Елка в Риге (джен)

Четырёх... не совсем, почти-уже-четырех-, но на-самом-деле-пока-еще-трех-, взрослые не понимают таких вещей и спокойно говорят четыре, когда на самом деле три, но он-то понимает и умеет показывать на пальчиках, зажать только самый толстый палец, или самый толстый и самый тонкий — это совсем по-разному выглядит! Словом, трех-лет-и-одиннадцати-с-хвостиком-(интересно, у месяцев хвостик как у котика или как у зайчика? Или вообще как у лошади?)-летний Сережа завороженно смотрит на ёлку.

Елка такая... такая... Будь Серёжа постарше, он бы, конечно же, нашёл слово для точного описания, но пока в свои неполные четыре он способен выдохнуть только:

— Такая класивая!

Елка такая, как будто сейчас открылась дверь не в залу, а прямо в сказку. Елка, высокая, почти до самого потолка, переливающаяся золотистыми цепями, разноцветными блестящими стеклянными шарами и серебристыми сосульками, елка, одновременно и темно-зеленая, и многоцветная, увешанная золотыми орехами, конфетами в ярких обертках, картонными фигурками самых разных цветов, их еще надо будет рассмотреть поподробнее, Сережа уже сейчас предвкушает, как будет их разглядывать, бело-розовыми бумажными цветами, невесомыми и нежными, точно дыхание, как вот бывают на морозе такие облачка от дыхания — вот такие они, эти цветы, бледно-желтые восковые свечи на кончиках ветвей, Сереже на миг показалось, что это сами ветки так загибаются, но нет, это свечи, а наверху, на самой-самой макушке, так высоко, как будто она немножко спустилась с неба, чтобы сказать "всем привет!", посидеть и потом обратно улететь в небо — блестящая серебряная звезда.

Сережа заворожённо смотрит на елку, раскрыв от восхищения рот и забыв, что стоит босиком на паркете... Едва проснувшись рождественским утром, он первым делом подскочил и побежал — смотреть елку. Не одевшись и не обувшись

Как елку привезли, Сережа успел углядеть. Он ведь накануне очень бдительно следил в окно, не появилась ли елка; с перерывами на обед, на сон и на чай. Но все остальное время следил. Он очень хитро придумал, он вообще очень хитрый: устроился у окна с тетрадкой и карандашами, как будто он там рисует, а сам все время посматривал в окно, не везут ли елку. Гувернантка Филя еще и сказала: вот, правильно, рисуй у окна, где побольше света. Гулять в этот день его не водили, потому что было очень холодно и потому что все взрослые были очень заняты подготовкою к Рождеству. Перед Рождеством взрослые бывают ужасно заняты, и все всё время всё делают! Сережа время от времени ненадолго отбегал посмотреть, как чистят серебро и как — он это особенно любил — достают из сундука и расправляют белую нарядную скатерть. Когда ее достают, на ней всегда такие складки, взрослые их называют "заломы", как рыб, и они образуют большие клетки, Сереже нравится водить по этим складкам глазами, обводя глазами квадраты, и так, чтоб два раза по одной складке не проходить. А потом, когда скатерть лежит на столе — складок уже нету, вся скатерть гладкая, как свежий снег.

В этот день все взрослые так были заняты, что даже обед не подавали, Сережу покормили в столовой, и на обед была какая-то непонятная сладкая чепуха, то самое сочиво, в честь которого этот день называется Сочельник. Ничего вкусного! Но Серёжа не капризничал, честное-честное слово. А на кухне есть интересно. На кухне стоит тесто для пирожков, накрытое белым накрахмаленным полотенцем. И так интересно заглядывать под полотенце и смотреть, как теста с каждым разом становится больше. На кухне еще много чего готовится, то есть готовилось вчера целый день, но Сережу, больше всего интересовали пирожки с мясом. Они самые вкусные! Он несколько раз забегал на кухню посмотреть, как там поднимается тесто. Самое главное, не пропустить момент, как его пора будет обминать, и тогда можно попросить кухарку дать ему немножко пообминать тоже. Добрая кухарка всегда разрешает, только велит сначала хорошо помыть ручки. И тогда можно нажимать ладошками на пышное невесомое тесто, и оно уходит вниз, как будто прячется в кастрюлю, как в норку. Сереже кажется, что тесто выходит наружу, чтобы его погладили, а потом, довольное, улезает в норку обратно. Пирожки с мясом — это самое главное, но они еще будут не скоро. Только самым-пресамым вечером, а пока пост. Взрослые все "держат пост", так странно это называется, как будто они его за ручку держат. Сережа тоже хотел держать пост, но ему сказали, что маленьким детям не полагается, пусть ещё подрастет годик, и это было обидно, но гувернантка Филя сказала: "А давай ты в этом году сначала поучишься держать пост: ты будешь кушать все, что дают, и не капризничать", и Серёжа честно-честно почти не капризничал, только самую капельку

Няня Филя ему каждый вечер рассказывала про Рождество: что такое это за праздник, и как его будут праздновать, и показывала ему красивые картинки, которые Сереже нравилось рассматривать. Вечером, когда уже в детской погасили огни, только ночник капельку светит, чтобы бука не залезла, она такая, если в детской темно — непременно пролезет, ей самой-самой маленькой щёлочки хватит, туда даже таракан не пролезет, а бука пролезет, заберется под кровать и ляжет на тапочки... Бука на тапочках любит лежать, как люди на подушке — а бука на тапочках, у нее же два уха, каждое ухо — на каждый тапочек, и ей так удобно. Но если хоть немножко света есть, она не полезет, можно не волноваться.

Вечером, когда в комнате темно, только капельку горит ночничок, а за окнами идет снег, медленно-медленно кружатся белые хлопья, и снаружи окон снега уже налегло — целый сугроб... В темноте тихий голос Фили шелестит, рассказывает, точно сказку, про то, как в пещере родился Младенец...

— А он там не замерз? В пещере же печки нету, — беспокоится Сережа.

— Ну что ты, нисколько не замёрз. Вифлеем же на юге...

— Как Ге... как Генельжик?

— Нет, еще южнее, намного южнее. Зимой там тепло. Не так, как летом, похолоднее, но все равно не холодно.

— А в этой пещере пещерные медведи были?

— Ну что ты, пешерные медведи к тому времени давно уже вымерли.

— И динозавры?

— Динозавры уж тем более.

Сереже немного жалко пещерных медведей, что они вымерли и не увидели, что в их пещере такие интересные события происходят, но, с другой стороны, это хорошо, что медведей не было, а то бы какой-нибудь медведь мог Младенца укусить, и что бы тогда было? Под шелест Филиного голоса, под снег, под тихий треск ночника и под собственные мысли, убегающие куда-то уже совсем далеко, Сережа засыпает...

И вот день Сочельника Сережа сидит у окна и украдкой высматривает в окно елку, делая вид, что рисует. Рисует он, конечно же, ёлку: ветки из загнутых треугольников, они обязательно должны быть загнутые кончиками кверху, иначе это не елка получается, а простые треугольники. Над ёлкой он рисует звезду, не на ёлке, а сверху над нею, на небе, это звезда еще только летит, чтобы присесть на елку. На улице ничего не происходит, только дворник прошел пару раз туда и обратно с лопатой для снега, и Сережа для конспирации решает нарисовать пещеру. И в ней будут ясли с Младенцем, и на всякий случай печку тоже надо нарисовать, а то вдруг там всё-таки холодно?

Елку он таки высмотрел! Успел заметить, как проехал извозчик в синем тулупе, а в пролетке у него что-то такое большое, торчит далеко сзади, зелёное и заснеженное. Конечно же, это она! Елку привезли!

А вот как ее наряжают, Сережа так и не увидел. А ведь у него был такой план: прокрасться на цыпочках к дверям в зал и посмотреть в щёлочку. Но нельзя же было бросать рисунок недорисованным. Он нарисовал на листе, отчертив угол извилистой линией (там сталактиты и сталагмиты, это же пещера!), пещеру, и в ней Младенца в яслях, и печку, и еще вола и осла. Вол — это как бык, только добрый. Быки бывают злые иногда, он летом видел на даче, а волы всегда добрые. И еще нарисовал пещерных медведей. Папу-медведя, маму-медведицу и маленького медвежонка. И они никого не кусали, они всех грели, потому что медведи — они же большие и теплые. На взгляд взрослых это все выглядело набором клубочков разного цвета на разном количестве ножек. Для них бы потребовалось объяснение, взрослым вечно все требуется объяснять, и Серёжа бы объяснил, если б спросили, но его не спросили. Его позвали пить чай, на этот раз, потому что пост, совершенно без сладкого, только с хлебом. А потом то, потом се, потом все вместе пошли в церковь на всенощную, и на улице не было снега, было темно и одновременно светло от фонарей, снег, уже кончивший идти, пушился на земле под ногами, а за стеклянными витринами магазинов красовались куклы в платьицах с кружевами, и кони из папье-маше, с красными уздечками, серые в яблоках, и фарфоровые сервизы, составленные в причудливые египетские пирамиды, как цирковые звери в книжке про собачку Каштанку, и не менее причудливые пирамиды из окороков, колбасных колец и сыров, увенчанные цельным поросенком с зелёной травкой во рту, и много-много всего интересного, и все это перемежалось зелёными елочными веточками, и золотистыми бумажными цепями, и красными лентами, но добрая половина из всего этого уже сегодня не продавалось, потому что магазины уже закрывались, потому что уже был вечер Сочельника и все уже шли ко всенощной. А над головою висели звёзды и яркий месяц, и синие тени домов лежали на белом снегу, и от людей, когда они шли или ехали на извозчиках, тоже тянулись синие тени.

А когда шли обратно — тени тоже лежали, только еще синее и гуще, а месяц поднялся в самую небесную высоту и сделался меньше, но еще ярче, чем был.

Потом был рождественский ужин, и Сережа, умяв четыре пирожка с мясом и еще кое-чего по мелочи... уснул прямо за столом, даже не дождавшись десерта.

И, проснувшись ярким рождественским утром, даже не понял, почему он проснулся в ночной рубашке в своей кроватке под одеялом. Но первым делом подскочил и как есть, босиком и в рубашке, помчался смотреть елку. Теперь уже можно, теперь уже Рождество!

Елка сияла в ярком зимнем утреннем солнце, переливаясь золотистыми и серебристыми бликами, и Сережа уже знал, что это еще только начало, что вечером, когда позовут гостей, еще зажгут свечи, и елка полностью засияет золотыми огнями. И тогда она будет еще красивее. Но и сейчас очень красивая! А под елкой... конечно же, завернутые в разноцветные бумажные обертки, перевязанные разноцветными лентами, разных размеров, целая уйма, это если загибать пальцы — только самый маленький останется, под елкой — конечно, они! Рождественские подарки!

У мальчика сердце замирает от сладкого предвкушения... и одновременно от страха: там будет то, что он загадал? Будет или не будет? А если не будет? Это странное ощущение, которое он пока еще не умеет оформить в слова, да и впоследствии, наверное, так и не сумеет. Но от этого чувства что-то щекотно скручивается клубком в животе. Это ощущение — предчудного мига, когда чудо еще не случилось, но вот-вот может случиться, а может и не случиться. И хочется растянуть это мгновенье подольше... Хочется радость — скорее, но вместе с тем... Мгновенье за полсекунды до волшебства.

За спиной ощущается какое-то движение, и Сережа, даже не обернувшись, сразу догадывается, что это мама узнала, что он уже встал, и тоже пришла в зал посмотреть, как он будет открывать подарки.

Серёжа начинает с самого маленького свёртка. Если то, о чем он больше всего мечтает, тут лежит, то оно должно быть самым большим, и Сережа, все-таки, чуточку поколебавшись, потому что хочется же поскорее узнать! — и вместе с тем хочется еще хоть немножко оттянуть этот миг — Серёжа начинает с самого маленького.

Из-под слоёв цветной бумаги появляется что-то беленькое, мягчайшее и милейшее, и вскоре он освобождает от бумажных пут прехорошенького игрушечного барашка. Он такой милый, такой трогательный, что хочется его обнимать и гладить, точно живого. Сережа задумывается, как он его назовет, но это вопрос, требующий размышлений обстоятельных, и он откладывает его на потом. Во втором свёртке — хорошенький матросский костюмчик, тоже хорошая штука. В третьем — книжка с картинками; мальчик станет ещё знатоком и ценителем книг, а книжных картинок — вдвойне, но этому еще только предстоит стать, но сейчас он проглядывает ее только мельком, он еще проведёт часы, разглядывая сказочных принцев и фей, а особенно магические грибы, каждый из которых не просто гриб, а грибной дом, но это потом, сейчас — самый последний, и самый крупный подарок, скорее узнать, если оно есть, оно может быть только там, оно непременно должно оказаться там, скорее, скорее же, какая бумага крепкая! Да... кажется... в разорванной бумаге проглядывает угол картонной коробки... кажется, это оно... да! Это оно!

В богатой картонной коробке, которая сама по себе — целый мир для тех, кто разбирается в подобных вещах, в большой картонной коробке, бережно проложенная опилками, чтоб ничего не помялось — настоящая всамделишная игрушечная железная дорога! С рельсами, с паровозом с вагончиками, со зданием станции, которую еще предстоит собрать, с деревьями, с крохотными фигурками пассажиров, кондукторов и машиниста, и даже есть беленькая собачка!

Да! Это оно! И оно у него теперь есть!

Если честно сказать, железная дорога пробыла в своем изначальном состоянии, предусмотренном производителем, ровно один день. Сережа в неё от души наигрался за время от завтрака до появления первых гостей. И потом, когда с гордостью показывал свое сокровище детям, пришедшим в гости. Даже некоторые взрослые впечатлились!

А уже на следующий день он начал вносить в нее изменения и дополнения. Рельсы несколько раз поменяли свою конфигурацию, деревьев показалось как-то маловато, несерьёзное количество деревьев, так что он довырезал недостающие из картона, чтобы поезд проезжал через тёмный и таинственный лес, так интереснее же. Появились новые пассажиры из набора оловянных солдатиков, а беленькая собачка сбежала от своей хозяйки, которая на нее все время ругалась и не давала нюхать интересные вещи, перешла в другую игрушечную компанию и стала в итоге знаменитой артисткою в цирке. Знаете, что написано было на той картонной коробке? Написано было по-немецки, так что мальчик Сережа этого так никогда и не прочитал, к тому времени, как он научился читать по-немецки, коробка, успевшая побывать и океанским лайнером, и театром, и конюшней, и ещё много чем, счастливо закончила свой жизненный путь в качестве растопки для кухонной плиты... Да-да, для пирожков с мясом. Там было написано: "Покупайте игрушки для ваших детей. Но главное — дарите им радость."