Один вечер (гет)

“А мы вообще почему празднуем Рождество?”, — спрашиваю я у Бродяги. Он развалился на кровати с балдахином в своей комнате в доме моих родителей. Я перевернул уже три шкатулки в поисках подходящих запонок с черными камешками.

Провел руками по волосам, они рассыпались в стороны как буйная летняя трава. Посмотрел в зеркало, приподнял уголки губ. Ну что ж, одет соответствующе, а прическа — Мерлин с ним. Глаза красивые — тепло-карие. Ну полно, собой любоваться, я же не Малфой. Развернувшись подмигнул Сириусу и вышел из комнаты.

Аппарировал ко входу, ночь уже опустилась на Лондон. Завитки белесого пара расплывались, вырвавшись изо рта. Шею и щеки холодил ночной воздух. Зал для торжеств снаружи выглядит как галерея окон, с французской крышей. Морозная пустая улица была затянута тенями. Начавшийся было вдох прерываю на середине. Заледеневший туман, притворяющийся воздухом для дыхания, сковывает нос и легкие, так что дышу поверхностно. Пора идти, от ожидания вечер не станет ни легче, ни короче.

* * *

Зал для торжества в этом году был еще ярче и волшебнее украшен, хотя прошлогодний, казалось, невозможно было превзойти. Джеймс заходил в прошлый раз на первые десять минут, пожал руки друзьям семьи и вернулся домой. В прошлом году от него не ждали большего. Теперь же ситуация усложнялась, закручивались сюжеты, требовалось больше влияния, каждая семья и каждый волшебник были важны. Его роль сегодня была в том, чтобы смотреть, слушать и запоминать.

Шутки с Кингсли занимали его до крайности, но нужно было перемещаться дальше. Взгляд скользил по залу: головы, мантии, костюмы. Огни и свечи, звон бокалов, разговоры. Взгляд зацепился за каскад светлых волос, переливающихся золотым перламутром в освещении убранства.

Я подошел за бокалом шампанского. Пить его я не собирался, предпочел бы горячий чай в своей гостиной. Подходя ближе, почувствовал ореол прохлады вокруг нее. Ирисы и что-то еще, свежее. Воздух вокруг как будто искрился. Какое-то платье, ей шло. Я впервые подумал, что у нее красивые ключицы. Как ключицы вообще могут быть красивыми? это просто кости пониже шеи. Но у нее были.

При взгляде на нее что-то тянуло подойти, пошутить, привлечь внимание, не важно чем. Зачем мне это? Ничего не выйдет ни в одной из вселенных устроенных так, как наша. Нет, вот и всё. Я это понимал, но не мог отказать себе в том, чтобы сделать что мог. В рамках приличий, этикета и своей совести. Вот кто здесь главный критик. Я хочу чтобы в любой момент времени я мог честно сказать себе — я вел себя неукоснительно. Гриффиндор головного мозга. У Сириуса нет таких ограничений, он в своем роде честен перед собой, но вскипевшим чувствам не поддаться не может. И это тоже Гриффиндор. Я контролирую свои действия. Но мысли и чувства я контролировать не могу и не хочу. Я буду смотреть, буду чувствовать. Я выпью эту терпкую фрустрацию большими глотками.

* * *

Я окинула взглядом пространство вокруг. Свечи, люстры, лоск и пустота. На центральной люстре позвякивало сотни три граненых кусочков хрусталя. А может это было стекло, сложно сказать на расстоянии. Каждый ограненный кусочек в форме капли имел отверстие у основания. и крепился металлическим звеном к каркасу люстры, к цепям, друг к другу, создавая архитектурное сооружение из света и бликов.

Хотелось разжать одно из звеньев, и унести с собой хрустальную каплю. Манифестация клептомании это, или невинный жест бунтарства, придется подождать, чтобы сказать наверняка.

Гладкая поверхность стеклянной ножки бокала холодила руку. Бокал был полон, пузырьки пузырились, жизнь ничего не обещала. Успешная партия, статус, личное приданое. Слова, за которыми стоит что-то важное. Важное, но не описывающее течение смыслов внутри нее самой.

Нарцисса провела рукой по бедру, разглаживая набежавшие складки и отвлекаясь от мыслей. Под пальцами текла прохладная серебристая ткань. При ходьбе платье приятно обволакивало кожу и струилось внизу.

Я подошла к ближайшей ели, уклонившись от семьи Ноттов. Темная зелень посыпана перламутровыми стеклянными шариками, витыми, гладкими, будто кровь из целого единорога попала на эту ель и каплями застыла сумрачными елочными украшениями.

Кристаллы на шпильке в волосах издавали легкий перезвон, будто капельки льда на тонких цепочках. Прохлада ткани на коже. Свет люстр преломлялся в бокале, давая цветные переливчатые отсветы, Нарцисса могла посветить этими маленькими пятнышками на платье стоящей рядом миссис Нотт, на краешек молочной хрустящей скатерти на столе с приборами, на рукав рубашки, тянущейся к блюду с закусками.

Рукав обрел владельца, заметившего цветные пятна света на себе.

Плечо. Карие глаза.

* * *

Он увидел в толпе светлое пятно, кожа, платье, волосы. Из-за света люстры, рядом с которой она стояла, создавалось впечатление, что сияла она сама. Сияние это не затронуло взгляд. Она стояла одна, будто в камере света. В ее бокале — желтоватые искры. Вспомнилась библиотека Хогвартса, там бывало так же светло и пусто в утренние часы. Мантию оставил на стуле, торжественная часть уже позади, можно позволить себе вольность.

Она понимала, что даже мысли не могут быть полностью безопасными, но не могла с собой ничего поделать. Чувствовать себе запретить не получалось. Думать тоже. Она знала, что не позволит себе лишнего жеста или даже слова. Но взгляд, свое внимание и даже несколько улыбок — это она готова была ему подарить, разрешить себе ему подарить, пустить тень на поверхность кристального поведения. Она позволит себе это, и будет еще долго греть в сердце чувство, озарившее ее сегодня. Ничего не могло быть. Ни сегодня, ни если бы они встретились год назад или в Хогвартсе. Их разные миры на секунду столкнулись, оцарапали друг друга металлическими краями, высекли искру, чтобы в следующий момент продолжить вращение, отдаляясь друг от друга навсегда. Пересекутся ли их орбиты снова? Она знала, что нет.

"До свидания", — сказала она, голос был ровным, но горло царапал бумажный ком.

Сказала и ушла. Шелк платья тихо шуршал по полу, будто иней под ногами, будто что-то замерзало с каждым ее шагом.

Он не ответил. Просто смотрел, как светлая фигура растворяется в полумраке коридора, унося с собой прохладу и вуаль неслучившегося. Джеймс тяжело вздохнул. Надел мантию и вышел в другую дверь. Его путь пролегал по правой стороне неосвещенной улицы, вперед, в темную, трезвую ночь.