Как вовремя остановиться? (гет)

Первый рабочий день — это всегда паршиво, а когда тебе двадцать, и твой рабочий день начинается в восемь утра на пыльном складе в воинской части, это паршиво вдвойне.

Ольга стояла перед тяжелой железной дверью и сражалась с огромной связкой ключей. Утро было прохладное. Она наконец провернула ключ, дверь со скрипом поддалась, и на неё выдохнул склад.

— Ну, привет, хозяйство, — негромко сказала она.

Она прошла вглубь, к небольшому закуточку, который гордо именовался «кабинетом заведующей». Стол, старый сейф, чайник и гора накладных.

Оля присела на край стола и невольно потянулась к безымянному пальцу правой руки. Пусто. Кольцо осталось дома, в коробочке. Они с Димой так решили ещё до того, как она сюда устроилась. Дима — капитан, командир роты в этой же части. Если узнают, что новая кладовщица — жена офицера, житья не дадут обоим. Начнутся сплетни, проверки, косые взгляды.

А так — Ольга Петрова,фамилия в девичестве и по мужу, молодая, «незамужняя» . Это их маленький секрет на четверых.

В дверь забарабанили так, что Оля чуть не подпрыгнула.

Она выдохнула, поправила бушлат, который ей выдали ,в качестве рабочей одежды и приоткрыла тяжёлую дверь.

За ней стояли трое. Двое контрактников и один молодой лейтенант. Лейтенант, судя по всему, сразу решил показать, кто тут альфа-самец.

— Ого... — лейтенант даже фуражку* поправил. — Парни, вы посмотрите. У нас что, вещевой склад в модельное агентство переквалифицировали?

— Накладную, — коротко бросила она.

Лейтенант замер. От её голоса у него, кажется, мурашки по шее побежали. Он моргнул, переглянулся с бойцами и расплылся в улыбке.

— А голос-то... Ты не ушиблась? Когда падала на меня с небес. Меня, кстати, Сергей зовут. Можно просто Серёжа.

— Очень приятно, Серёжа, — Оля чуть прищурилась, сохраняя на лице вежливую, но холодную улыбку. — А меня зовут Ольга Николаевна. И если вы сейчас не дадите мне накладную, то слушать мой голос вы будете только в очереди за берцами, которые закончатся прямо перед вашим носом.

Контрактники сзади хмыкнули. Один из них, подал лист.

— Не кипятитесь, Ольга Николаевна. Мы по делу. Нам нужно на подразделение полушубки для караула получить. А Серёга у нас просто романтик, всё невесту ищет.

— Ищите в клубах, — Оля взяла бумагу и ушла вглубь стеллажей.

Она слышала, как они там перешептываются.

— Слышал, как сказала? Аж до костей пробрало.

— Да ладно тебе, кольца нет, молодая совсем. Наверняка скучно ей тут будет одной.

Оля усмехнулась про себя, снимая с штанги вешалки с пыльными полушубками.

Если бы они знали, что их «грозный» ротный Дима сегодня утром ворчал, что она плохо прогладила ему стрелки на брюках, их бы удар хватил.

Через десять минут она вывалила полушубки на стойку.

— Проверяйте и распишитесь в получении вещевого имущества .

Лейтенант попытался накрыть её руку своей, когда забирал свой экземпляр ведомости. Жест был старый как мир, якобы случайный.

— Оль, а может, вечером чаю с вкусными конфетами? А то тут тоска, одни сосны да плац.

Оля аккуратно, но четко убрала руку. Она посмотрела ему прямо в глаза — спокойно, без злости, но так, что он сразу понял: «нет» значит «нет».

— Сергей, чай — это прекрасно. Но я предпочитаю пить его дома. И конфеты я не люблю, я по мясу больше. Всё получили?

— Всё... — вздохнул лейтенант.

Когда они ушли, в склад заглянул Дима. Быстро огляделся, проскользнул в её «кабинет».

— Ну как ты? — он подошел сзади и на секунду прижался щекой к её макушке. От него пахло сигаретами видимо уже успел, с мужиками перекурить.

— Терпимо, — Оля обернулась и улыбнулась ему, по-настоящему, не так, как тем парням. — Твой лейтенант ко мне уже на чай набивался.

Дима нахмурился, в глазах мелькнула ревность, но он тут же взял себя в руки.

— Серега, что ли? Бабник чертов. Ты это... сильно его не балуй.

— Дима, — Оля приложила палец к его губам. — Я справлюсь. Иди, а то увидит кто.

— Да, пора. — подмигнул он. — Парни в курилке уже обсуждают, что на склад завезли «сирену».

Оля проводила его взглядом и снова села за бумаги. Первый день только начался, а она уже понимала: скучно здесь точно не будет.

*Вообще сами военные называют фуражку от ВКПО кепкой в повседневной жизни, но по номенклатуре это фуражка, поэтому буду немного душной.

К концу недели Ольга поняла одну вещь: склад — стал самым популярным местом в части. Но если контрактники заходили за новыми зимними берцами, то офицеры — явно за порцией её голоса.

Оля как раз пересчитывала зимние бушлаты, когда дверь скрипнула. В проеме стоял майор Соколов. Замполит. Ему было чуть за тридцать — подтянутый, форма сидит как влитая, а в глазах столько уверенности, что хватило бы на целый полк. Он не стал ждать пока ему откроют, а по-хозяйски прошел внутрь.

— Говорят, у нас на складе завелась сирена, которая заманивает честных военносоужащих в сети хозяйственного учета, — произнес он, улыбаясь. Голос у него был поставленный, бархатный.

Оля медленно повернулась, спрыгнула со стремянки и поправила волосы.

— Товарищ майор, сирены топили корабли, а я всего лишь выдаю бушлаты и носки. Чувствуете разницу?

Она специально сделала свой голос чуть тише, добавив той самой «хрипотцы», от которой у мужчин обычно перехватывало дыхание. Соколов замер на секунду, его улыбка стала чуть менее дежурной и более живой.

— Ну, насчет носков не знаю, но я бы послушал, как вы зачитываете даже устав караульной службы. У вас удивительный голос, Ольга... Николаевна, верно?

— Верно, — Оля подошла к стойке и оперлась на него, оказавшись совсем близко к майору. — Но устав — это скучно. Я предпочитаю более живые темы.

Соколов чуть подался вперед. Между ними было от силы полметра.

— И какие же темы интересуют такую красивую и, судя по всему, очень одинокую девушку в нашем лесном гарнизоне? Кольца нет, взгляд независимый...

Оля кокетливо покрутила пальцем прядь волос.

— А вы, я смотрю, профессиональный наблюдатель? Замполитская привычка — лезть в душу без очереди?

— Исключительно из благих побуждений, — Соколов понизил тон. — Знаете, Оля, у меня в кабинете есть отличный кофе, который пахнет настоящей Арабикой. Вечером, когда все разойдутся, там очень уютно.

Оля почувствовала, что за стеллажами сзади кто-то есть. Она знала этот шаг. Дима. Он должен был зайти за бумагой, и, судя по тишине, он всё слышал. Азарт подстегнул её.

— Кофе — это неплохо, — Оля посмотрела майору прямо в глаза, чуть прикусив губу. — Но я боюсь, что после вашего кофе мне будет трудно возвращаться к суровой реальности склада. Вы всегда такой настойчивый, товарищ майор?

— Только когда вижу цель, которая стоит усилий, — Соколов накрыл её ладонь своей. Рука у него была теплой и сухой.

Оля не отдернула руку сразу. Она позволила ему задержаться на пару секунд, чувствуя, как в глубине склада Дима,

уже стирает зубы в порошок.

— Ну, цель еще нужно завоевать, — Оля мягко высвободила руку.

— До завтра, Ольга.

Он вышел, насвистывая какой-то мотив. Как только дверь захлопнулась, из-за стеллажа с футболками вылетел Дима. Лицо у него было багровое.

— Ты что творишь? — прошипел он, подходя к ней. — Ты хоть знаешь, что про этого Соколова говорят? Он же бабник, каких свет не видывал!

Оля спокойно взяла блокнот и начала что-то записывать, не глядя на мужа.

— Дима, не кричи. Мы на работе. И вообще, почему ты так нервничаешь? Он просто вежливый человек. Сделал комплимент, предложил кофе. Ты мне за последнюю неделю хоть раз сказал, мне что я красивая?

— Я тебе это каждый вечер говорю! — Дима сорвался на шепот. — Дома!

— Ну, вот именно, что дома, — Оля подняла на него глаза, в которых плясали чертики. — А тут я — молодая, «незамужняя» заведующая складом. И если мне хочется немного внимания и хорошего кофе, почему бы и нет? Тебе полезно поревновать, Дим. А то ты уже решил, что я — это часть твоей амуниции, вроде кобуры. Всегда под рукой и никуда не денусь.

Дима задохнулся от возмущения, хотел что-то сказать, но в коридоре послышались шаги. Он резко отпрянул.

— Бумагу давай, — буркнул он официально.

Оля с очаровательной улыбкой протянула ему коробку .

— Пожалуйста, товарищ капитан. И застегните верхнюю пуговицу, а то вид не уставной.

Дима выхватил коробку и вылетел со склада. Оля посмотрела ему вслед, прислушалась к стуку его сапог по бетонному полу и довольно улыбнулась.

— Ну вот, — шепнула она себе под нос, — теперь вечер дома точно не будет скучным.

На следующее утро Соколов не обманул — пришел ровно в перерыве и притащил два бумажных стаканчика. Кофе действительно был хорошим, настоящим, от одного запаха у Оли закружилась голова.

На складе было душно, и когда майор предложил: «Пойдемте, Ольга Николаевна, пройдемся до старой смотровой площадки, тут пять минут, зато воздух свежий», она не стала отказываться.

Ей не хотелось строить из себя коварную соблазнительницу. Просто в четырех стенах среди штабелей сапог и мешков с формой, становилось тошно. Дима в последнее время совсем зарылся в отчеты, приходил поздно, бурчал что-то про проверку из столицы и засыпал, едва коснувшись подушки. Оля чувствовала себя заброшенным комнатным растением, которое забыли полить.

Они шли по тропинке вдоль сосен.

— Знаете, — Соколов взглянул на неё, — в этой части обычно всё такое... серое. А вы тут как инопланетянка.

Оля усмехнулась, отпивая кофе.

— Инопланетянка? Оригинально.

— Нет, серьезно. У вас даже походка другая. А голос...

— Майор, вы завязывайте с комплиментами, — Оля мягко улыбнулась, глядя на верхушки деревьев. — А то я решу, что я и правда какая-то особенная. А я просто Ольга , которая умеет быстро считать подшлемники.

— Для меня вы уже особенная, — он остановился и чуть коснулся её локтя. — Оля, я же вижу, что вам тут скучно. Давайте в субботу выберемся в город? Там открыли неплохое кафе, можно просто посидеть, без лишних глаз.

Оля аккуратно убрала локоть.

— Посмотрим, товарищ майор. Суббота — день непредсказуемый.

Она знала, что за ними могут наблюдать из окон казарм. И знала, что Дима, скорее всего, уже в курсе их прогулки. Внутри кольнуло легкое чувство вины, но оно быстро сменилось упрямством. «Пусть понервничает. Может, хоть сегодня не уснет за ужином».

Вечер дома выдался напряженным. Дима сидел на кухне, перебирал аптечку — верный признак того, что он не в духе. Оля занималась своими делами: решила, что завтра на работу пойдет с красивыми локонами, а не с обычным хвостом. Достала старую плойку, включила в сеть.

Она стояла перед зеркалом в ванной, накручивая прядь за прядью. Мысли были где-то далеко — она вспоминала прогулку с Соколовым, его шутки и то, как он на неё смотрел. В какой-то момент плойка соскользнула.

— Ай! — Оля вскрикнула и отдернула горячий металл, но было поздно.

Раскаленный зажим плотно приложился к нежной коже шеи, чуть ниже уха. Оля зашипела от боли, глядя, как на коже мгновенно расплывается ярко-красное пятно. Она прижала ладонь к обожженному месту, а когда убрала — в зеркале красовалась идеальная, сочная «метка». Темно-красная, продолговатая, она выглядела точь-в-точь как свежий, страстный засос.

— Вот же блин... — прошептала она. — Этого еще не хватало.

В этот момент в ванную зашел Дима. Он услышал её вскрик и пришел посмотреть, что случилось.

— Что там? Опять что-то разбила? — начал он ворчать, но осекся на полуслове.

Его взгляд приклеился к её шее. Красное пятно на белой коже горело, как светофор. Дима медленно подошел ближе, его лицо из усталого стало сначала бледным, а потом налилось тяжелой, нехорошей синевой.

— Это что? — голос у него был такой тихий, что Оля невольно вздрогнула.

— Дим, это... я плойкой обожглась, — она попыталась улыбнуться, но вышло криво. — Случайно дернулась, и вот...

Дима сделал шаг к ней, схватил её за подбородок и повернул голову к свету. Он долго и пристально разглядывал «метку». В его голове явно крутилась картинка: Оля, прогулка с Соколовым, смех, кофе... и вот этот след.

— Плойкой, значит? — он отпустил её так резко, что она покачнулась. — Оль, ты за идиота меня не держи, а? Весь день по части трезвонят, как вы с замполитом под ручку по лесу гуляли. Кофе пили. А вечером ты мне сказки про плойку рассказываешь?

— Дима, ты с ума сошел? Посмотри внимательно, это ожог! У него даже края ровные! — Оля начала закипать.

— Да мне плевать на края! — Дима ударил кулаком по косяку двери так, что зазвенели стаканчики для щеток. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Если я это увидел, завтра это увидят все! Ты хочешь, чтобы из меня посмешище сделали? «Смотрите, у капитана жена под замполита легла»?

— Никто не знает, что я твоя жена! — выкрикнула она.

— Вот именно! — Дима тяжело дышал, пытаясь сдержать ярость. — И теперь все будут думать, что ты — очередная майорская подстилка.

Оля замерла. Слово ударило больнее, чем ожог.

— Уходи, — тихо сказала она. — Иди спи в гостинную. Я не собираюсь перед тобой оправдываться за свою неуклюжесть.

Дима постоял еще секунду, желваки на его лице ходили ходуном. Он явно хотел сказать что-то еще, более обидное, но вместо этого просто развернулся и вышел, громко хлопнув дверью ванной.

Оля осталась одна. Она коснулась пальцами больного места на шее и почувствовала, как по щеке покатилась слеза. Хотела, называется, чтобы муж поревновал.

Поревновал. Только теперь всё это выглядело как настоящая катастрофа, и завтра ей нужно было как-то идти на работу с этой отметкой на шее.

Утро в части началось с недоброго приглашения, зазвонил внутренний телефон, на том конце провода заместитель командира части, который вызывал к себе.

Выйдя со склада и закрыв его на замок, Ольга увидела Соколова, он тоже направлялся в сторону здания, где находился кабинет ЗКЧ.

И она поняла, что, кажется, её ожидает разговор на троих.

Путь до штаба казался Ольге бесконечным. Соколов шел рядом, и, надо признать, держался молодцом — ни тени страха, только легкая досада. Он то и дело поглядывал на Олю, и в его взгляде читалось странное покровительство.

— Не дрейфьте, Ольга Николаевна, — вполголоса сказал он, когда они зашли в прохладный коридор штаба. — Кузнецов мужик строгий, но справедливый. Я всё возьму на себя. Скажу, что обсуждали вопросы культурного досуга части.

— Я не «дрейфлю», — Оля выделила это слово своим самым глубоким, низким голосом. — Мне просто не нравится, когда меня вызывают как школьницу к директору.

Она кожей чувствовала, что где-то за углом или в конце коридора может стоять Дима. И она не ошиблась.

Дима стоял у окна в курилке, которая выходила прямо на крыльцо штаба. Он видел, как они заходили вместе. Видел, как майор что-то нашептывал ей на ухо. Оля заметила его силуэт — напряженный, как натянутая струна. Она только на секунду задержала на нем взгляд и тут же отвернулась.

В кабинете полковника Кузнецова было как-то по отцовский уютно. Сам полковник, массивный мужчина с седыми усами, сидел за огромным столом и что-то быстро писал.

— Проходите, садитесь, — он не поднял головы.

Оля и Соколов присели на жесткие стулья. Оля чувствовала себя максимально неуютно: воротник куртки тер обжег, шея ныла, а сердце колотилось где-то в горле.

Полковник наконец отложил ручку и внимательно посмотрел на вошедших. Его взгляд сразу зацепился за пятно на шее Ольги. Он поправил очки и тяжело вздохнул.

— Значит так, молодежь. Дошли до меня слухи, что у нас на вещевом складе не работа кипит, а «Санта-Барбара» разыгрывается. Майор, вы у нас замполит. Вы должны за моральным духом следить, а не за юбками.

— Товарищ полковник, — Соколов включил всё своё обаяние. — Вы всё не так поняли. Ольга Николаевна — ценный сотрудник, мы просто...

— «Просто» у нас только мухи женятся! — перебил его Кузнецов. — Мне доложили, что вы вчера в рабочее время по лесу прохлаждались. А сегодня у заведующей — он неопределенно махнул рукой в сторону шеи Оли, — производственная травма сомнительного характера. В части уже шепчутся. Вы понимаете, что это подрывает дисциплину?

Оля поняла, что пора спасать ситуацию, пока Соколов не «назащищал» её до увольнения.

— Товарищ полковник, — заговорила она, и её бархатный голос наполнил кабинет. Даже Кузнецов на мгновение замер, прислушиваясь к этому необычному звуку. — По поводу «травмы» — это действительно производственный момент. Только домашний. Неудачно воспользовалась плойкой. А по поводу прогулки... Майор Соколов любезно согласился показать мне территорию, чтобы я лучше ориентировалась в расположении объектов. Я человек новый, мне нужно знать, что где находится.

Полковник прищурился. Голос Ольги явно на него подействовал — он немного обмяк, но всё еще хмурился.

— Плойкой, говорите? — он посмотрел на Соколова. Тот сидел с самым невозмутимым видом. — Ладно. Допустим. Но чтобы больше никаких прогулок под луной. Ольга Николаевна, вы девушка видная. Не давайте повода для сплетен. А вы, майор, займитесь делом. Свободны.

Когда они вышли из кабинета, Соколов облегченно выдохнул.

— А вы молодец, Оля. Плойка — это гениально. Хотя я бы на месте того счастливчика, который оставил этот след, гордился бы собой.

Оля резко остановилась прямо посреди коридора.

— Соколов, хватит. Я же сказала — это ожог. Перестаньте подыгрывать своим фантазиям.

— Хорошо-хорошо, — он примирительно поднял руки, но в глазах всё равно плясали смешинки. — Но раз уж нас всё равно «спалили», может, закрепим успех? Пойдемте в столовую, там сегодня приличный обед.

Оля хотела отказаться, но увидела в конце коридора Диму. Он шел им навстречу, неся какие-то папки. Его лицо было бледным, а глаза — холодными, как лед.

Ах так? — подумала Оля, чувствуя, как внутри закипает обида на мужа за его недоверие. — Значит, ты решил, что я вру? Ну, получай

— Знаете, майор, — сказала она громко, чтобы Дима точно услышал. — Обед — это отличная идея. Я как раз проголодалась.

Соколов расцвел.

Они пошли к выходу, и когда проходили мимо Димы, Соколов как бы невзначай приобнял Ольгу за талию, направляя к дверям. Это был мимолетный жест, почти дружеский, но не для Димы.

Он смотрел, как его жена — его Оля с её неповторимым голосом и его кольцом, спрятанным в шкатулке — уходит под ручку с самым известным бабником части. И уходит добровольно, смеясь над какой-то шуткой майора.

Оля обернулась на секунду, поймала взгляд мужа — полный боли, ярости и жгучей, невыносимой ревности — и почувствовала, что, кажется, она немного переиграла. Но назад пути уже не было.

Вечер в квартире начался не с разговора, а с грохота двери. Дима влетел в кухню, и Оля сразу поняла: он не просто злой, он заведен до предела. Весь день в курилках он ловил смешки за спиной, и его воображение дорисовало то, чего не было.

— Ну что, нагулялась, тварь? — Дима швырнул фуражку на стол так, что подпрыгнула посуда.

Оля вздрогнула, медленно отставляя чашку.

— Дима, следи за языком. Я была на работе.

— На работе?! — он сделал шаг к ней, его лицо перекосило. — Видел я твою работу! С замполитом под ручку. Ты хоть понимаешь, как ты выглядишь со стороны? Как последняя шлюха, Оля! Кольцо сняла и сразу в разнос пошла? Решила, что если никто не знает, чей ты хвост, то можно под любого офицера ложиться?

— Заткнись! — выкрикнула Оля, вскакивая. — Ты сам предложил не носить кольца!

Дима не слушал. Он схватил её за запястья и сжал их так, что кости хрустнули. Оля вскрикнула от неожиданности и боли.

— Ты мне в глаза смотри! — прорычал он, тряхнув её. — Весь гарнизон на тебя слюни пускает, а ты и рада, да? Голоском своим хриплым им в уши дуешь, шею подставляешь... Думаешь, я поверю в сказку про плойку? Ты просто дрянь, Оля. Обычная подстилка, которой захотелось майорских звезд!

— Пусти! Мне больно! — она попыталась вырваться, но он держал мертвой хваткой.

— Больно тебе? — Дима сорвался. — А мне не больно смотреть, как мою жену по частям обгладывают взглядами?!

Он резко оттолкнул её руки, и в ту же секунду, не контролируя себя, наотмашь ударил её по лицу. Звук удара был коротким и сухим. Оля отлетела к стене, ударившись затылком, и медленно сползла на пол.

Дима стоял над ней, тяжело дыша. Его руки дрожали.

— Чтобы завтра... чтобы духу твоего рядом с штабом не было, — прохрипел он, развернулся и ушел, хлопнув дверью так, что задрожали стекла.

Утро встретило Ольгу серой хмарью и отражением в зеркале, которое хотелось разбить. Левая щека превратилась в сплошное багрово-синее пятно. Но хуже были руки. На тонких запястьях отчетливо проступили синеватые следы от его пальцев — как кандалы.

Она надела кофту с длинными рукавами, но синяк на лице скрыть не помог даже плотный тональный крем. Когда она шла по части к складу, все будто замирали. Она видела, как контрактники толкают друг друга локтями, как шушукаются женщины из столовой.

В девять утра на склад зашел дежурный по штабу.

— К командиру. Срочно.

В кабинете Савельева было тихо. Командир части сидел, подперев голову руками. Напротив него, по стойке «смирно», стоял Дима. Когда зашла Оля, Дима даже не шелохнулся, но его челюсти сжались так, что на щеках заиграли желваки.

Савельев поднял взгляд на Ольгу и замер. Он медленно встал, подошел к ней и, не говоря ни слова, взял её за руку, задирая рукав кофты. Синяки на запястьях горели на фоне белой кожи.

— Так... — тихо сказал полковник.

Он вернулся за стол и посмотрел на Диму взглядом, от которого обычно всем становилось не по себе .

— Капитан Петров. Мы с тобой пять лет знакомы. Я думал, ты человек. А ты — скотина.

— Товарищ полковник... — начал Дима севшим голосом.

— Молчать! — Савельев ударил ладонью по столу. — Ты что устроил? Ты понимаешь, что завтра об этом будет знать весь округ? Заведующая складом, молодая девчонка, ходит избитая. На кого подумают? На замполита? На солдат? Ты мне в части уголовщину разводишь!

Командир посмотрел на Ольгу.

— О том, что вы муж и жена, по-прежнему знаем только мы четверо — я, кадровик и вы двое. И если это выплывет сейчас, капитану Петрову конец. Ты этого хочешь?

Оля молчала. Она смотрела на Диму — на этого чужого, страшного человека, который еще два дня назад целовал её по утрам.

— Я хочу уволиться, — тихо сказала она. Голос был сухим и безжизненным.

— Нет, — отрезал Савельев. — Если ты сейчас уволишься с таким лицом — все поймут, что случилось что-то экстраординарное. Будешь работать. А ты, капитан... — полковник посмотрел на Диму с презрением. — С этого дня ты переезжаешь в казарму. Официально — «усиление режима». К жене не подходишь ближе чем на сто метров. Если я увижу еще хоть одну царапину на ней — я лично сдеру с тебя погоны и отправлю на гражданку грузчиком. Свободны оба.

Они вышли из штаба порознь. Дима попытался что-то сказать ей на крыльце, потянулся к её руке, но Оля лишь сильнее натянула рукава кофты, пряча следы его хватки.

— Не надо, — бросила она, не глядя на него.

Она шла к складу, а вслед ей неслись шепотки. Из курилки за ней наблюдал Соколов. Он видел синяк, видел её поникшие плечи и чувствовал, что его шанс подобраться к «крепости» стал как никогда велик. Он еще не знал, кто это сделал, но уже решил, что станет её «спасителем».

А Дима стоял у штаба, курил одну за одной. Он только что потерял всё, и самое страшное — он сам не понимал, как это произошло.

Весь день Ольга работала как робот. Она не реагировала на сочувственные вздохи и на сальные шуточки за спиной. Внутри было пусто. Вечером, когда она запирала склад, из тени сосен материализовался Соколов.

На этот раз он не улыбался. Вид у него был суровый и решительный — образ настоящего защитника в действии.

— Оля, стойте, — он преградил ей путь к тропинке. — Я видел, как вы вышли от командира. И я видел ваше лицо.

Оля попыталась обойти его, но он мягко, но настойчиво взял её за плечо. Она инстинктивно вздрогнула, и это не укрылось от его глаз.

— Кто это сделал? — в его голосе прорезался металл. — Это Петров, да? Я видел, как вы на крыльце от него шарахнулись. Этот солдафон поднял на вас руку?

— Товарищ майор, это не ваше дело, — Оля вырвала плечо. — Уйдите с дороги.

— Нет, моё! — Соколов вдруг сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. — Я не могу смотреть, как такую женщину превращают в боксерскую грушу. Оля, послушайте. Вам не нужно это терпеть. У меня есть связи в управлении, мы можем перевести подальше от этого гарнизонного кошмара и от этого животного.

Оля подняла на него взгляд. Синяк на скуле на фоне её бледности выглядел особенно жутко.

— И что вы захотите взамен, майор? — её голос, надтреснутый и сухой, всё равно заставил его на секунду замолчать.

Соколов на секунду замешкался, но быстро взял себя в руки.

— Я просто хочу помочь. По-человечески. Поехали ко мне? Я приготовлю ужин, обработаем ваши... раны. Вам нельзя сейчас одной, вы же вся дрожите.

Она действительно дрожала — от усталости и нервного срыва. И в этот момент ей так захотелось, чтобы кто-то просто проявил тепло, что она на мгновение замерла. Соколов, почувствовав слабину, осторожно обнял её за талию.

— Пойдемте, Оля. Никто не увидит.

А за углом, в тени старой казармы, стоял Дима. Он не должен был здесь находиться — приказ Савельева был четким. Но он не мог уйти. Он курил четвертую сигарету, надеясь просто увидеть, Олю.

И он увидел. Увидел, как Соколов обнимает его жену. Увидел, как она не отталкивает его сразу. В голове у Димы всё окончательно помутилось. Ревность, смешанная с чувством вины и жгучей ненавистью к замполиту, превратилась в гремучую смесь.

Он бросил сигарету и, не таясь, пошел прямо на них.

— Руки убрал, — негромко, но так, что воздух вокруг, казалось, заледенел, произнес Дима.

Соколов вздрогнул и обернулся, не выпуская Олю из объятий.

— А, капитан... А мы как раз о вас говорили. Не поздновато ли для прогулок? Командир, помнится, отправил вас в казарму.

— Я сказал: руки убрал от неё, — Дима подошел вплотную. Его кулаки были сжаты до белизны. — Сейчас же.

— А то что? — Соколов усмехнулся, чувствуя свое превосходство и заступничество полковника за спиной. — Опять кулаками махать будешь? Только теперь на офицера, который старше тебя по званию? Давай, Петров. Сделай мой вечер. Подпиши себе приговор.

Оля видела, как бешено раздуваются ноздри у Димы. Она видела, что он на грани.

— Дима, уходи... — прошептала она, пытаясь высвободиться из рук Соколова. — Пожалуйста, уходи.

— Ты с ним пойдешь? — Дима посмотрел ей прямо в глаза. В этом взгляде было столько боли и мольбы, что Олю едва не захлестнуло ответной волной. — После всего... ты поедешь с этим павлином?

— Она поедет с тем, кто не считает её своей собственностью и не бьет по лицу! — выкрикнул Соколов, прижимая Олю к себе сильнее, почти демонстративно.

Это стало последней каплей. Дима не ударил майора — он просто схватил его за грудки и с невероятной силой отшвырнул в сторону. Соколов не удержался на ногах и повалился в кусты сирени.

— Беги домой, Оля, — бросил Дима, даже не глядя на упавшего майора. — Беги, пока я его не убил.

И Оля не стала ждать. Она бросилась к кпп, захлебываясь слезами. Она слышала сзади ругань Соколова и тяжелое дыхание мужа. Она влетела в квартиру, заперла дверь на все замки и сползла по стенке.

Через десять минут в дверь негромко постучали. Это был не наглый стук Соколова и не требовательный удар Димы. Это был робкий, едва слышный скрежет.

— Оль... — раздался за дверью голос Димы. — Я не зайду. Просто... я Соколова не тронул. Он ушел жаловаться. Савельев завтра меня съест. Я просто хотел сказать... Прости меня. Если сможешь когда-нибудь.

Он постоял минуту в тишине.

Оля прижалась лбом к холодному дереву двери, кусая губы, чтобы не закричать.

— Я в казарме, — добавил он тише. — Если что-то случится, звони.

Шаги на лестнице затихли. Оля зашла в ванную, включила ледяную воду и долго смывала с лица слезы, стараясь не задевать ноющую щеку.

Она понимала: завтра в части будет настоящий ад. Соколов такое не простит.

Но на удивление утром майор молчал, был тише воды, ниже травы.

Ведь в гарнизоне всё замерло. Приезд московской проверки — это всегда плохо, но когда комиссию возглавляет капитан Артем Воздвиженский — это катастрофа в том числе и лично для Ольги.

Артем — её первая большая любовь ей 16, ему 24 несмотря на разницу в возрасте, эта пара была так красива, ухаживания, дорогие цветы, все прочили им свадьбу. Она сбежала от его удушающей опеки два года назад, выбрав тихую жизнь с Димой, но Артем так и не смирился.

Когда черный «Патриот» затормозил у штаба, Оля увидела его через окно склада. Сердце предательски ухнуло вниз. Артем вышел из машины — идеально выбритый, в форме, которая сидела на нем как вторая кожа.

Артем зашел на склад через час. Он не смотрел на стеллажи, его интересовала только она.

— Оленька... — его голос прозвучал так знакомо, что у Оли по коже пошли мурашки. — Два года, Оля. Два года в этой дыре?

Он подошел вплотную и тут же замер. Его взгляд впился в её синяк на скуле и ссадины на запястьях, которые она не успела спрятать. Лицо Артема исказилось.

— Это что такое? — он схватил её за руки, заставляя смотреть на него. — Кто это сделал, Оля?

— Артем, уйди, — прошептала она, но в голосе не было силы. Рядом с ним она снова чувствовала себя той маленькой девочкой, которую нужно защищать.

— Ты приехала сюда, чтобы тебя здесь калечили? — Артем едва сдерживал крик. — Кто он? Я слышал в курилке про какого-то Петрова. Этот подонок поднял на тебя руку?

В этот момент дверь склада открылась, и зашел Дима. Он замер, увидев, как московский капитан держит его жену за руки.

— Отойди от неё, — глухо сказал Дима.

Артем медленно повернулся. В его глазах была не просто ревность — там была ненависть человека, у которого осквернили святыню.

— Так это ты? — Артем выпустил руки Оли и сделал шаг к Диме. — Ты, герой местного разлива?

— Артем, не надо! — крикнула Оля, но было поздно.

Они договорились встретиться вечером за старым спортгородком. Без свидетелей, без лишних слов.

Артем ждал Диму, нервно поправляя рукава.

— Будем говорить как мужики, Петров, — процедил Артем. — Ты тронул то, что тебе не принадлежит.

— Она — моя жена! — выкрикнул Дима, бросаясь вперед.

Артем принял удар на плечо и тут же ответил резким, профессиональным хуком. Дима упал, но тут же вскочил.

— Жена?! — Артем крикнул, и в этом крике было столько боли, сколько Дима никогда не слышал. — Ты называешь её женой?! Свою жену нужно беречь, идиот! Её на руках носить надо, а ты.

Артем бил Диму с какой-то яростной методичностью. Он был быстрее, техничнее, и каждое его попадание сопровождалось словами:

— За синяк на лице! За её слезы! За то, что ты — ничтожество, которому она поверила!

Дима пытался огрызаться, но он был сломлен внутренне. Он понимал, что этот москвич, которого он ненавидел, сейчас говорит правду. Когда всё закончилось, Дима остался лежать в пыли, вытирая кровь с лица. Артем стоял над ним, тяжело дыша.

— Если я еще раз увижу её в таком состоянии — я тебя уничтожу. И мне плевать на всё.

Дима доплелся до квартиры поздно вечером. Лицо превратилось в сплошную гематому, куртка разорвана. Он хотел просто упасть перед Олей на колени. Он провернул ключ, зашел внутрь...

В квартире стояла звенящая тишина.

— Оля? — позвал он.

Он прошел в комнату и замер. Шкаф был пуст. Исчез её чемодан, исчезли фотографии с тумбочки. Даже воздух в квартире стал каким-то другим — холодным и нежилым. Оля забрала всё. Она ушла, не оставив ни записки, ни шанса на разговор.

Дима сел на пол в пустой прихожей, закрыв лицо руками. Он понял, что проиграл. Не Артему в драке, а самому себе.

На следующее утро склад не открылся в восемь. И в девять тоже. Очередь из бойцов постояла у закрытых дверей и разошлась. Дима, стоя на плацу, не сводил глаз с двери склада.

В десять утра к штабу подъехал «Патриот» Артема. Москвич вышел из него, выглядя как победитель. Дима бросился к нему, перехватывая у входа.

— Где Оля?

Артем посмотрел на него с бесконечным презрением.

— Она там, где ей не больно, Петров. Ты думал, она будет вечно терпеть твой характер? Она позвонила мне вечером. Ей нужна была защита, которую ты не смог ей дать.

— Она уехала с тобой? — голос Димы дрогнул.

Артем промолчал, лишь загадочно улыбнулся, поправляя фуражку. В этот момент Диме пришло смс.

«Я не приду на работу. Ключи у дежурного. Мне нужно время, чтобы вспомнить, кто я такая без тебя и твоих кулаков. Не ищи меня».

Дима смотрел на экран телефона, пока тот не погас. Склад стоял закрытый, серый и чужой. Оля исчезла, и вместе с ней из этой части ушла жизнь, оставив Диму один на один с его разбитым лицом и пустой квартирой.

Артем сблефовал. Оля не уехала с ним в Москву в ту же секунду — она просто не могла больше оставаться в их с Димой квартире, где каждая вещь напоминала о криках и занесенной руке. Артем отвез её в лучшую гостиницу ближайшего города, подальше от любопытных глаз гарнизона.

В номере горел только торшер. Оля сидела на краю кровати, обхватив себя руками. Она казалась совсем маленькой и хрупкой в этом дорогом интерьере. Артем опустился перед ней на колени.

— Оленька... ну всё, тише, — прошептал он.

Оля не выдержала. Плотина рухнула, и она разрыдалась — беззвучно, только плечи мелко дрожали. Артем осторожно взял её за запястья, туда, где на нежной коже еще темнели отпечатки пальцев Димы. Он поднес её руки к своим губам и начал целовать каждый синяк, медленно и бережно, словно пытаясь залечить их своим дыханием.

— Как он мог... — шептал Артем.

Он поднялся выше, его губы коснулись её щеки, обожженной пощечиной. Оля закрыла глаза, по лицу текли слезы. Артем бережно убрал волосы с её шеи и коснулся губами того самого следа от плойки, который стал началом их краха. Это не были поцелуи страсти — это были поцелуи человека, который годами боготворил её. Внутри у Оли всё сжалось: ей было так тепло от этой заботы, но в то же время сердце ныло по Диме.

Старые чувства к Артему вспыхнули тусклым, но ровным светом, напоминая о временах, когда всё было просто.

Дима сидел за кухонным столом. Перед ним стояла начатая бутылка водки. Когда в дверь коротко постучали, он даже не удивился.

На пороге стоял Артем. Он сбросил куртку и молча сел напротив Димы. По хозяйски достал себе из коробки рюмку.

— Ты пришел меня добить? — глухо спросил Дима, пододвигая ему бутылку.

— Пришел поговорить. По-мужски, — Артем налил себе, выпил залпом и поморщился. — Знаешь, Петров, я полюбил её когда учился в академии,а она была ученицей девятого класса. Я ей на восемнадцатилетие кольцо подарил, которое стоило как твоя квартира. А она... она всегда хотела чего-то настоящего. Не денег моих, не связей отца. Она искала рыцаря. И нашла тебя.

Дима усмехнулся, глядя в свой стакан.

— Рыцаря... Видел бы ты, как этот рыцарь её на шлюху променял в своих мыслях.

— Рассказывай, — Артем облокотился на стол. — Почему ты сорвался?

— Ревность, Артем. Глупая, черная ревность, — Дима заговорил, и слова потекли сами собой. — У нас тут майор есть, Соколов. Замполит. Он за ней хвостом ходил, кофе носил, разговоры разговаривал. А я смотрел на это и зверел. Потом этот ожог на шее... я решил, что она мне врет. Что они там, на складе... — он махнул рукой. — Я её оскорблял такими словами, что самому тошно. А когда она замахнулась, чтобы я замолчал... я не подумал. Просто ударил.

Артем слушал молча, рассматривая свои сбитые костяшки.

— Ты дурак, Петров. Оля — самая верная женщина, которую я знал. Она от меня ушла, потому что я пытался её контролировать. А ты совершил ту же ошибку, только в сто раз хуже. Я её сегодня целовал... — Дима вскинул голову, в глазах вспыхнул огонь. — Не дергайся. Я целовал её синяки, которые ТЫ оставил. Она плачет, Дима. Она сломлена.

— Где она? — Дима подался вперед.

— В городе. В гостинице. И завтра я предложу ей уехать навсегда, — Артем встал. — Я рассказал тебе нашу историю, чтобы ты понял, ЧТО ты потерял. У тебя был шанс, которого у меня не было — она выбрала тебя сама. И ты его просрал.

Артем направился к выходу, но у двери обернулся.

— Она на работу завтра не придет. Но через два дня ей нужно будет сдать ключи. Если хочешь что-то исправить — у тебя есть сорок восемь часов. Потом я заберу её, и ты больше никогда не услышишь этот голос.

Дима остался один в пустой кухне. Бутылка была пуста, но хмель не брал. В голове крутились слова Артема: «Она выбрала тебя сама». Он понял, что всё это время боролся с призраками, пока настоящая угроза была в его собственном гневе.

Слова Артема про то, как он целовал её синяки, подействовали отрезвляюще. Он сорвался с места, по дороге заскочив к знакомому ювелиру.К гостинице в городе он подъехал, когда небо уже начало сереть.

В руках — охапка белых роз, в кармане — коробочка с кольцом. Он узнал номер у администратора .

Дверь номера была не заперта. Оля забыла закрыть замок, погруженная в тяжелый, тревожный сон. Дима вошел тихо, оставил цветы на кресле и опустился на колени перед кроватью.

Оля проснулась от того, что кто-то осторожно коснулся её руки. Она вскрикнула, отшатнулась, но, увидев Диму, замерла. Он выглядел ужасно: опухшее лицо, синяки от кулаков Артема, красные глаза.

— Уходи, Дима, — прошептала она, закрываясь одеялом.

— Не уйду, — он схватил её руку, но не сжал, а лишь нежно прикоснулся губами к запястью, там, где багровели его следы. — Оля, я такой дурак... Артем рассказал мне всё. О вас, о том, какой я идиот, что не ценил то, что ты выбрала меня. Я ревновал тебя к теням, к майору, к твоей красоте.

Он начал целовать её пальцы, ладони, щеку, не задетую ударом.

— Прости меня. Я клянусь, я никогда... никогда больше даже голоса не повышу. Я положу весь мир к твоим ногам, только не уезжай.

Он достал коробочку. На ладони блеснуло кольцо — тонкое, с небольшими бриллиантиками.

— Давай начнем сначала? Без секретов. Без этой дурацкой игры в «просто коллег». Надень его. Пусть все знают.

Оля смотрела на него, и её сердце, которое она пыталась превратить в камень, начало таять. Но слезы снова покатились по щекам.

— Дима... — голос её зазвучал так низко и надломленно, что у него перехватило дыхание. — Ты ведь даже не знаешь, почему я на самом деле так разозлилась в тот вечер. Почему я не могла просто промолчать на твои оскорбления.

— Почему? — он замер, не отпуская её руку.

Оля медленно села на кровати, глядя куда-то мимо него.

— В тот вечер... перед тем, как ты пришел, я сделала тест. Я всё никак не могла понять, почему меня так мутит по утрам на складе.

Дима перестал дышать. Мир вокруг него просто остановился.

— Я беременна, Дима, — прошептала она. — Я хотела сказать тебе это за ужином. Хотела обрадовать. А ты зашел и назвал меня... теми словами. Ты ударил меня, когда я была уже не одна. Я так испугалась, Дима. Не за себя — за него.

Дима побледнел так, что синяки на его лице стали черными.

— Оля... Господи, Оля... — он обхватил её талию, прижимаясь ухом к её животу, словно пытаясь услышать там жизнь. — Прости меня... Я убью себя, если с вами что-то случится. Я... я буду самым лучшим отцом. Я буду на руках вас обоих носить.

Оля положила руку ему на затылок, запуская пальцы в его короткие волосы. Она знала, что Артем — это спокойная гавань, но Дима... Дима был её штормом, её жизнью, её любовью. И теперь их связывало нечто большее, чем штамп или общие обиды.

— Кольцо надень, — тихо сказала она сквозь слезы. — И поехали домой. Я не хочу больше быть в гостинице. И на склад я завтра выйду. Только ты сам будешь таскать тяжелые ящики.

Дима надел кольцо на её палец, и в этом жесте было столько торжественности, сколько не было на их свадьбе. Он целовал её лицо, смывая своими слезами её горе.

Утро в части началось с сенсации. Ольга Николаевна вышла на работу. Она не прятала лицо, не опускала воротник, а на её безымянном пальце сверкало кольцо — вызывающе новое и слишком дорогое для простой заведующей складом, хоть и весьма скромное.

Первым сдался Соколов. Он зашел на склад в обед, надеясь застать Олю в подавленном состоянии, чтобы снова предложить свою «помощь». Но когда он увидел её — спокойную, с аккуратно уложенными волосами и кольцом на пальце — он запнулся прямо в дверях.

— Ого... — выдавил он, глядя на её руку. — Быстро же вы нашли утешение, Ольга Николаевна. Неужели московский гость так щедр на подарки за моральную поддержку?

Оля медленно подняла на него взгляд. В её глазах больше не было страха, только бесконечное презрение.

— Товарищ майор, это кольцо надел мне мой муж. И если вы еще раз откроете рот в сторону моей репутации, я приложу все усилия, чтобы ваш перевод на север состоялся уже к вечеру. Свободны.

Соколов позеленел. Он понял, что игра проиграна вчистую. Сила, которая теперь исходила от этой женщины, была ему не по зубам.

Артем ждал её у штаба. Он увидел кольцо еще издалека. Его лицо, обычно непроницаемое, на мгновение дрогнуло. Он подошел к ней, долго смотрел на кольцо, а потом перевел взгляд на Ольгу.

— Значит, ты простила его, — это был не вопрос, а констатация факта. — Ты выбрала его даже после того, как он... — он не договорил.

— Я выбрала не «после», Артем. Я выбрала «навсегда», — Оля посмотрела на него с тихой грустью. — Спасибо тебе за всё. За то, что защитил, за то, что напомнил, кто я такая. Но моя жизнь здесь. С ним.

Артем горько усмехнулся.

— Он не стоит тебя, Оля. Но, видимо, в этом и есть твоя суть — отдавать сокровище тому, кто не умеет его хранить. Прощай. Если передумаешь... ты знаешь, где меня искать.

Он сел в свой «Патриот» и, не оборачиваясь, уехал в сторону КПП. Оля смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри закрывается целая глава её жизни. Она любила Диму. Но глубоко внутри, в самых темных уголках души, её грызла одна мысль: А смогу ли я когда-нибудь забыть тот замах? Смогу ли я доверять ему самое дорогое?

Дима был на седьмом небе. Он летал по части, лично разгрузил машину с формой, помогал Ольге на складе и ловил каждый её взгляд. Вечером они вернулись домой, и он настоял на том, что сам приготовит ужин.

— Оль, я в магазин сбегаю, сока куплю, — крикнул он из прихожей. — Где твоя сумка? У меня наличка закончилась, возьму из твоего кошелька.

— В спальне на стуле! — отозвалась она из душа.

Дима зашел в комнату, открыл её сумку. Он искал кошелек, но его пальцы наткнулись на плотную картонную коробочку, завалившуюся за подкладку. Он вытащил её, думая, что это витамины.

Ради любопытства решил посмотреть в интернете : «Препарат показан для медикаментозного прерывания беременности на ранних сроках».

Мир снова пошатнулся. Дима сел на стул, сжимая коробочку так, что картон смялся. Внутри была инструкция и две таблетки. Значит, она еще не приняла. Но они уже лежат, у Ольги в сумке.

Она получила их от врача два дня назад. До его извинений. До кольца. До того, как он плакал у её ног.

Оля вышла из ванной, вытирая волосы полотенцем. Она замерла в дверях, увидев Диму с этой коробочкой в руках. Тишина в комнате стала такой тяжелой, что казалось, она давит на плечи.

— Ты... ты хотела убить нашего ребенка? — голос Димы был тихим и страшным. Он поднял на неё глаза, полные боли. — Оля, почему?

—Ты думал, я решилась бы родить от человека который меня бил и унижал? Я сходила к врачу, сказала о своём намерении, врач выдал мне их, Дима. Мне было страшно рожать ребенка человеку, который в ярости не видит никого, кроме своих обид.

Дима смотрел на таблетки. Две белые точки, которые могли решить судьбу всего его будущего.

— Ты их выпьешь? — прошептал он.

Оля подошла к нему, забрала коробочку из его ослабевших пальцев.

— Я не знаю, Дима. Я весь день смотрела на них на складе. Ребенок — это не способ удержать мужчину. Это ответственность. И я не уверена, что ты к ней готов.

Она положила таблетки на тумбочку.

— Иди за соком, Дима. Мне нужно подумать.

Дима вышел из квартиры, пошатываясь. Он шел по ночному гарнизону, и каждый встречный казался ему счастливее него. Он понял: прощение не покупается кольцами. Его нужно выгрызать у судьбы каждый день. И теперь его жизнь зависела от того, что Оля решит сделать с этими двумя таблетками на тумбочке.

Чтобы вернуть доверие женщины, которую ты сам же и сломал, недостаточно просто быть «хорошим». Нужно стать другим человеком. Дима это понимал. Каждое утро он просыпался первым и первым делом смотрел на тумбочку. Таблетки лежали там. Две маленькие белые точки, словно две неразорвавшиеся мины.

Дима начал меняться не пафосно, а в мелочах. Он перестал «рычать» на подчиненных — в части даже пополз слух, что капитана Петрова подменили. Раньше он решал вопросы криком, теперь — ледяным спокойствием. Он словно копил внутреннюю тишину, чтобы приносить её домой.

Дома он взял на себя всё. Оля приходила со склада и видела не просто ужин, а порядок. Дима молча чистил картошку, мыл полы, чинил давно скрипевшую дверцу шкафа. Он не лез к ней с поцелуями, не требовал близости. Он ждал.

Через неделю в часть пришёл Камаз с тяжелым зимним имуществом и канцелярией. Оля, как заведующая, должна была принимать коробки. Дима, находясь на совещании, прислал на склад своих лучших бойцов, а сам прибежал в обеденный перерыв.

— Оля, отойди от ящиков, — он преградил ей путь, когда она попыталась поднять тяжелую коробку.

— Садись за стол. Я сам всё сверю, бойцы перетаскают.

В дверях склада появился Соколов. Майор всё еще не мог простить своего поражения и искал повод уколоть.

— Что, капитан, подрабатываешь грузчиком у своей... — он осекся под взглядом Димы.

Раньше Дима бы сорвался. Раньше он бы схватил Соколова за китель и устроил скандал на глазах у солдат. Оля замерла, её рука непроизвольно легла на живот. Она ждала вспышки.

Дима медленно выпрямился. Он посмотрел на Соколова — не со злостью, а с каким-то странным сочувствием.

— Товарищ майор, если вам нечем заняться, можете. Если нет — не мешайте работать. Ольга Николаевна в положении, и я не допущу здесь ни лишнего шума, ни лишней пыли.

Открытая прямолинейность Димы, признание беременности на людях — это было так честно и так по-мужски, что майору просто нечем было крыть. Он развернулся и ушел.

Оля посмотрела на мужа. В её глазах впервые за долгое время блеснуло что-то, кроме боли.

— Зачем ты рассказал ему, ещё и при всех? — тихо спросила она.

— Пусть знают, — Дима подошел к ней, но остался на расстоянии шага. — Я не хочу больше никаких секретов, Оль. Я горжусь тобой. И тем, что у нас будет ребенок. Если ты... — он запнулся, бросив взгляд на её сумку, — ...если ты решишь дать мне шанс.

Вечером того же дня Дима зашел в спальню. Оля сидела у окна. На тумбочке всё так же лежала коробочка с таблетками. Дима подошел, взял её в руки. Его пальцы дрожали.

— Оль, — он посмотрел на жену. — Я знаю, что я натворил. Я знаю, что страх так просто не уходит. Но я хочу, чтобы ты знала: даже если ты сейчас решишь, что я не достоин быть отцом... если ты выпьешь их... я всё равно останусь. Я буду заглаживать свою вину перед тобой всю оставшуюся жизнь. Я люблю тебя. Не за ребенка. А просто потому, что ты — это ты.

Он вышел на кухню, чтобы не давить, не стоять над душой.

Он сидел в темноте, считая секунды. Каждая минута казалась часом. В спальне воцарилась тишина.

Через полчаса Оля вышла к нему. Она была в его старой футболке, босая. Подошла к раковине,налила стакан воды, взяла коробочку открыла её, достала таблетки и просто выбросила их в мусорное ведро.

Дима вскочил со стула, боясь поверить.

— Оля?..

Она подошла к нему и прижалась ухом к его груди, слушая, как бешено колотится его сердце.

— Я видела тебя сегодня с Соколовым, — прошептала она. — Ты не сорвался. Ты защитил меня не кулаками, а силой. Мой муж вернулся, Дима.

Дима обнял её так бережно, словно она была сделана из хрусталя. Он зарылся лицом в её волосы, вдыхая их аромат.

— Спасибо... спасибо тебе, родная...

— Но учти, — Оля подняла голову, и в её голосе снова появилась та самая бархатная, сексуальная хрипотца, от которой у него до сих пор кружится голова. — Если ты еще хоть раз позволишь себе усомниться во мне... я позвоню Артему. И на этот раз я не буду брать время на раздумья.

Дима рассмеялся — впервые за эти недели. Это был легкий, чистый смех.

— Больше никогда, Оля. Теперь в этой части будет только один закон — закон Петрова. А мой закон гласит: жена всегда права.

Он подхватил её на руки и понес в спальню, на этот раз — чтобы просто спать вместе, чувствуя тепло друг друга зная, что завтрашнее утро на складе начнется с улыбки.