снов, Сэмми.

Фраза повисла в воздухе, тяжелая и абсурдная, как свинцовый шар.

Сладких снов.

Сэм едва сдержал истерический смешок. Это звучало как изощренное издевательство. Сны были вражеской территорией. Сны были тем местом, где физика ломалась, где у него не было фонарика, где он был голым и беззащитным перед лицом первобытного хаоса.

Пожелать ему сладких снов было все равно, что пожелать пловцу «приятного погружения» в бассейн с акулами.

— Угу, — выдавил он.

Мама выпрямилась. Тепло её тела начало отступать, втягиваясь обратно в её безопасную оболочку из махрового халата. Она развернулась и пошла к выходу.

Каждый её шаг отдалял «нормальность». Сэм следил за ней, не моргая. Она подошла к двери. Её рука легла на ручку.

— Спокойной ночи.

Она вышла.

Дверь начала движение. Полоса света на полу, широкая и уверенная, стала сужаться. Она превращалась из дороги в тропинку, из тропинки — в нить, из нити — в лезвие.

Сэм задержал дыхание. «Не захлопни. Не открой слишком широко. Два пальца. Пожалуйста, два пальца».

Дверь замерла.

Щелчка замка не последовало. Механизм остановился именно там, где нужно. Узкий, кинжально-острый луч света из коридора прорезал комнату, упершись в противоположную стену, прямо рядом со шкафом. Барьер был установлен.

Но вместе с уходом мамы ушли и звуки дома.

Тишина навалилась мгновенно. Это была не та спокойная тишина библиотеки. Это была вакуумная тишина. Воздух в комнате словно загустел. Он стал плотным, вязким, как остывающий кисель. Сэм почувствовал, как заложило уши, словно он резко опустился на дно Марианской впадины. Давление на барабанные перепонки было почти физическим.

В этой густой субстанции звуки не распространялись — они тонули. Стук дождя за окном стал глухим, далеким, словно кто-то накрыл дом гигантской подушкой.

Сэм был один. И теперь, когда «гражданские» были эвакуированы, перемирие закончилось.

Он чувствовал, как пространство за его спиной, там, где была стена, начинает вибрировать. Тени в углах, которые притворялись смирными в присутствии мамы, снова начали наливаться объемом.

Нужно было действовать. Промедление означало смерть.

Сэм резко, рывком, выпростал руку из-под одеяла. Холодный воздух обжег кожу. Он нащупал кнопку на стене у изголовья.

Щелк.

Ночник в форме желтой луны вспыхнул.

Свет был слабым, болезненным, цвета старой бумаги. Он не мог разогнать тьму, он мог лишь обозначить границы своего влияния. Но этого было достаточно, чтобы увидеть тумбочку.

Там, поверх предательски тикающего будильника, лежал комикс.

«Приключения Пижама Мена. Выпуск 42».

Сэм схватил журнал. Его пальцы дрожали, сминая глянцевую бумагу. Он поднес его к лицу, как щит.

На обложке, в динамичной позе, стоял Герой. Красный плащ развевался на несуществующем ветру. Синяя маска скрывала лицо, оставляя видимым лишь волевой подбородок. В руке он сжимал «Иллюминатор» — оружие, способное превращать страх в пыль. Перед ним, скорчившись в агонии, отступал Теневой Гигант.

Сэм впился взглядом в рисунок. Ему нужно было вдохновение. Ему нужно было напоминание, что победа возможна.

— Ты ведь не боишься? — прошептал Сэм, обращаясь к нарисованной фигурке.

— Тебе легко. Ты нарисован. Тебя нельзя съесть.

И тут это случилось.

Возможно, это была игра усталого разума. Возможно, блик от ночника неудачно упал на глянцевую поверхность. А возможно, в эту ночь, когда границы миров истончились до толщины папиросной бумаги, законы реальности дали сбой.

Сэм увидел, как чернильные точки — те самые типографские растры, из которых состояло лицо героя — пришли в движение.

Лицо Пижама Мена, застывшее в вечном героическом крике, на долю секунды смягчилось. Левый глаз, скрытый под маской, дрогнул. Веко опустилось и поднялось.

Он подмигнул.

Это был не дружеский подмигивание приятеля. Это был сигнал. Короткий, четкий, военный сигнал. «Прием. Связь установлена. Ты не один, кадет. Начинай операцию».

Сердце Сэма пропустило удар, а затем забилось с новой, яростной силой. Страх никуда не делся, но теперь к нему примешалось что-то еще. Адреналин. Решимость.

Рисунок снова стал неподвижным, но послание было получено.

Сэм медленно опустил журнал. Его взгляд упал на красный плащ, висящий на спинке стула. Ткань в свете ночника казалась почти черной, как запекшаяся кровь.

— Понял, — прошептал Сэм в густую тишину комнаты.

Он отбросил одеяло. Больше никаких укрытий. Пришло время надеть униформу.

Подглава III: Мобилизация

Взгляд Сэма скользнул ниже, туда, где подмигнувший Герой оставил свое послание.

Это был классический «пузырь» с текстом — зубчатый, агрессивный, словно взрыв на бумаге. Буквы внутри были напечатаны жирным, бескомпромиссным шрифтом, который, казалось, вибрировал даже в тусклом свете ночника. Сэм читал этот выпуск десяток раз. Он знал диалоги наизусть. Но сегодня, в эту ночь, когда мир за окном сошел с ума, а мир внутри комнаты превратился в минное поле, знакомые слова обрели новый, пугающий смысл.

«ТЕМНОТА СИЛЬНА ЛИШЬ ТОГДА, КОГДА ТЫ ПРЯЧЕШЬСЯ».

Сэм замер.

Фраза ударила его в солнечное сплетение сильнее, чем физический кулак. Раньше это был просто пафосный лозунг супергероя. Красивая строчка, чтобы заполнить паузу перед финальной битвой.

Сейчас это было обвинение.

Сэм медленно опустил журнал на колени. Его взгляд расфокусировался, скользя по баррикадам из подушек, по шерстяному куполу одеяла, по сложной системе сигнальных нитей.

Всё это время он думал, что строит крепость. Он думал, что защищается.

«Когда ты прячешься».

Внезапное, ледяное озарение пронзило его мозг, выжигая остатки сонной одури. Он не защищался. Он подыгрывал.

Каждая подушка, которой он отгораживался от двери, была признанием силы Врага. Каждая минута, проведенная под одеялом с зажатым ртом, была актом капитуляции.

Прячась, он признавал: «Да, вы сильнее. Да, я добыча. Я просто пытаюсь оттянуть момент, когда вы меня найдете».

Темнота питалась не его плотью. Она питалась его пассивностью. Его желание стать невидимым делало монстров реальными. Пока он лежал здесь, свернувшись в позе эмбриона, он сам, своей собственной волей, накачивал тени в углах силой, давал им форму, давал им зубы.

Он был не стражем. Он был кормушкой.

— Я сам их кормлю, — прошептал Сэм. Его голос дрогнул, но в этом дрожании больше не было истерики. В нем звучало отвращение. Отвращение к самому себе, к своей слабости, к этому душному, пахнущему потом убежищу.

Тишина в комнате изменилась. Она перестала давить. Она замерла в ожидании. Словно невидимые зрители на трибунах амфитеатра подались вперед, поняв, что сценарий пьесы только что был переписан.

Сэм посмотрел на свои руки.

Они все еще сжимали журнал. Тонкие, детские запястья. Бледная кожа. Но внутри, под этой хрупкой оболочкой, что-то щелкнуло. Механизм, заржавевший от страха, пришел в движение. Шестеренки воли, смазанные адреналином, начали вращаться.

Он начал сжимать кулаки.

Медленно. Осознанно.

Глянцевая бумага комикса жалобно захрустела, сминаясь, превращаясь в изуродованный комок. Но Сэм не остановился. Он сжимал пальцы все сильнее, вкладывая в это движение всю свою злость, всю обиду на несправедливость мира, где детям приходится воевать с тенями, пока взрослые спят.

Кровь отхлынула от кистей.

Костяшки пальцев побелели. Они проступили сквозь натянутую кожу острыми, твердыми буграми, похожими на маленькие камни. Белые точки на фоне посиневших от напряжения рук.

Это была физическая боль — ногти впивались в ладони, суставы ныли от перенапряжения. Но эта боль была отрезвляющей. Она была якорем. Она говорила: «Ты здесь. Ты реален. Ты материален. А они — нет».

Сэм поднял глаза от своих рук. Теперь он смотрел не на дверь. Не на шкаф. Он смотрел сквозь стены.

Страх никуда не делся. Он все еще сидел в животе, холодный и скользкий. Но теперь Сэм не тонул в нем. Он оседлал его. Он превратил страх в топливо.

— Хватит, — произнес он.

Это было не громко. Это было твердо. Как звук затвора.

Он разжал пальцы. Изувеченный комикс упал на одеяло. Сэмюэль Миллер, мальчик, который боялся грозы, исчез. На его месте, в тусклом свете желтой луны, рождался кто-то другой.

Тот, кто не прячется.

Решение было принято не головой. Оно родилось где-то в глубине спинного мозга, там, где живут инстинкты хищника, а не жертвы.

Сэм схватил край шерстяного одеяла — своего верного щита, своего мягкого бункера, который хранил его тепло последние три часа. Пальцы сжались в кулак.

Рывок.

Движение было резким, почти агрессивным. Одеяло взметнулось в воздух тяжелой темной птицей и опало на пол бесформенной кучей. Сэм остался сидеть на матрасе, открытый всем ветрам и взглядам комнаты.

Холод набросился на него мгновенно. Воздух в комнате, лишенный тепла его дыхания, оказался ледяным. Он кусал кожу сквозь тонкую ткань пижамы, заставляя волоски на руках встать дыбом. Но Сэм не съежился. Наоборот, он расправил плечи. Этот холод был отрезвляющим. Он был реальным. Он выжигал остатки сонной одури и липкого, парализующего ужаса.

Сэм спустил ноги с кровати.

Касание пола было подобно удару током. Паркет, остывший за ночь, обжег ступни ледяным огнем. Ощущение твердой, жесткой поверхности под ногами дало ему то, чего так не хватало в зыбком мире подушек — опору.

Он встал.

Колени дрожали. Не от страха — от перенапряжения мышц, готовых к бегству или драке. Сэм сделал шаг. Потом второй. Он шел через центр комнаты, игнорируя натянутые нити сигнализации. Теперь они были бесполезны. Зачем нужны колокольчики, если ты сам идешь навстречу врагу?

Он подошел к ростовому зеркалу, висящему на дверце шкафа-купе.

В тусклом, болезненно-желтом свете ночника отражение казалось призрачным. Из зазеркалья на него смотрело существо, вызывающее жалость.

Маленький мальчик. Слишком худой. Слишком бледный. Взъерошенные бирюзовые волосы торчали во все стороны, делая его похожим на испуганного птенца. Под глазами залегли глубокие тени.

Но самым унизительным была одежда.

Пижама. Светло-голубая фланель. А по ней, бесконечными рядами, плыли маленькие, улыбающиеся кораблики с красными парусами.

Сэм смотрел на эти кораблики, и волна горячего стыда залила его лицо. Это была одежда жертвы. Одежда ребенка, которого укладывают спать с поцелуем и сказкой. В такой одежде не сражаются с Теневыми Гигантами. В такой одежде умирают во сне, тихо и безропотно.

— Жалкий, — прошептал он своему отражению.

Отражение беззвучно шевельнуло губами в ответ.

Сэм приблизил лицо к стеклу, почти касаясь его носом. Его дыхание оставило на холодной поверхности туманное пятно, на секунду скрывшее испуганные глаза.

Он вспомнил слова из комикса. «Темнота сильна лишь тогда, когда ты прячешься».

Он вспомнил взгляд Мистера Флаффа. Взгляд хищника, смотрящего на кусок мяса.

Внутри Сэма что-то перевернулось. Щелкнул последний тумблер. Страх, который годами был его тюремщиком, вдруг трансформировался. Он сжался, уплотнился и превратился в холодную, звенящую ярость.

— Хватит, — произнес он.

Голос прозвучал глухо, но твердо. Это был не голос мальчика, просящего воды. Это был голос командира, объявляющего военное положение.

Сэм смотрел прямо в свои расширенные зрачки, буравя взглядом собственную душу.

— Я не еда, — отчеканил он.

— Слышите? Я. Не. Еда.

Он говорил не с собой. Он говорил с комнатой. С тенями, которые замерли в углах. С существом, которое, возможно, прижалось ухом к обратной стороне зеркала. С Шумом, который ждал своего часа.

Он отказывался быть пунктом в их меню. Он отказывался быть батарейкой для их существования.

Сэм резко отстранился от зеркала. Его рука скользнула по груди, срывая верхнюю пуговицу пижамы. Пластик отлетел и дзынькнул о пол. Ему нужно было переодеться. Ему нужна была броня.

Взгляд Сэма стал жестким, колючим. Он больше не сканировал пространство в поисках угроз. Он искал цели.

— Нужно действовать, — выдохнул он в темноту.

Это была не просто фраза. Это был приказ самому себе. Протокол «Полночь» был официально активирован. Время дипломатии закончилось.

Сэм подошел к письменному столу. В обычном мире это была поверхность для мучений над дробями и чистописанием, заваленная учебниками и огрызками карандашей. Но в свете желтой луны, в час, когда реальность истончилась до прозрачной пленки, стол превратился в оружейную.

Он выдвинул верхний ящик. Ролики механизма глухо пророкотали, словно отодвигалась каменная плита гробницы.

Внутри, погребенная под слоем старых тетрадей по природоведению и сломанных линеек, лежала Она.

Объект №1. Маска.

Сэм медленно, с благоговением археолога, извлекающего древнюю реликвию, достал её. На первый взгляд — для непосвященного взгляда мамы или учителя — это был просто кусок старой фиолетовой футболки, грубо обрезанный ножницами, с неровными дырками для глаз, обшитыми красной ниткой. Швы были кривыми, сделанными неумелой детской рукой.

Но Сэм знал правду. Это был не хлопок. Это был композитный материал, сотканный из чистой решимости.

Он поднес ткань к лицу. Она пахла грифелем, ластиком и пылью — запахом школьной скуки, который маскировал её истинную силу. Сэм сделал глубокий вдох и натянул маску на голову.

Мир мгновенно дернулся и перестроился.

Как только ткань коснулась кожи, закрывая лоб, щеки и нос, периферийное зрение исчезло. Поле обзора сузилось до двух круглых туннелей. Лишние детали — разбросанные носки, плакаты на стенах, царапины на полу — растворились в неважном, сером шуме.

Цвета стали приглушенными, словно кто-то выкрутил насыщенность на старом телевизоре. Желтый свет ночника перестал быть болезненным, он стал тактическим янтарным. Тени в углах перестали быть пугающими пятнами; теперь это были просто зоны с низкой видимостью, требующие зачистки.

Маска отсекла лишнее. Она отсекла Сэмюэля Миллера — мальчика, который боялся грозы и двоек. Под маской не было лица. А если нет лица, нет и страха.

— Личность стерта, — констатировал он. Голос из-под ткани звучал глуше, ниже.

— Инициализация Анонимного Героя.

Он повернулся к стулу.

Там, перекинутое через спинку, висело красное одеяло. В обычном состоянии — мягкий флис, купленный на распродаже. Сейчас — свернутый штандарт, ожидающий знаменосца.

Объект №2. Плащ.

Сэм схватил ткань обеими руками. Она была теплой, сохранившей память его тела, но теперь это тепло казалось жаром кузнечного горна. Он резким движением вскинул одеяло, и оно взметнулось в воздух с тяжелым, плотным хлопком, словно парус, поймавший штормовой ветер.

Ткань опустилась на плечи.

Сэм перехватил два угла у горла. Пальцы работали быстро, вязали двойной узел — тот самый, который не развяжется, даже если тебя схватит за плащ ураган.

В тот момент, когда узел затянулся, законы гравитации в комнате изменились.

Флис исчез. На плечи легла тяжесть. Это была не тяжесть мокрой шерсти, а благородная, давящая тяжесть кольчуги и ответственности. Сэм почувствовал, как его позвоночник выпрямляется под этим весом, как ноги врастают в пол. Плащ обнял его, создавая за спиной непробиваемый тыл.

Он сделал шаг. Ткань зашуршала. Не мягко, по-домашнему, а сухо и жестко. Ш-ш-шух. Звук кожистых крыльев летучей мыши, разворачивающейся для полета.

Сэм бросил взгляд на стену справа.

Там, в косом луче света, падающем из коридора, родилась Тень. Это была не тень маленького мальчика с торчащими вихрами. Это была тень исполина. Острые уши маски (образованные узлами ткани) торчали вверх, как рога демона-хранителя. Плащ ниспадал широкими, ломаными линиями, превращая худую фигурку в монолит.

Тень на стене не дрожала. Она была готова убивать монстров.

Оставалось последнее. Оружие.

Сэм подошел к тумбочке, где стоял его школьный ланчбокс. Металлическая коробка, помятая в школьных драках, с изображением команды супергероев, чьи лица давно стерлись до чистого металла.

Объект №3. Арсенал.

Сэм положил ладонь на холодную крышку. Металл холодил кожу, напоминая рукоять пистолета.

Он отщелкнул застежки. Крышка поднялась.

Внутри, в специальном отсеке, лежало Яблоко. Красное, твердое, налитое соком. Для мамы это был витамин. Для Сэма это был метательный снаряд класса «Земля-Голова». Тяжелое, идеально сбалансированное, способное оглушить мелкого беса или отвлечь крупного хищника.

Рядом, в фольге, лежало овсяное печенье. Сухой паек. Спрессованные калории для восстановления сил в глубоком рейде, где нет ни кухонь, ни микроволновок.

Сэм проверил целостность оболочки яблока. Никаких вмятин. Аэродинамика в норме.

Он захлопнул крышку.

Звук был коротким, сухим и металлическим.

КЛАЦ.

Это не был звук закрывающейся коробки с завтраком. Это был звук передергиваемого затвора помпового дробовика. Звук, который ставит точку в переговорах и начинает войну.

Сэм подхватил ланчбокс за ручку. Тяжесть арсенала приятно оттянула руку.

Он стоял посреди комнаты. В маске, отсекающей страх. В плаще, дарующем неуязвимость. С оружием в руке.

Гроза за окном громыхнула снова, но теперь этот звук был не угрозой. Это был салют.

Сэмюэль Миллер исчез. В центре комнаты, в эпицентре сгущающейся тьмы, стоял Пижама

Сэм.

И он был готов войти в шкаф.

Подглава IV: Оружие Света

Оставался последний элемент. Сердце системы.

Сэм опустил взгляд на пол. Туда, где заканчивался паркет и начиналась черная, зияющая бездна подкроватного пространства.

В мире взрослых это было место для хранения коробок с зимней обувью и старых журналов. В мире Сэма это была «Зона Ноль». Эпицентр энтропии. Место, где законы физики сворачивались в трубочку, а пыль обретала разум.

Именно там, в самой гуще серого войлока, лежал Фонарик.

Сэм опустился на колени. Жесткие доски пола впились в коленные чашечки, но он не поморщился. Рыцари преклоняют колена перед битвой.

Он лег на живот, прижавшись щекой к прохладному дереву. Маска слегка съехала, и ему пришлось поправить её плечом, чтобы сохранить тактический обзор. Он заглянул под кровать.

Там царил абсолютный мрак. Густой, пахнущий старой шерстью и сухими насекомыми. Где-то в глубине, у самого плинтуса, что-то слабо блеснуло — хромированный ободок отразил случайный луч уличного фонаря.

Цель обнаружена. Дистанция — вытянутая рука. Уровень угрозы — критический.

Сэм глубоко вдохнул, наполняя легкие воздухом, который казался слишком разряженным, и протянул правую руку вперед.

Его пальцы пересекли невидимую границу. Температура резко упала. Воздух под кроватью был стоячим, мертвым. Рука Сэма двигалась сквозь слои пыли, которые на ощупь напоминали паутину или седые волосы старух.

Шурх.

Он коснулся чего-то мягкого.

Сэм замер. Сердце ударилось о ребра, как птица в клетке.

Это был просто комок пыли. Должен был быть комок пыли. Но нервные окончания на кончиках пальцев передали в мозг другой сигнал. Текстура была влажной. И теплой.

Оно пульсировало.

Сэм почувствовал, как по его предплечью, там, где рукава пижамы задрались, пробежал сквозняк, похожий на чье-то дыхание. Что-то длинное и невесомое, как ус гигантского сома, скользнуло по его запястью.

«Не одергивай руку. Если дернешься — оно укусит. Хищники реагируют на резкие движения».

Сэм стиснул зубы так, что челюсть свело судорогой. Он заставил свою руку двигаться дальше, сквозь этот мерзкий, живой кисель тьмы. Его пальцы скрючились, ища спасительный холод пластика.

Вот он.

Твердый. Ребристый. Реальный.

Сэм схватил рукоять Фонарика мертвой хваткой. В ту же секунду то, что было рядом — мягкое и пульсирующее — дернулось в сторону, издав звук, похожий на лопающийся пузырь грязи.

— Моё! — выдохнул Сэм.

Он рванул руку назад, вырывая её из пасти подкроватного мира. Он откатился в центр комнаты, прижимая трофей к груди, ожидая, что следом за рукой потянется черная слизь или когтистая лапа.

Но под кроватью было тихо. Только потревоженная пыль медленно оседала, кружась в воздухе, как пепел после пожара.

Сэм сел, тяжело дыша. В его руке лежал он.

«Pajama Man Signature Edition Illuminator».

Тяжелый, красный, с прорезиненной рукояткой. Это была не дешевая китайская игрушка. Это был монолит. Его корпус был покрыт царапинами — шрамами от предыдущих кампаний.

Сэм провел большим пальцем по боку устройства. Там, грубо, острием циркуля, было выцарапано имя.

Л Ю С И.

Буквы были кривыми, глубокими. Сэм почувствовал укол в сердце — острую, сладкую боль потери. Люси не была собакой или кошкой. Люси была его первой ночной лампой, которую разбил папа, споткнувшись в темноте год назад. Она погибла, защищая его сон. Теперь её имя жило на новом оружии. Это было напоминание: свет хрупок, но память о свете вечна.

— Проверка систем, — прошептал Сэм.

Его палец лег на большую желтую кнопку.

Щелк.

Звук был сочным, механическим.

Луч света вырвался из линзы не как поток, а как твердое тело. Это был клинок. Белый, ослепительно чистый, сфокусированный луч прорезал полумрак комнаты, ударив в потолок.

Пылинки, попавшие в этот столб света, вспыхнули, как микроскопические звезды. Они больше не были грязью. Они были алмазной крошкой, танцующей в силовом поле.

Сэм повел рукой. Луч послушно скользнул по стене, и тень от шкафа в ужасе отшатнулась, сжавшись до размеров плинтуса.

Это был Экскалибур. Это был джедайский меч. Это была единственная вещь во Вселенной, способная нанести Темноте физический урон. Пока в его руке горел этот огонь, Сэм был неприкасаем.

Он выключил свет. Экономия энергии. Батарейки — это жизнь.

Сэм встал.

Теперь он был в сборе.

Он стоял в центре комнаты, прямо под люстрой, которая не горела.

На его лице была Маска, превращающая испуганные глаза в белые, пустые прорези правосудия.

На его плечах лежал Плащ, тяжелый и величественный, ниспадающий до самого пола красным водопадом.

В левой руке он сжимал Ланчбокс — сундук с припасами и боеприпасами.

В правой руке, опущенной вдоль тела, покоился Фонарик — дремлющий вулкан света.

Снаружи, за тонким стеклом окна, мир разрывался на части. Гром ударил так близко, что стекла задребезжали в рамах. Вспышка молнии залила комнату сине-белым огнем.

Раньше Сэмюэль Миллер залез бы под кровать.

Но Пижама Сэм даже не моргнул.

Он стоял, широко расставив ноги, глядя на бушующее небо. В этой вспышке молнии его отражение в зеркале шкафа на секунду стало чудовищным. Он выглядел нелепо для любого взрослого — маленький мальчик в обносках, с коробкой для завтраков. Но для монстров, живущих в тенях, он выглядел как Ангел Смерти.

Маленький рыцарь в мягких доспехах.

— Я иду, — сказал он. И гром за окном проворчал что-то в ответ, но в этот раз это звучало не как угроза, а как уважительный салют равного равному.

Сэм повернулся к шкафу. Дверь была приоткрыта. Тьма внутри ждала.

Он сделал шаг вперед.

Подглава V: Точка невозврата

Сэм сделал поворот на каблуках.

Это было движение не школьника, которого вызвали к доске, а часового, услышавшего хруст ветки в темноте. Тяжелая ткань красного плаща описала в воздухе широкую дугу, хлестнув по воздуху с сухим, хищным звуком ф-ф-фух, и тяжело опала, укрыв его спину непроницаемым щитом.

Перед ним возвышался Шкаф.

Днем это был стандартный предмет мебели из ДСП, купленный в IKEA, с белыми ламинированными дверцами и скучными металлическими ручками. Но сейчас, в час Волка, когда реальность текла и плавилась, как воск, Шкаф сбросил свою маскировку.

Это был Монолит. Это был Саркофаг. Это были Врата.

Сэм сделал шаг вперед. Паркет под ногами не скрипнул — он словно понимал важность момента.

Дверцы шкафа, оставленные приоткрытыми ровно на два пальца, больше не были просто деревянными панелями. Они вибрировали.

Это была не та вибрация, которую можно увидеть глазом. Это был низкочастотный гул, инфразвук, рождающийся в недрах тектонических плит другого измерения. Сэм почувствовал этот гул не ушами, а зубами и костями черепа. Он пробирал до самого позвоночника, заставляя диафрагму мелко дрожать.

М-м-м-м-м...

Звук напоминал мурлыканье гигантского кота, размером с дом, который лежит там, в темноте, и ждет, когда мышь подойдет достаточно близко.

Сэм подошел вплотную. Теперь его лицо отделяло от черной щели всего полметра.

Воздух здесь был другим.

Запах «Альпийской свежести» и маминых духов умер, не долетев до этой зоны. Из щели, как из вентиляционной шахты заброшенного метро, тянуло сквозняком.

Сэм втянул носом воздух и тут же поморщился под маской.

Это был запах Озона — резкий, металлический, электрический запах, который остается после удара молнии в сухую землю. И к нему примешивался другой аромат — сладковатый, пыльный, тленный. Запах Старой Бумаги. Запах тысяч книг, которые никто не открывал столетиями. Запах забытых историй и истлевших дневников.

Это не был запах одежды. Шерстяные свитера и джинсы не пахнут грозой и библиотекой.

Это был запах Эреба. Запах мира, где физика подчиняется метафорам, а тени имеют вес.

— Я знаю, что вы там, — прошептал Сэм.

Вибрация усилилась. Дверцы шкафа едва заметно дрогнули, словно что-то огромное толкнулось в них изнутри, проверяя прочность запоров. Щель на мгновение расширилась, и из нее вырвался клуб холодного пара, лизнувший лицо Сэма.

Страх, холодный и скользкий, попытался подняться из живота к горлу, чтобы задушить голос, чтобы заставить колени подогнуться. Но Сэм задавил его. Он использовал тяжесть плаща как якорь. Он использовал жесткость маски как каркас для своего лица.

Он медленно поднял правую руку.

Фонарик «Иллюминатор» лег в ладонь как влитой. Большой палец лег на кнопку включения, но не нажал её. Пока нет.

Сэм направил темную линзу прямо в черную пасть щели. Туда, где густая, живая тьма клубилась, как нефть.

Ему нужно было произнести Формулу. Слова имеют силу. В мире магии и страхов декларация намерений — это первое заклинание.

Он набрал в легкие воздух, пропитанный озоном чужого мира.

— Я не боюсь темноты, — произнес он.

Голос предательски дрогнул на слове «боюсь». Это был ломкий, высокий фальцет десятилетнего мальчика, чей голос только начинает мутировать. В этом звуке была вся хрупкость его возраста, вся его уязвимость.

Но Сэм не остановился. Он сглотнул, сжал челюсти так, что желваки заходили под маской, и продолжил. На этот раз — ниже, жестче, с металлом в тембре.

— Это темнота... — он сделал паузу, позволяя словам набрать вес, — ...должна бояться меня.

ЩЕЛК.

Палец вдавил кнопку.

Луч света, чистый, яростный, сконцентрированный в идеальный конус, вырвался из линзы и ударил в щель. Он врезался в темноту внутри шкафа, как таран.

На долю секунды Сэм увидел — или ему показалось, что увидел — как внутри, в глубине бесконечного коридора из висящих пальто, метнулось что-то огромное, фиолетовое и бесформенное, ослепленное внезапной атакой.

Вибрация прекратилась мгновенно. Гул оборвался. Шкаф замер, словно получив пощечину.

Сэмюэль Миллер остался в комнате.

Пижама Сэм шагнул вперед, хватаясь за ручку двери.

Война началась.

Один шаг.

Для человечества это было ничто. Для Сэмюэля Миллера это было пересечение Рубикона.

Его нога в полосатом носке опустилась на паркет. Старая дубовая доска, которая молчала годами, вдруг издала протяжный, мучительный стон. Скр-р-р-и-и-п. Это был не звук дерева. Это был звук рвущейся ткани реальности. Дом словно пытался предупредить его, схватить за лодыжку, удержать в безопасном мире скучных уроков и теплых завтраков.

Но Сэм не остановился. Инерция принятого решения толкала его вперед.

Он стоял перед Шкафом. Теперь, вблизи, этот предмет мебели казался циклопическим. Он упирался в потолок, нависая над мальчиком, как могильная плита. Белая ламинация дверец казалась костью, отполированной временем.

Щель между створками, пробитая лучом «Иллюминатора», дышала холодом.

Сэм медленно поднял левую руку. Ланчбокс оттягивал плечо, напоминая о тяжести миссии. Правая рука, сжимающая фонарик, оставалась внизу, готовая вскинуть оружие по первой команде рефлексов.

Его пальцы потянулись к ручке.

Это была простая латунная скоба, потертая, с пятнами окисления. Сколько раз он дергал её, доставая школьную форму? Тысячу раз. Но сейчас она выглядела иначе. Она не отражала свет. Она поглощала его.

Рука Сэма дрожала. Не от страха — от вибрации, исходящей от шкафа. Воздух вокруг его пальцев начал густеть, становясь наэлектризованным. Волоски на руке встали дыбом, пробиваясь сквозь ткань пижамы.

— Контакт, — выдохнул он.

Кончики пальцев коснулись металла.

ТРЕСК.

Это было не статическое электричество, которое бьет, когда гладишь кота. Это был разряд миниатюрной молнии.

Яркая, ядовито-фиолетовая искра, похожая на крошечную сверхновую, вспыхнула в точке соприкосновения кожи и латуни. Она с шипением обвила запястье Сэма, укусила его, оставив во рту привкус жженого сахара и озона.

Боль была резкой, отрезвляющей. Но Сэм не отдернул руку. Наоборот, он сжал ручку мертвой хваткой.

В ту же секунду комната за его спиной сошла с ума.

Законы оптики рухнули. Тени в углах — тень от стула, тень от кровати, тень от забытого на полу носка — вдруг ожили. Они перестали быть пассивными пятнами отсутствия света. Они обрели плотность. Они стали черной смолой.

Тени резко, рывком удлинились. Они метнулись по полу к центру комнаты, к ногам Сэма, как стая черных змей, атакующих добычу. Они тянулись к его пяткам, пытаясь схватить, утянуть назад, в безопасность, или, возможно, разорвать на части, не дав уйти.

Но они опоздали.

Сэм напряг мышцы предплечья. Он почувствовал холод металла, проникающий сквозь кожу прямо в кровь.

— Открывайся, — прорычал он.

Он повернул ручку.

Механизм замка, простой советский шпингалет, должен был издать мягкий щелчок. Но в эту ночь, в этом месте, звук был иным.

К-Л-А-Ц!

Звук был оглушительным, сухим и плоским, как выстрел пистолета в пустом бетонном бункере. Эхо ударилось о стены, заставив стекла в окнах задребезжать в унисон.

Это был звук сломанной печати.

Дверь поддалась. Она начала движение наружу, медленно, тяжело, словно петли были сделаны не из стали, а из застывшего времени.

Сэм ожидал увидеть вешалки. Он ожидал увидеть папины старые куртки, мамины платья в чехлах, коробки с обувью. Он ожидал увидеть заднюю стенку из оргалита.

Дверь распахнулась полностью.

И Сэмюэль Миллер перестал дышать.

Одежды не было. Стен не было. Пола не было.

За дверным проемом не было ничего, что могло бы существовать в архитектуре типового дома. Там бушевал Хаос.

Это был гигантский, вращающийся вихрь. Спираль из фиолетовых облаков, черного дыма и осколков света, вращающаяся с тошнотворной скоростью. Глубина этой воронки была бесконечной. Она уходила вниз, в недра земли, и вверх, в космос, одновременно.

Из центра вихря, из самого глаза бури, на Сэма смотрела Пустота. И эта Пустота была голодна.

Ветер ударил ему в лицо — не земной ветер, а ледяной шквал, пахнущий сырой землей, грибами и древним страхом. Плащ за спиной Сэма взметнулся, хлопая, как парус в ураган, пытаясь удержать своего хозяина.

Но Сэм уже не смотрел назад. В его очках-маске отражался круговорот иного мира.

Он стоял на краю обрыва, который сам же и открыл. И из глубины вихря, сквозь вой ветра, он услышал тихий, приглашающий шепот:

«Добро пожаловать домой, Сэм».

Мир комнаты — кровать, ночник, комиксы — начал бледнеть, растворяясь в серой дымке. Реальность отступала. Остался только мальчик и Бездна.

Экран медленно гаснет, поглощаемый фиолетовой тьмой, пока не остается лишь маленькая точка света от фонарика.

Затем гаснет и она.

КОНЕЦ ЭПИЗОДА.