Гудзонский Шершень: Сталь, Масло и Кровь (гет)

Блок I: Атмосфера дна и прибытие

Небо над Детройтом в ту ночь не плакало — оно кровоточило ледяной, свинцовой жижей, в которой было больше сажи и серы, чем воды. Это был не дождь, а артиллерийский обстрел: миллионы холодных игл с шипением врезались в прогнившие крыши ангаров заброшенного аэродрома «Сектор 4», выбивая на гофрированном железе ритм безнадежности. Каждая капля, ударяясь о металл, рассыпалась в мелкую пыль, создавая вокруг ржавых конструкций призрачный ореол, похожий на дыхание умирающего зверя.

Ветер, пропитанный запахом озона и гниющей резины, гулял между скелетами диспетчерских вышек, завывая в разбитых глазницах оконных рам. Он срывал куски старой краски, которая шелушилась, словно омертвевшая кожа, обнажая под собой бурые язвы коррозии. Здесь, на окраине цивилизации, время текло иначе — оно застывало в масляных лужах, превращаясь в вязкую, черную патоку.

Асфальт взлетной полосы, когда-то гордо принимавший тяжелые бомбардировщики, теперь напоминал шкуру старого, избитого пса. Трещины, глубокие и рваные, змеились по бетону, заполняясь водой. В этих черных зеркалах, покрытых радужной пленкой бензиновых разводов, отражался искаженный, дрожащий мир. Масляные пятна медленно вращались, создавая психоделические узоры — галактики отходов, в которых умирал свет.

Свет здесь был дефицитом. Он исходил лишь от ржавых двухсотлитровых бочек, в чьих утробах жадно пожирали старые покрышки. Огонь, жирный и коптящий, вырывался наружу, облизывая края металла оранжевыми языками. Он не грел — он лишь подчеркивал холод, делая тени гуще, резче, страшнее. Черный дым, густой, как деготь, поднимался к низкому небу, смешиваясь с дождем и оседая жирным налетом на капотах тех, кто рискнул прийти сюда этой ночью.

Они стояли полукругом, жались к огню, словно мотыльки с обгоревшими крыльями. «Зрители». Отбросы великого конвейера. Машины, чьи гарантийные талоны истлели еще до того, как мир узнал о цветном телевидении.

Старый седан, модель конца тридцатых, стоял ближе всех к бочке. Его левое крыло было смято гармошкой — след от удара, который никто не потрудился выправить. Металл там уже не блестел; он был цвета засохшей крови. Его подвеска просела настолько, что брюхо почти касалось мокрого бетона, и каждый порыв ветра вызывал у него дрожь, передававшуюся по раме с жалобным скрипом несмазанных рессор. Он не глушил мотор — боялся, что тот больше никогда не заведется. Двигатель кашлял, выплевывая из выхлопной трубы сизые облачка, и этот звук напоминал хрип туберкулезника в терминальной стадии.

Рядом с ним, прислонившись бампером к бетонному блоку, замер пикап без заднего борта. Его фары были мутными, словно глаза слепого, покрытые катарактой дешевого пластика и грязи. Он жадно втягивал решеткой радиатора теплый воздух от костра, пытаясь согреть остывающее масло в своих жилах. По его кузову, испещренному шрамами от гравия и времени, стекали струи дождя, смешиваясь с ржавчиной, так что казалось, будто машина истекает сукровицей.

Никто из них не разговаривал. Слова здесь были лишними, да и тратить энергию аккумулятора на пустую болтовню было непозволительной роскошью. Тишину нарушал лишь треск горящей резины в бочках, шипение капель, падающих в огонь, и далекий, утробный гул.

Этот гул рождался где-то в глубине ангаров, в темноте, куда не доставал свет костров. Это было не просто эхо. Это была вибрация, которая передавалась через сырую землю прямо в шины, поднималась по дискам, заставляя дрожать рулевые тяги. Рычание. Низкое, хищное, голодное. Звук моторов, которые работали на пределе, на смеси высокооктанового топлива и чистого адреналина. Там, во тьме, готовилось что-то жестокое.

Камера скользнула ниже, к самой земле, фокусируясь на луже у колеса старого седана. Капля дождя упала в центр, разбив отражение огня на тысячи осколков. Круги разошлись, коснувшись края покрышки, на которой почти не осталось протектора — она была лысой, как череп. Вибрация от далеких моторов усилилась, и вода в луже задрожала мелкой рябью, предвещая бурю.

Запах гари стал гуще. Холод пробирал до самого картера. Аэродром «Сектор 4» не спал. Он ждал жертву.

Из молочной, непроглядной взвеси тумана, окутавшего периметр аэродрома, сначала родился не силуэт, а звук. Это был не тот надрывный, истеричный кашель, которым захлебывались местные развалюхи, и не грубый, тракторный рев, от которого дрожали стекла в радиусе мили. Это была вибрация — низкая, густая, почти инфразвуковая. Она стелилась по мокрой земле, проникая сквозь подошвы шин прямо в рамы стоящих у костров зевак, заставляя их старые сварные швы ныть от непонятной тревоги. Так звучит не механизм, а сдерживаемая сила; так дышит крупный хищник, замерший в высокой траве перед прыжком.

Затем туман, словно нехотя, разорвался.

Из серой пелены выплыл капот. Он был длинным, округлым и тяжелым, как нос ледокола, разрезающего застывшее время. Темно-синяя краска, лишенная даже намека на заводской глянец, казалась черной в этом скудном освещении. Она была матовой, шершавой на вид, словно впитала в себя сумерки всех дорог, по которым ему пришлось проехать. Свет от горящих бочек не отражался от его бортов, а тонул в них, умирал, поглощенный этой глубокой, бархатной синевой. Никаких спонсоров. Никаких кричащих номеров. Никаких языков пламени или молний. Только чистая, пугающая в своей лаконичности форма, созданная для того, чтобы резать воздух, а не красоваться на подиумах.

Колеса ступили на гравий с осторожностью сапера. Резина, еще холодная, жесткая, с хрустом вминала в грязь мелкие камни. Каждый оборот колеса сопровождался тихим, влажным чавканьем — земля пыталась удержать его, присосаться к протекторам, но инерция тяжелого кузова неумолимо толкала машину вперед. Подвеска, скрытая под низкими, обтекаемыми крыльями, работала беззвучно, гася неровности разбитого бетона. Кузов лишь слегка покачивался, напоминая движение плеч боксера, идущего к рингу через толпу.

На правом боку, чуть ниже поясной линии, тянулась царапина. Длинная, уродливая борозда, пропоровшая краску до самого грунта, а местами — до голого, беззащитного металла. В сыром воздухе, пропитанном кислотными дождями Детройта, этот шрам казался открытой раной. Влага уже начинала собираться в углублении царапины, грозя первой ржавчиной — инфекцией, от которой нет лекарства, кроме болгарки и огня. Этот шрам не был боевой отметиной гордости; это была память о неудаче, о том моменте, когда расчет оказался неверным, а стена — слишком близкой. Он ныл фантомной болью, напоминая, что металл не вечен.

Внутри, под этим синим панцирем, происходила своя, невидимая драма.

Стрелка топливного датчика дрожала чуть левее середины шкалы. Она была не просто прибором — она была приговором, маятником, отсчитывающим время до полной остановки. Половина бака. Жидкость плескалась в емкости с глухим, пустым звуком при каждом крене. Этого хватит на десять кругов ада, если не жечь смесь слишком богато. Но если гонка затянется? Если придется уходить от погони? Математика выживания щелкала в процессоре холодными, сухими цифрами.

Но страшнее было другое. Картер.

Масляный насос гнал по системе жидкость, которая давно потеряла свою вязкость. Она была старой, черной, перегоревшей. Двигатель — легендарный, еще никому не известный Twin H-Power — требовал свежей, густой синтетики, требовал качественных фильтров, требовал заботы. Вместо этого он получал суррогат. Металлические детали внутри терлись друг о друга с микроскопическим, но разрушительным сопротивлением. Поршни ходили в цилиндрах с усилием, словно голодный желудок, переваривающий сам себя. Каждый такт сжатия отдавался тупой, ноющей пустотой где-то в глубине блока цилиндров. Это был механический голод — изматывающий, постоянный, заставляющий снижать обороты на холостом ходу, чтобы сберечь хоть каплю ресурса.

Хадсон прикрыл заслонки радиатора, сохраняя драгоценное тепло. Его фары, желтоватые, тусклые, скользнули по лицам-решеткам собравшихся, но не задержались ни на ком. Он не искал зрительного контакта. Он был здесь чужим — слишком целым для этой свалки, слишком разбитым для высшей лиги.

— Тише, — мысленно приказал он своему мотору, когда тот, почуяв запах высокооктанового выхлопа соперников, попытался огрызнуться, повысив обороты.

Дроссельная заслонка послушно прикрылась, задушив рык в зародыше. Остался только ритмичный, гипнотический стук клапанов: тук-тук-тук-тук. Ровный. Спокойный. Обманчивый.

Ему нужны были деньги. Не на славу, не на полировку, не на девочек из группы поддержки. Ему нужны были деньги на прокладку головки блока и канистру нормального масла. Иначе этот великолепный, сложный организм, созданный инженерами для полета над асфальтом, превратится в груду неподвижного лома посреди нигде.

Он остановился у границы света, отбрасываемого костром. Тень от его массивного капота легла на лужу, накрыв ее, как могильная плита. Вода перестала дрожать. Хадсон Хорнет прибыл.

Колеса Хадсона провернулись, и протектор с влажным, чавкающим звуком погрузился в субстанцию, которая покрывала бетонный пол импровизированного бокса. Это была не просто грязь. Это была густая, вязкая жижа, черная, как безлунная ночь, с тяжелым, сладковатым запахом перегоревшей синтетики и окисленного железа. В свете единственной, раскачивающейся на ветру лампы накаливания, эта лужа отливала багровым — цветом венозной крови, смешанной с дорожной пылью. Масло. Жизненная сила машин, вытекшая из пробитых поддонов и разорванных магистралей, теперь впитывалась в землю, превращая площадку в кладбище надежд.

Хадсон почувствовал, как его собственные шины скользят по этому месиву, теряя сцепление, словно он ступил на пол скотобойни. Вибрация от двигателя, работающего на холостых, на секунду сбилась с ритма — его топливный насос пропустил такт, отозвавшись на увиденное спазмом отвращения.

Слева, под навесом из ржавого профнастила, разворачивалась сцена, от которой у любого, кто знал устройство автомобиля сложнее велосипеда, стыла охлаждающая жидкость в радиаторе. Там не было подъемников с гидравликой, не было стерильных лотков с инструментами, не было диагностических компьютеров, мигающих успокаивающим зеленым светом. Там был только бетонный блок, цепи и запах страха, настолько густой, что он оседал конденсатом на лобовом стекле.

Старый, выцветший до цвета грязного песка седан — кажется, довоенный «Плимут» с безнадежно устаревшей геометрией кузова — был прикован цепями к вбитому в землю швеллеру. Его левое передние крыло представляло собой месиво из искореженного металла: сталь была смята, словно фольга от шоколадки, острые края разрыва торчали наружу, обнажая внутренности колесной арки. Но ужас вызывала не травма. Ужас вызывал метод лечения.

Над «пациентом» нависал массивный, грубый погрузчик. Его вилы были опущены, а к одной из них был приварен кусок рельса, выполняющий роль молота. Никаких тонких настроек. Никаких попыток вытянуть вмятину вакуумом. Никакой анестезии — двигатель «Плимута» работал, его фары горели тусклым, лихорадочным светом, а значит, все его сенсоры, все датчики удара, вся нервная система проводки была активна. Он был в сознании. Он чувствовал всё.

Погрузчик занес свой инструмент. Металл скрипнул, набирая потенциальную энергию для удара. В этом звуке не было ничего механического — это был вздох палача перед тем, как опустить топор.

Хадсон невольно замедлил ход, почти остановившись. Его решетка радиатора — сложная конструкция из хромированных полос — сузилась, словно человеческие зубы, сжатые в гримасе боли. Заслонки фар прикрылись, превращаясь в узкие щели. Он знал анатомию. Он знал, что под этим смятым крылом проходит жгут основной проводки. Он знал, что удар такой силы не просто выправит железо — он передаст чудовищную вибрацию на раму, которая может вызвать микротрещины в блоке цилиндров. Это была не починка. Это была вивисекция.

Удар обрушился вниз.

Время растянулось, превратившись в тягучую смолу. Кусок рельса встретился с искореженным крылом «Плимута». Звук удара не был звонким — он был глухим, тошнотворным хрустом, словно ломали кость, обернутую в тряпку. Искры — яркие, злые, оранжевые брызги расплавленного металла — веером разлетелись во все стороны, на мгновение осветив искаженную от боли «морду» пострадавшего.

«Плимут» взвыл. Это был не клаксон. Это был звук двигателя, который от болевого шока самопроизвольно взлетел до красной зоны тахометра. Поршни забились в цилиндрах в панической атаке, ремень генератора взвизгнул, проскальзывая на шкиве. Кузов машины дернулся в цепях, пытаясь вырваться, сбежать, уползти на трех колесах, лишь бы подальше от этого места. Из-под смятого крыла, там, где металл врезался глубже от удара, брызнула струя темной жидкости — гидравлика или тормозная, смешанная с грязью. Она ударила в бетон и потекла к колесам Хадсона, пополняя озеро черной крови.

Хадсон почувствовал фантомный удар в свое собственное левое крыло. Его датчики давления масла зашкалило, хотя он не двигался. В его процессоре, воспитанном на чертежах идеальной инженерии и уважении к механизму, вспыхнула ярость. Это было варварство. Это было нарушение всех законов механики и морали. «Костоправы». Они не лечили — они просто забивали симптомы внутрь, оставляя машину калекой, способной лишь доковылять до следующей аварии.

Он видел, как погрузчик снова поднимает свой молот, готовясь ко второму удару. На металле инструмента остались чешуйки бежевой краски «Плимута» — частички чужой кожи. Хадсон отвел взгляд, чувствуя, как тошнота подступает к горловине бензобака. Он не мог вмешаться. Не здесь. Не сейчас, когда у него самого в кармане пустота, а в баке — половина надежды. Но этот звук — скрежет металла о металл и вой двигателя, молящего о пощаде — записался на жесткий диск его памяти навсегда, став первым штрихом в портрете того ада, в который он добровольно въехал.

Колеса Хадсона, наконец, нашли твердый участок под слоем грязи, и он рванул вперед, прочь от «пит-стопа», оставляя за спиной эхо чужой боли, которое еще долго вибрировало в его собственной подвеске.

Тень, преградившая путь, была массивной, угловатой и пахла так, словно кто-то поджег мусорный бак, набитый промасленными тряпками и дешевым табаком. Это был не просто страж ворот — это был живой монумент коррозии, вросший колесами в гравий, словно старый пень.

Перед Хадсоном возвышался тягач, чья эпоха расцвета пришлась на годы, когда бензин стоил центы, а сталь не жалели. Теперь же его кабина напоминала лицо боксера, проигравшего сто боев подряд, но отказавшегося уйти с ринга. Краска, когда-то, возможно, зеленая или коричневая, давно капитулировала перед натиском времени, уступив место сложной карте ржавчины, похожей на лишай. Но самым жутким в этом пейзаже распада была улыбка.

Решетка радиатора — его рот — была варварски модифицирована. Вместо стандартных заводских прутьев там сверкали, отражая тусклый свет костров, массивные вертикальные пластины. Они были покрыты дешевой позолотой, которая уже начала шелушиться, обнажая под собой тусклую, окисленную латунь. Эти «золотые зубы» выглядели в грязном полумраке аэродрома как насмешка, как фальшивая драгоценность на шее трупа.

Тягач, которого местные звали Гриллз, выпустил из вертикальной выхлопной трубы густое облако сизого дыма. Дым этот был тяжелым, маслянистым; он не рассеивался, а медленно опускался вниз, обволакивая капот Хадсона удушливым саваном. Внутри кабины тягача что-то хрипнуло, заскрежетало — звук, похожий на перемалывание гравия в бетономешалке. Это был смех.

Гриллз чуть подался вперед на рессорах, и его левая фара, разбитая и заклеенная крест-накрест изолентой, прищурилась, сканируя гостя. Он смотрел не в глаза. Он смотрел на гладкие, обтекаемые бока Хадсона, на его чистые диски, на отсутствие вмятин. Взгляд этот был физически ощутим — словно по полировке провели наждачной бумагой-нулевкой.

— Ты заблудился, сынок? — голос Гриллза звучал так, будто его голосовые связки были сделаны из ржавой проволоки. Вибрация от его баса отдалась в переднем бампере Хадсона мелкой, неприятной дрожью.

— Библиотека в центре. Здесь читают только некрологи.

Слова повисли в сыром воздухе, тяжелые и липкие. «Сынок». «Библиотека». Каждое слово было плевком масла на лобовое стекло. Это было обвинение в мягкости. В интеллигентности. В том, что он, Хадсон, сделан из другого теста — слишком тонкого, слишком хрупкого для этого мира молотов и наковален.

Хадсон почувствовал, как его двигатель на мгновение сбился с ритма, пропустив такт зажигания. Гнев, горячий и острый, вспыхнул в камерах сгорания, требуя открыть дроссель, взреветь, показать этому ржавому ведру, что такое настоящая мощность. Но разум — холодный процессор, считающий остатки ресурсов — погасил эту вспышку. Гордость здесь не валюта. Гордостью бак не заправишь.

Вместо ответа Хадсон чуть сместил корпус, открывая доступ к нише под правым крылом, где хранилось то немногое, что связывало его с цивилизованным миром.

Там, в темноте колесной арки, лежали они. Несколько смятых, пропитанных запахом пота и бензина купюр. Бумага была влажной на ощупь, почти ветхой. Это были не просто деньги. Это были литры топлива, которые могли бы довезти его до следующего города. Это были новые свечи зажигания, о которых молил двигатель. Это был горячий воск, чтобы закрыть ту самую царапину на боку. Это была жизнь, спрессованная в грязные зеленые бумажки.

Шина Хадсона — передняя правая — медленно, с мучительной осторожностью вытолкнула сверток наружу. Резина протектора на мгновение задержалась на купюрах, словно пальцы, не желающие разжиматься. В этом микроскопическом движении, в этом трении резины о бумагу, была вся тяжесть момента. Отдать их — значит сжечь мосты. Значит остаться с пустым картером посреди волчьей стаи. Если он проиграет, у него не останется даже на эвакуатор. Он станет частью пейзажа, еще одним остовом, гниющим у забора, с которого Гриллз снимет всё ценное еще до того, как остынет мотор.

Купюры упали в грязь перед массивным колесом привратника. Они выглядели жалко на фоне черной жижи — маленькие островки надежды в океане безысходности.

Гриллз перестал смеяться. Золотая решетка блеснула хищным оскалом. Его манипулятор — крюк лебедки, свисающий с бампера, как стальной палец — дернулся, подцепляя деньги с ловкостью карманника. Бумага исчезла в недрах его кабины быстрее, чем капля дождя испаряется на горячем коллекторе.

— Ва-банк, значит? — прохрипел тягач, и в его голосе проскользнуло что-то новое. Не уважение, нет. Скорее, предвкушение мясника, увидевшего, как теленок сам заходит на бойню.

— Проезжай, «профессор». Посмотрим, какого цвета у тебя масло, когда тебе вскроют поддон.

Цепь, преграждавшая путь, с лязгом упала на бетон. Звук удара металла о камень был похож на выстрел стартового пистолета, но гонка еще не началась. Началось падение. Хадсон нажал на газ, переступая черту, за которой заканчивался закон и начиналась территория, где единственным правом было право сильного. Его задние фонари растворились в тумане, оставив Гриллза пересчитывать чужую жизнь, превращенную в наличные.

Зона старта не была очерчена белой краской или флажками. Это был шрам на теле аэродрома — участок бетона, настолько пропитанный отработанным маслом и копотью, что он поглощал свет фар, словно черная дыра. Здесь воздух был густым, почти твердым от концентрации несгоревших углеводородов; каждый вдох забивал воздушные фильтры липкой, ядовитой взвесью, оседающей на бумажных мембранах горьким налётом.

Хадсон вкатился в этот круг медленно, позволяя инерции гасить скорость. Его шины, всё ещё хранящие память о грязных деньгах, отданных на входе, с неохотой мяли жирную, скользкую поверхность. Подвеска, привыкшая к асфальту шоссе, жалобно скрипнула, когда левое колесо провалилось в выбоину, заполненную мутной водой. Кузов качнулся, и этот крен показался предательски глубоким, выдавая его мягкость, его гражданскую, «травоядную» настройку. Он чувствовал себя аристократом, случайно зашедшим в портовый кабак, где пол усыпан опилками, чтобы впитывать кровь.

Вокруг него мир состоял из железа, перекованного ненавистью.

Звук здесь изменился. Если у ворот это был хаотичный шум, то здесь, в эпицентре, он превратился в ритмичную, давящую пульсацию. Десятки моторов работали вразнобой, создавая диссонанс, от которого вибрировали стекла фар. Но стоило Хадсону занять свободное место — узкую щель между двумя монстрами — как этот шум начал стихать. Один за другим двигатели сбрасывали обороты, переходя на низкое, угрожающее ворчание.

Внимание переключилось. Сотни глаз — мутных, желтых, галогеновых, разбитых — повернулись к нему. Это было физическое давление, тяжесть, легшая на крышу.

Слева от него, всего в полуметре, стояло существо, которое когда-то, в прошлой жизни, могло быть легким родстером. Теперь это был Слайсер. Его кузов был ободран до голого металла, отполированного не воском, а песком и ветром до состояния тусклого серебра. Капота не было вовсе. Двигатель — хромированный монстр с торчащими вверх трубами впуска — был выставлен напоказ, как внутренние органы после вскрытия. Коллекторы, раскаленные до вишневого свечения, дрожали от жара, и воздух над ними плыл, искажая пространство.

Но взгляд Хадсона, против воли, приковало не к мотору. Колеса.

Диски Слайсера не были заводскими штамповками. Это были кастомные фрезы. Из центра ступицы, словно лучи смертоносного солнца, расходились остро заточенные лезвия. Они выступали за пределы резиновой покрышки на добрых пять дюймов. Сталь на кромках была синей от закалки и бритвенно-острой. Даже в статике они выглядели угрозой.

Слайсер чуть поддал газу, и заднее колесо провернулось на месте. Лезвие чиркнуло по бетону. Вжик. Звук был коротким, высоким, тошнотворным. Искры брызнули на бок Хадсона, и он почувствовал, как его лак, его единственная защита, покрывается микроскопическими ожогами. Это была не деталь тюнинга. Это была гильотина, вращающаяся со скоростью тысячи оборотов в минуту, созданная, чтобы вспарывать шины и резать сухожилия рулевых тяг.

Слайсер не смотрел на дорогу. Его фары, узкие, посаженные глубоко в глазницы решетки, буравили Хадсона. В этом взгляде не было спортивного азарта. Там был холодный расчет вивисектора, выбирающего место для первого надреза.

Справа возвышалась гора. Танк.

Если Слайсер был скальпелем, то Танк был кувалдой, которой забивают сваи. Это был седан неопределенной марки, превращенный в передвижной бункер. Его окна были заварены стальными листами, в которых остались лишь узкие смотровые щели, похожие на бойницы дота. Двери не открывались — швы были грубо, небрежно проварены электросваркой, и эти шрамы, похожие на келоидные рубцы, бугрились на его боках. Вместо бампера у него был приварен кусок железнодорожного рельса, покрытый вмятинами и чужой краской — трофеями от тех, кто не успел увернуться.

Танк не вибрировал. Он дрожал крупной, тяжелой дрожью, от которой, казалось, проседал бетон под его колесами. Его выхлопная система была выведена сбоку, прямо под ухо (дверь) Хадсона. Из трубы, черной от сажи, вырывались клубы густого, дизельного дыма, пахнущего серой и смертью. Танк медленно, с грацией айсберга, повернул передние колеса в сторону Хадсона. Его резина была огромной, с глубоким, тракторным протектором, в ламелях которого застряли куски гравия и, возможно, осколки чьих-то фар.

Хадсон почувствовал себя голым. Его обтекаемые формы, созданные для аэродинамики, здесь казались нелепой слабостью. Его тонкий металл, его открытые колесные арки, его незащищенное стекло — всё это было приглашением к насилию. Он был овцой, чья шерсть была слишком белой, слишком чистой для этого хлева.

Между Слайсером и Танком возникла невидимая дуга напряжения. Они обменялись короткими перегазовками — языком, понятным только хищникам.

«Новое мясо», — прорычал мотор Танка низким басом.

«Мягкое мясо», — взвизгнул двигатель Слайсера.

Хадсон стоял неподвижно. Его топливный насос качал бензин с перебоями, словно сердце, пропускающее удары от страха. Но внешне он оставался статуей. Только заслонки радиатора чуть приоткрылись, жадно глотая отравленный воздух, пытаясь охладить систему, которая начала перегреваться еще до старта. Он понимал: любое резкое движение сейчас, любой признак паники — и они разорвут его еще до первого поворота. Единственным шансом было стать камнем. Холодным, безмолвным камнем, который нельзя запугать, можно только разбить.

Тишина в зоне старта стала звенящей. Даже дождь, казалось, замедлил свой бег, боясь коснуться раскаленных капотов. Взгляды хищников ощущались на корпусе как лазерные прицелы, ищущие уязвимую точку. И они её найдут. Вопрос был лишь в том, успеет ли он нажать на газ раньше, чем захлопнется капкан.

Блок II: Ставки сделаны

Веки фар опустились, отсекая мир ржавчины, ненависти и вращающихся лезвий. Тьма под закрытыми заслонками не была пустой — она была наполнена гулом, который рождался не снаружи, а внутри, в самом центре его существа. Визуальный шум исчез, уступив место тактильной симфонии металла и химии. Теперь существовала только внутренняя вселенная, ограниченная стальной кожей кузова.

Где-то далеко позади, в холодном чреве топливного бака, плескалась жидкость. Это был не просто бензин — это была ледяная, летучая кровь, готовая вспыхнуть от одной искры. Насос, спрятанный в недрах рамы, втянул в себя порцию этой жидкости с жадным, чмокающим звуком. Хадсон ощутил, как холодный поток устремился по медным артериям топливной магистрали. Он чувствовал каждый изгиб трубки, каждое микроскопическое сужение, где поток ускорялся, создавая турбулентность. Жидкость текла под днищем, минуя подвеску, минуя трансмиссию, стремясь к сердцу.

Она достигла карбюраторов. Двух.

Это было его проклятие и его дар, о котором он еще не догадывался. Большинство машин вокруг дышали одним легким, захлебываясь на высоких оборотах. У него их было два. Две глотки, жадно всасывающие сырой, пропитанный гарью воздух аэродрома. Смесь бензина и кислорода закручивалась в вихрь, распадаясь на миллиарды микроскопических капель — туман, готовый стать огнем.

Впускной клапан первого цилиндра открылся с точностью швейцарского хронометра. Смесь ворвалась в камеру сгорания. Клапан захлопнулся. Поршень, тяжелый кусок кованого алюминия, пошел вверх, сжимая этот туман, превращая его в критическую массу давления.

Искра.

Это не было щелчком. В замедленном времени его восприятия это был удар молнии, разорвавший темноту цилиндра. Электрическая дуга прошила пространство между электродами свечи, и сжатый газ ответил взрывом. Фронт пламени, горячий и яростный, ударил в днище поршня с силой кузнечного молота. Металл застонал, принимая удар, и поршень полетел вниз, вращая коленчатый вал.

Тук.

Второй цилиндр. Впуск. Сжатие. Взрыв.

Тук.

Третий. Четвертый. Пятый. Шестой.

Ритм ускорялся, сливаясь в единую, низкую вибрацию. Но это была не та грубая тряска, от которой рассыпались на гайки дешевые развалюхи. Это была дрожь натянутой струны. Глубокий, утробный гул, который резонировал с самой молекулярной решеткой его шасси. Twin H-Power просыпался. Этот мотор был слишком мощным для его неопытного разума, слишком сложным для грязных гонок. Он чувствовал, как внутри блока цилиндров бушует ураган, закованный в чугун. Эта сила искала выход, она давила на стенки, требуя открыть дроссель, требуя свободы.

Но вместе с силой пришел страх.

Вибрация мотора смешалась с другой дрожью — мелкой, предательской, исходящей не от коленвала, а от нервов. Его переднее левое крыло начало едва заметно вибрировать, входя в диссонанс с работой двигателя. Крепления бампера заныли. Масло в картере, уже нагретое первыми вспышками, казалось слишком жидким, словно вода. Ему казалось, что каждый болт в его подвеске откручивается, что каждое соединение готово лопнуть под взглядами хищников.

Он чувствовал, как Слайсер и Танк сканируют его корпус, ища эту слабость. Если они увидят, как дрожит его капот, как нестабилен его холостой ход — они поймут. Они поймут, что он не воин. Что он — добыча.

Холод страха сковал приводы дроссельной заслонки. Ему хотелось заглушить мотор, спрятаться, исчезнуть. Но инерция маховика толкала поршни дальше.

«Держи...» — мысль пронеслась по нейронным цепям процессора, как аварийный сигнал.

Он сосредоточился на тахометре. Стрелка дрожала, пытаясь упасть ниже критической отметки, где мотор заглохнет от нехватки смеси. Он мысленно, усилием воли, подтянул тросик газа на миллиметр. Обороты выровнялись. Гул стал ровнее, глубже. Вибрация крыла исчезла, поглощенная мощной волной резонанса двигателя.

«Просто держи обороты,» — приказал он себе, чувствуя, как поршни бьют в ритме, который был быстрее, чем нужно для стоянки. Это был ритм паники, загнанной в стальные рамки дисциплины. «Не дай им увидеть, как ты дрожишь. Пусть думают, что это ярость. Пусть думают, что ты готов убивать. Только не показывай, что ты сам умираешь от страха».

Выхлопная труба выплюнула порцию горячего газа, и звук этот был похож на тяжелый, судорожный выдох. Хадсон замер в шатком равновесии между мощью своего мотора и хрупкостью своей решимости, ожидая сигнала, который обрушит этот мир в хаос.

Сквозь плотную, басовитую симфонию прогревающихся V-образных «восьмерок» и рядных «шестерок», сотрясающих бетон аэродрома, прорезался новый звук. Он был чужеродным, высоким и дребезжащим — назойливый, истеричный зуд, напоминающий жужжание жирного мясного мухи, бьющейся о стекло. Этот звук не внушал страха, он вызывал лишь брезгливое раздражение, проникая под обшивку и заставляя металл кузова чесаться от невидимой грязи.

Из тени, отбрасываемой массивным корпусом Танка, вынырнуло нечто трехколесное.

Это был мотоцикл с коляской, но назвать его транспортным средством было бы оскорблением для инженерии. Это был сгусток механических болезней, собранный в единую, дрожащую конструкцию. Его рама, когда-то хромированная, теперь была покрыта струпьями рыжей коррозии, которая проела металл до дыр. Двигатель — крошечный, одноцилиндровый, захлебывающийся собственным маслом — трясся в креплениях так, словно пытался вырваться наружу и сбежать от своего владельца. Из выхлопной трубы, похожей на обрубок ржавой водопроводной трубы, вылетали кольца сизого, едкого дыма, который пах не мощью, а разложением — смесью дешевого бензина и горелой проводки.

Мотоцикл двигался рывками, лавируя между лужами с грацией таракана, застигнутого врасплох включенным светом. Он подкатился к левому борту Хадсона, нарушая все неписаные законы личного пространства. Его переднее колесо, «обутое» в лысую, потрескавшуюся резину, остановилось в опасной близости от идеального, темно-синего крыла Дока. Брызги грязной жижи с его спиц полетели на полировку, оставив на ней серые, маслянистые оспины.

В коляске, заваленной кипами мятых, влажных бумажек — букмекерских квитанций — никого не было. Сама коляска служила сейфом, офисом и мусорным ведром одновременно.

Мотоцикл не заглушил мотор. Он вибрировал всем корпусом, и эта мелкая, паразитическая дрожь передавалась через влажный воздух, заставляя зеркало заднего вида Хадсона мелко трястись, искажая отражение.

— Эй, красавчик, — голос мотоцикла звучал как скрежет песка в плохо смазанном подшипнике. Он был скрипучим, вкрадчивым и липким.

— Блестишь так, что глаза режет. Неместный, а?

Хадсон не ответил. Его заслонки радиатора остались неподвижными, фары — закрытыми. Он продолжал слушать ритм своего сердца, пытаясь отгородиться от этого вторжения стеной холодного безразличия. Но мотоцикл не унимался. Он чуть подался вперед, и запах перегара (плохого этанола) ударил в воздухозаборники Дока.

— Я знаю твой тип, — прошелестел букмекер, и его единственная фара, мутная и желтая, подмигнула.

— Ты быстрый. Может быть, даже быстрее, чем кажешься. Но посмотри на них...

Мотоцикл качнул рулем в сторону Слайсера и Танка.

— ...Они тебя сожрут. Они не гоняются, они убивают. Твоя подвеска не выдержит и первого круга. Твой лак слезет вместе с кожей. Зачем тебе это?

Слова падали в грязь, тяжелые и отравленные. Хадсон почувствовал, как топливо в его магистралях становится холоднее. Это была правда, но правда, сказанная языком труса.

— У меня есть предложение, — голос мотоцикла понизился до интимного шепота, заглушаемого ревом соседних моторов.

— Ставь против себя. Коэффициент на твою смерть — десять к одному. Никто не верит, что ты доедешь до финиша. Сделай умный ход. Слей гонку на третьем повороте. Скажи, что заклинило руль. Уйдешь живым и богатым. Купишь себе новый гараж... где-нибудь подальше отсюда.

Внутри блока цилиндров Хадсона Twin H-Power что-то изменилось.

Это не было решение разума. Это был бунт материи. Коленчатый вал, выкованный из лучшей стали, отказался принимать эту логику. Поршни, подогнанные с микронной точностью, возмутились самой идее намеренного сбоя. Предложение «слить» гонку было для него равносильно предложению остановить сердце по собственной воле. Это было отрицание самой сути его существования. Он был создан, чтобы преобразовывать топливо в скорость, а не честь в валюту.

Гордость. Это слово часто путали с высокомерием, но сейчас оно стало броней. Невидимым силовым полем, которое защищало его от грязи этого мира лучше, чем любой слой воска.

Хадсон медленно, с грацией дредноута, поворачивающего орудийные башни, чуть повернул передние колеса в сторону мотоцикла. Движение было минимальным, но в нем читалась угроза, способная расплющить мелкого паразита.

Его двигатель сделал глубокий вдох. Дроссельные заслонки открылись на долю миллиметра, и ровное бормотание холостого хода сменилось низким, утробным рыком. Это был не крик. Это было предупреждение. Вибрация от его мотора прошла по бетону, и мотоцикл, почувствовав эту волну, испуганно отшатнулся, звякнув своей ржавой подножкой.

— Я здесь не для того, чтобы торговать собой, — произнес Хадсон.

Его голос был тихим, но он резал воздух чище и острее, чем лезвия Слайсера. В нем звучал металл, который не гнется. Холодная, спокойная сталь хирургического инструмента.

— Я здесь, чтобы гоняться. А теперь убери свою ржавчину с моей траектории, пока я не решил проверить прочность твоего картера.

Мотоцикл замер. Его мутная фара моргнула раз, другой. Он столкнулся с чем-то, чего не было в его прейскуранте — с принципом. С глупостью, по его мнению, но с глупостью, обладающей мощностью в двести лошадиных сил.

Он что-то проворчал, сплюнул каплю масла на бетон и, резко развернувшись, юркнул обратно в темноту, оставляя за собой шлейф сизого дыма и разочарования. Хадсон остался один. Грязный, напуганный, но не проданный. Дождь смывал следы чужих колес с асфальта рядом с ним, но ощущение липкой грязи внутри осталось, заставляя его мотор работать еще жестче, еще злее, готовясь к старту, который должен был смыть всё.

Визг.

Это был не звук тормозов и не крик умирающего мотора. Это был электрический спазм, родившийся в недрах прогнившей проводки громкоговорителей. Высокочастотный, режущий импульс пронзил влажный, тяжелый воздух аэродрома, словно невидимая игла, вонзившаяся в мембраны микрофонов и вырвавшаяся наружу через ржавые рупоры, развешанные на столбах по периметру. Звуковая волна ударила в лобовое стекло Хадсона, заставив стеклоочистители мелко завибрировать, а капли дождя на капоте подпрыгнуть, на долю секунды зависнув в антигравитационном танце, прежде чем снова расплющиться о холодный металл.

Динамики, похожие на осиные гнезда из окисленной меди, захрипели, выплевывая статику. Белый шум смешался с шумом дождя, создавая акустическую пелену, давящую на крышу. Затем сквозь помехи прорвался голос. Он не принадлежал живому существу. Это был голос, пропущенный через дешевые усилители, лишенный теплоты, искаженный до состояния механического скрежета. Голос Бога этой свалки, вещающего с небес, затянутых свинцовыми тучами.

— Слушать сюда, металлолом! — рявкнули динамики, и эхо этого приказа отразилось от бетонных стен ангаров, вернувшись назад с задержкой, словно насмешка.

Хадсон почувствовал, как напряжение в зоне старта сгустилось. Моторы вокруг него —

Слайсер, Танк и десяток других безымянных убийц — на мгновение притихли, снизив обороты до едва слышного ворчания. Даже выхлопные трубы, казалось, перестали дымить так интенсивно, ожидая приговора.

— Правила просты, — голос организатора был сухим, как песок в картере.

— Их нет.

Слова упали в грязь, тяжелые, как свинцовые слитки. Их нет.

В мозгу Хадсона, привыкшем к четким регламентам, к понятию «спортивное поведение», к флагам и штрафным секундам, произошел когнитивный сбой. Отсутствие правил означало отсутствие структуры. Это означало, что физика — единственное, что осталось неизменным. Закон сохранения импульса. Закон трения. И закон, гласящий, что два тела не могут занимать одно и то же пространство в одно и то же время без катастрофических последствий.

— Десять кругов, — продолжал голос, и каждый слог вбивался в сознание, как гвоздь в крышку гроба.

— Асфальт взлетной полосы. Гравий пустоши. Грязь.

Впереди, там, где темнота поглощала остатки света фар, вспыхнуло пламя.

Один за другим, по цепочке, начали загораться ориентиры. Это были не аккуратные конусы и не белоснежные отбойники. Это были двухсотлитровые бочки из-под мазута, пробитые ломами и набитые ветошью. Огонь вырывался из них яростными, оранжевыми столбами, сражаясь с дождем. Вода шипела, испаряясь при контакте с раскаленным металлом бочек, и клубы белого пара смешивались с черным дымом, создавая призрачные фигуры, танцующие вдоль траектории смерти.

Огонь отражался в мокром бетоне взлетной полосы, превращая трассу в реку лавы. Блики плясали на лужах, искажая перспективу, обманывая датчики, заставляя глаза слезиться от контраста между мраком ночи и яростью пламени. Хадсон проследил взглядом эту огненную пунктирную линию, уходящую вдаль, и его оптика сфокусировалась на том, что ждало их в конце прямой.

Бутылочное горлышко.

Там, где бетон переходил в размытый грунт, стояли два монолита. Остатки старого военного бункера, две бетонные плиты толщиной в метр, торчащие из земли, как надгробные камни великанов. Пространство между ними было узким — щель, в которую с трудом могли бы протиснуться две машины, если бы они шли борт о борт, сдирая краску до металла.

Это была не просто узость. Это была ловушка. Архитектурная подлость.

Хадсон представил, что произойдет там через несколько минут. Десять машин, ревущих от ярости, несущихся на скорости за сотню миль в час, будут пытаться втиснуться в эту игольную ушку одновременно. Кинетическая энергия массы, умноженная на квадрат скорости, встретится с неподвижным бетоном. В его процессоре мгновенно построилась модель столкновения: сминаемые зоны, лопающиеся лонжероны, вылетающие через лобовое стекло двигатели. Это была математика бойни.

— Никаких пит-стопов, — голос из динамиков стал тише, зловещее.

— Никакой помощи. Если вы сдохли — вы остаетесь на трассе. Вы становитесь препятствием.

Хадсон сглотнул — впрыск топлива в цилиндры на секунду стал слишком богатым. Он представил себе остовы неудачников, горящие посреди дороги, которые придется объезжать на следующих кругах. Трасса будет меняться с каждым кругом, обрастая обломками, маслом и трупами.

— Побеждает тот, кто пересечет черту десятым кругом, — динамики взвизгнули в последний раз, готовясь отключиться.

— Или тот, кто останется единственным, способным двигаться.

Выживание.

Слово повисло в воздухе, вытесняя понятие «победа». Здесь не давали кубков. Здесь давали право уехать своим ходом.

Слева от Хадсона Слайсер газанул. Его лезвия на колесах закрутились, превращаясь в серебристые диски смерти. Звук его мотора был похож на истеричный смех гиены. Он не слушал правила. Он знал их. Он был частью этого хаоса.

Хадсон почувствовал, как холодная дрожь прошла по его раме, от переднего бампера до выхлопной трубы. Его шины, мягкие, дорожные, казались сейчас такими беззащитными перед лицом этого огненного ада. Но где-то глубоко, под слоями страха и здравого смысла, в камере сгорания его уникального двигателя, вспыхнула искра иного рода.

Это было не желание убивать. Это было холодное, упрямое нежелание умирать.

Он крепче сжал рулевые тяги. Его подвеска напряглась, готовясь к прыжку. Он не будет играть по их правилам, потому что правил нет. Он создаст свои. И первое его правило гласило: «Не будь там, где они хотят тебя ударить».

Динамики умолкли, оставив мир наедине с шумом дождя и дыханием десятка монстров. Тишина перед бурей длилась ровно секунду — вечность, за которую капля воды успела упасть с небес и разбиться о капот Хадсона, прямо над эмблемой шершня.

Время истекло.

Дождь перестал быть просто погодой; он превратился в жидкую шрапнель, которая методично, с садистским упорством, пыталась содрать с мира его защитный слой. Каждая капля, ударяясь о капот Хадсона, рассыпалась на тысячи микроскопических брызг, создавая вокруг него водяной кокон, в котором искажались свет, звук и само время.

Вибрация от десятка холостых ходов, работающих в диссонанс, проникала сквозь резину колес, поднималась по рычагам подвески и отдавалась в рулевой колонке мелкой, зудящей дрожью, похожей на озноб перед лихорадкой.

В этом хаосе звуков — в рычании выхлопных труб, в шипении пара, в стуке дождя — ухо Хадсона, настроенное на идеальную гармонию механизма, вычленило один посторонний щелчок.

Звук был сухим, металлическим и коротким. Клик. Так взводится курок револьвера в пустой комнате.

Внимание Хадсона, минуя сознательный контроль, сфокусировалось на источнике звука слева. Там, в полумраке, вращалось переднее колесо Слайсера. Хромированный диск, уже превращенный в мясорубку своими лезвиями, скрывал в себе еще один секрет. Из центральной части ступицы, из черной, маслянистой щели между болтами, медленно, с грацией ядовитого жала, выползал стальной шип.

Он не был декоративным. Его поверхность не блестела — она была матовой, шершавой, закаленной в масле, чтобы не ломаться при ударе о чужой диск или боковину. Кончик шипа был заточен в иглу. Он выдвигался беззвучно, смазанный густой графитовой смазкой, и замер, торча на три дюйма в сторону, нацеленный точно в уровень ниппеля соседней машины. В уровень ниппеля Хадсона.

Это была не аэродинамика. Это была баллистика.

Внутри процессора Хадсона рухнула стена, отделявшая понятие «спорт» от понятия «война». Иллюзия честного состязания, которую он, как щит, держал перед собой все это время, рассыпалась в прах. Спортивный кодекс, правила обгона, уважение к сопернику — все эти файлы были мгновенно помечены как «поврежденные» и удалены. Перед ним был не гонщик. Перед ним был убийца, который даже не собирался ждать стартового флага, чтобы начать резать.

Холод, более пронзительный, чем октябрьский ветер, сковал магистрали охлаждения. Термостат Хадсона судорожно сжался, перекрывая большой круг, пытаясь сохранить тепло в ядре двигателя, но масло все равно казалось слишком вязким, слишком медленным. Он был хирургом, которого заперли в клетке с бешеными псами, и у него в руках был только скальпель против клыков.

Взгляд Хадсона — или то, что заменяло его в сенсорном восприятии машины — скользнул вниз, под собственные колеса.

Бетон взлетной полосы был покрыт пленкой из воды, песка и радужных разводов бензина.

Это был каток. Но дальше, за пределами плит, начиналась зона смерти — размокший грунт, глина, превращенная дождем в жирное, скользкое мыло. Его шины, накачанные по заводскому регламенту до звонких тридцати двух фунтов на квадратный дюйм, сейчас были его врагами. На таком давлении пятно контакта было размером с ладонь. На этой грязи он будет не ехать — он будет плыть, беспомощный, как корова на льду, идеальная мишень для шипов Слайсера.

Твердая резина скользит. Мягкая резина цепляется.

Решение пришло не из учебников по физике, а из инстинкта самосохранения, прописанного в базовом коде любой живой материи. Стать ниже. Стать шире. Вцепиться в землю зубами.

Хадсон сосредоточился на своих золотниках — крошечных клапанах, удерживающих воздух внутри камер. Это требовало усилия воли, сравнимого с замедлением сердцебиения. Он послал сигнал на электромагнитные актуаторы системы подкачки — роскошь, доступная только моделям высшего класса, которую здесь, на свалке, сочли бы магией.

Пшшшшш.

Звук выходящего воздуха был резким, змеиным. Он прорезал гул моторов, но никто не обратил внимания — здесь постоянно что-то шипело и лопалось.

Хадсон почувствовал, как его кузов начал оседать. Это было странное, почти головокружительное ощущение потери высоты. Жесткость уходила. Упругая, звенящая готовность к скоростному шоссе сменялась вязкой, тяжелой устойчивостью. Боковины покрышек, до этого натянутые как барабан, расслабились, выгнулись наружу, образуя «щеки».

Давление падало. Тридцать. Двадцать пять. Двадцать.

Резина расплющивалась по бетону, жадно облизывая каждый камешек, каждую трещину. Пятно контакта росло, превращаясь из ладони в широкую ступню. Теперь он не стоял на цыпочках. Он стоял на полной стопе, прижавшись к земле всем весом своего шасси.

Восемнадцать фунтов.

Он остановил стравливание. Теперь его колеса выглядели полуспущенными, жалкими для асфальтового трека. На высокой скорости такая резина нагреется и может взорваться. На повороте её может сорвать с диска. Но здесь, в грязи, эти мягкие, податливые «лапы» позволят ему грести там, где другие будут буксовать.

Слайсер, заметив краем глаза, что синий новичок «просел», лишь презрительно фыркнул выхлопом. В его понимании это была слабость. Поломка. Страх, от которого подгибаются колени.

Хадсон не стал его разубеждать. Он чувствовал, как изменилась его связь с землей. Теперь он ощущал вибрацию почвы не как удар, а как информацию. Он чувствовал текстуру грязи под собой. Он был готов не бежать. Он был готов ползти, грызть землю, цепляться за каждый дюйм, чтобы выжить.

Воздух вокруг сгустился до предела. Капля дождя, висевшая на кончике его антенны, сорвалась вниз, и в тот момент, когда она коснулась капота, мир взорвался.

Тишина, висевшая над аэродромом, была не отсутствием звука, а натянутой до предела струной, готовой лопнуть и хлестнуть по оголенным нервам. Она была плотной, вязкой, наполненной лишь шипением дождя, умирающего на горячих коллекторах, и стуком капель о металл, похожим на отсчет метронома перед казнью.

И затем струна лопнула.

Это началось справа, со стороны Танка. Его стартер, массивный механизм размером с ведро, издал скрежещущий, мучительный вопль, словно кто-то проворачивал ржавый механизм средневековой дыбы. Шестерни сцепились с маховиком, преодолевая чудовищную компрессию дизельного монстра. Земля под колесами дрогнула — это был не звук, это был сейсмический толчок. В недрах его чугунного блока, в камерах сгорания объемом с пивную кружку, сжатый воздух раскалился до температуры плавления свинца. Форсунки плюнули в этот ад струю солярки.

БАМ.

Первая вспышка была похожа на выстрел гаубицы. Черное облако сажи, плотное, как кусок угля, вылетело из боковой трубы Танка, ударив в бетон с такой силой, что брызги грязи разлетелись веером.

Этот выстрел стал сигналом. Цепная реакция безумия охватила стартовую решетку.

Слева взвизгнул Слайсер. Его высокооборотистый мотор, расточенный до предела прочности, проснулся с истеричным, режущим уши воем циркулярной пилы, врезавшейся в гвоздь. Его выхлопные трубы, направленные вертикально вверх, выплюнули языки голубого пламени, которые лизнули сырой воздух, мгновенно испаряя дождь вокруг себя.

Один за другим, десять двигателей вступили в эту какофонию. V-образные восьмерки рычали басом, рядные шестерки выли, турбины свистели, нагнетая воздух с жадностью утопающих. Звуковые волны накладывались друг на друга, входили в резонанс, усиливались, отражаясь от бетонных стен далеких ангаров. Воздух перестал быть газообразной средой — он стал твердым. Он бил в кузов, вибрировал в стеклах, давил на мембраны фар. Это было акустическое насилие, от которого дребезжали зубы шестерен в коробке передач.

Пространство между машинами начало заполняться туманом. Но это был не тот холодный, влажный туман, что пришел с озера. Это был «сизый дьявол» — смесь несгоревшего бензина, масляного угара, оксидов азота и чистой канцерогенной смерти. Он клубился, тяжелый и липкий, полз по земле, обволакивая колеса, поднимался выше, скрывая очертания соперников, превращая их в рычащие тени. Свет фар выхватывал в этом дыму вихри, закрученные вентиляторами охлаждения. Запах был таким острым, что он разъедал краску; вкус металла и серы осел на решетке радиатора Хадсона, проник в воздухозаборники, обжигая фильтры.

Хадсон стоял в центре этого шторма. Его собственный мотор, благородный Twin H-Power, работал на холостых, но вибрация окружающего мира пыталась сбить его ритм. Внешний шум был настолько оглушающим, что он перестал слышать собственный голос.

В этот момент, на грани паники и срыва, сработал древний, прошитый в биосе протокол.

Впрыск.

Надпочечники топливной системы — крошечные форсунки дополнительного обогащения — открылись. В камеры сгорания, вместе с бензином, попала микродоза специальной присадки, которую его организм вырабатывал только в моменты смертельной опасности. Это был химический аналог адреналина — летучий, агрессивный окислитель.

Мир вокруг дернулся и замер.

Время, до этого несшееся галопом, споткнулось и поползло, как улитка по лезвию бритвы.

Хадсон увидел, как капля дождя, летящая к его лобовому стеклу, зависла в воздухе. Он мог рассмотреть в ней отражение огней стартовой линии, искаженное сферической поверхностью воды. Он видел, как медленно, бесконечно медленно вращается пропеллер вентилятора на двигателе Слайсера, как лениво поднимается поршень в соседнем цилиндре.

Звук изменился. Оглушающий рев превратился в низкий, тягучий гул, похожий на дыхание океана. Высокие частоты исчезли, отсеченные перегруженным аудио-сенсором. Осталась только вибрация — чистая энергия, проходящая сквозь его раму.

Его веки — металлические шторки фар — начали опускаться. Это не было морганием. Это было прицеливание. Верхняя кромка века медленно скользнула вниз, перекрывая верхнюю часть светового пучка. Его «глаза» превратились в узкие, хищные щели. В них больше не было страха, не было той наивной мягкости, с которой он въехал на этот аэродром. В них остался только холодный, голубоватый свет ксенона, сфокусированный в одну точку впереди — на просвете между горящими бочками.

Зрачки его фар сузились, диафрагма закрылась до минимума, отсекая лишний свет, оставляя только траекторию. Все, что было за пределами этой узкой полосы асфальта, перестало существовать. Трибуны, Гриллз, небо, прошлое, будущее — все это растворилось в сером шуме.

Внутри него происходила трансформация. Масло, разогретое химической реакцией, стало жидким и скользким, как ртуть. Оно мгновенно достигло самых дальних уголков двигателя, смазывая каждый вкладыш, каждый толкатель. Температура в камерах сгорания подскочила, но система охлаждения даже не дрогнула — она была готова.

Его тахометр, стрелка которого дрожала на тысяче оборотов, вдруг стал самым важным прибором во вселенной. Хадсон мысленно положил «ногу» на педаль газа. Он не нажал её.

Он лишь коснулся, выбирая свободный ход тросика. Дроссельные заслонки дрогнули, готовые распахнуться и впустить ураган.

Он чувствовал, как напряглись карданные валы, как зубья в дифференциале уперлись друг в друга, выбирая микроскопические люфты. Весь его организм сжался в пружину. Сталь лонжеронов звенела от напряжения. Он стал единым целым с машиной — нет, он и был машиной, осознавшей свою смертоносную природу.

Справа Танк дал перегазовку. Черный дым ударил в бок Хадсона, но тот даже не шелохнулся. Сажа осела на его идеальной синей краске, но теперь это была не грязь. Это был боевой раскрас.

В этом замедленном, вязком мире Хадсон ждал только одного. Движения флага. Падения капли. Вспышки света. Чего угодно, что разорвет эту статику и позволит ему выплеснуть накопившуюся энергию в один-единственный, решающий рывок. Он больше не был врачом. Он был снарядом, досланным в патронник, и палец судьбы уже лежал на спусковом крючке.

Блок III: Гонка на выживание

В центре асфальтового плато, там, где свет фар скрещивался в ослепительный, дрожащий узел, стояла она. Красный кабриолет, чья краска, когда-то яркая и вызывающая, теперь напоминала цвет засохшей помады, забытой на солнце. Дождь не щадил её открытый салон; вода скапливалась на кожаных сиденьях, превращая роскошь в хлюпающее болото, но она не закрывала крышу. Это был жест пренебрежения к стихии, вызов, брошенный небу.

На её правом переднем крыле, зацепленный за хромированный ободок фары, висел кусок ткани. Это был не стартовый флаг в черно-белую клетку, символизирующий порядок и финиш. Это был женский шейный платок, грязно-розовый, пропитанный влагой и бензиновой гарью. Шелк, отяжелевший от воды, не развевался — он висел мертвым грузом, прилипнув к металлу, как мокрая повязка на ране.

Мир сжался до кончика этого платка.

Двигатели вокруг взвыли, поднимая обороты до красной зоны. Вибрация стала невыносимой; она передавалась через бетон в шины, заставляя протектор зудеть. Капли дождя, падающие на капоты, испарялись мгновенно, не успевая коснуться краски, создавая вокруг машин ореол из шипящего пара.

Кабриолет дернула крылом. Резкое, отрывистое движение, похожее на спазм.

Платок сорвался.

Он падал бесконечно долго. В замедленном восприятии Хадсона этот кусок грязного шелка был падающим занавесом, отделяющим жизнь от смерти. Он кувыркался в воздухе, ловя блики фар, и каждая секунда его полета растягивалась в вечность. Гравитация тянула его вниз, к луже масла, растекшейся по центру трассы.

Но законы физики на этом треке действовали избирательно.

Еще до того, как ткань коснулась земли, еще до того, как нейроны в процессорах остальных гонщиков успели обработать визуальный сигнал «Старт», справа от Хадсона произошло тектоническое смещение.

Танк не ждал сигнала. Для него платок был лишь условностью, декорацией для слабаков. Его дизельный двигатель, набравший чудовищную инерцию маховика, выплюнул в выхлопную трубу сгусток черной, жирной копоти, который ударил в асфальт, как пушечное ядро.

Задние колеса Танка — огромные, шипованные катки от грузовика — провернулись. Шипы вгрызлись в бетон, высекая снопы искр, ярких и горячих, как брызги расплавленной стали. Крутящий момент был настолько велик, что раму бронированного седана скрутило винтом: левое переднее колесо оторвалось от земли, зависнув в воздухе, как лапа атакующего медведя.

Он не поехал прямо. Он прыгнул.

Это был не старт гонки. Это был боковой таран. Танк резко, с грацией падающего небоскреба, довернул руль влево. Его цель была не финишная черта, а сосед по решетке — старый, ржавый «Бьюик», которому не посчастливилось стоять между молотом и наковальней.

Удар произошел в тот самый момент, когда розовый платок коснулся поверхности лужи, пустив по маслу ленивую рябь.

Звук столкновения разорвал барабанные перепонки. Это был не звон — это был влажный, тошнотворний хруст, с которым ломаются кости и рвется плоть. Железнодорожный рельс, приваренный к носу Танка вместо бампера, вошел в бок «Бьюика» так же легко, как нож входит в теплое масло.

Дверь «Бьюика» перестала существовать как структурный элемент. Металл вмялся внутрь салона, лопаясь по швам сварки. Стекла — боковое и лобовое — взорвались одновременно, превратившись в облако алмазной пыли, которое сверкнуло в свете фар и осело на мокром асфальте.

«Бьюик» отбросило. Кинетическая энергия удара швырнула его в сторону, прямо на траекторию Слайсера.

Хаос расцвел мгновенно, как ядовитый цветок.

Слайсер, чьи колеса-лезвия уже вращались с безумной скоростью, не успел среагировать. Или не захотел. Его передняя фреза врезалась в заднее крыло летящего на него «Бьюика».

Вззззззз.

Звук металла, разрезаемого на высоких оборотах, перекрыл даже рев моторов. Искры фонтаном ударили в небо, смешиваясь с дождем. Кусок крыла «Бьюика», отсеченный с хирургической точностью, отлетел в сторону, вращаясь как бумеранг, и с глухим стуком врезался в бочку с огнем. Горящая ветошь вывалилась на трассу, и огненная река потекла под колеса буксующих машин.

Вся стартовая решетка превратилась в свалку. Кто-то тормозил, блокируя колеса и уходя в неуправляемый занос. Кто-то, наоборот, давил на газ, пытаясь протаранить затор.

Скрежет, вой, удары, запах паленой резины и разлитого бензина — всё это смешалось в единый кошмар.

А Хадсон стоял.

Его задние колеса напряглись, готовые сорваться в пробуксовку, но сигнал от мозга к тормозным суппортам оставался неизменным: «Держать».

Он видел всё это в режиме покадрового просмотра. Он видел, как Танк, торжествующе рыча, прокладывает себе путь через обломки, используя чужие кузова как трамплин. Он видел, как «Бьюик», превращенный в груду металлолома, крутится волчком, разбрызгивая масло. Он видел, как Слайсер, высекая искры из асфальта, уходит вправо, на обочину, чтобы обогнуть завал.

Перед Хадсоном, там, где секунду назад была стена из стали и агрессии, образовалась пустота.

Дым от удара рассеялся, разорванный ветром. Путь был свободен. Не идеальный, усыпанный осколками стекла и кусками пластика, но свободный.

Его двигатель, Twin H-Power, который до этого момента сдерживал свою ярость, получил, наконец, разрешение.

«Сейчас».

Хадсон отпустил тормоз. Педаль газа ушла в пол.

Это не было рывком. Это был выстрел. Два карбюратора распахнули свои глотки, всасывая влажный воздух. Задняя ось присела под нагрузкой, мягкие, полуспущенные шины расплющились, вгрызаясь в мокрый бетон каждым миллиметром протектора.

Никакой пробуксовки. Никакого визга. Только чистая, эффективная передача энергии в движение.

Он сорвался с места, как камень, выпущенный из пращи. Синяя молния прорезала хаос, проскальзывая в узкий коридор между вращающимся «Бьюиком» и горящей лужей масла.

Он прошел в сантиметре от бампера Танка, который застрял, перемалывая чье-то крыло.

Хадсон почувствовал жар огня на своем левом боку, услышал, как осколки стекла забарабанили по днищу, но он уже был впереди. Он оставил свалку за спиной, вырвавшись из удушливого облака выхлопных газов на чистый, холодный простор трассы.

Первый поворот приближался. И он был первым. Но в зеркале заднего вида, сквозь дым и огонь, он уже видел, как два красных глаза Танка и один желтый глаз Слайсера поворачиваются вслед за ним. Охота началась, но дичь оказалась зубастой.

Бетон взлетной полосы оборвался внезапно, словно мир цивилизации здесь заканчивался, уступая место первобытному хаосу. Граница между твердым покрытием и размокшим грунтом была не линией, а рваной раной, где асфальт крошился, обнажая черную, жирную землю, пропитанную дождями и машинным маслом.

Переход был жестоким.

Вибрация, до этого момента бывшая лишь назойливым зудом в подвеске Хадсона, мгновенно мутировала в серию пулеметных ударов. Передние колеса, покинув относительную безопасность бетона, рухнули в вязкую субстанцию, которая по консистенции напоминала густую патоку, смешанную с гравием. Ударная волна прошла через рычаги, ударила в рулевую рейку и отдалась в самом каркасе кузова болезненным спазмом, от которого зазвенели стекла в уплотнителях.

Шум изменился. Высокий, шипящий звук шин по мокрому асфальту исчез, сменившись глухим, чавкающим ревом. Грязь не просто летела из-под колес — она взрывалась шрапнелью. Комья тяжелой, липкой глины барабанили по днищу, создавая канонаду, заглушающую даже рык двигателя. Каждый удар куска земли о металл был похож на выстрел из мелкокалиберной винтовки.

Впереди, в пелене дождя и брызг, маячили габаритные огни двух машин, которые рискнули войти в этот поворот на скорости, доступной лишь безумцам или самоубийцам.

Это был тяжелый, неповоротливый «Крайслер» с широкой кормой и легкий, нервный родстер, похожий на ободранную крысу. Они шли бок о бок, сцепившись в смертельном

танце амбиций, игнорируя законы физики.

Хадсон наблюдал за их гибелью в режиме замедленной съемки, где каждая секунда растягивалась в вечность.

«Крайслер» первым потерял связь с реальностью. Его тяжелый нос, нагруженный массивным чугунным блоком двигателя, нырнул в колею. Инерция — безжалостная сила, не знающая жалости к хрому и лаку — толкнула его массивный кузов вперед, в то время как колеса, забитые глиной, превратились в бесполезные лыжи. Сцепление исчезло. Трение умерло.

Задняя ось «Крайслера» начала свой неумолимый, маятниковый замах. Корма машины, повинуясь центробежной силе, поплыла наружу поворота, обгоняя переднюю часть. Это было похоже на замедленное падение колосса. Брызги грязи веером взлетели в воздух, когда боковины его шин, не выдержав боковой нагрузки, подломились, и диск чиркнул по грунту.

Родстер, шедший по внешнему радиусу, оказался в ловушке. Вращающаяся туша «Крайслера» перекрыла ему траекторию. Удар был глухим, влажным. Бампер седана врезался в бок родстера, сминая тонкий металл двери, как бумагу. Стекло осыпалось дождем из бриллиантов, мгновенно тонущих в грязи.

Обе машины, сплетенные в уродливый клубок металла, вылетели с трассы. Они проломили хлипкое ограждение из старых покрышек, взметнув в небо фонтан черной воды, и с тяжелым, утробным стоном рухнули в кювет. Звук удара о дно канавы — скрежет рамы о камни и бульканье захлебнувшихся выхлопных труб — прошел сквозь землю, отдавшись в колесах Хадсона дрожью предостережения.

Но у него не было времени на сочувствие. Физика уже пришла за ним.

Хадсон почувствовал это не глазами, а своим нутром — гироскопом, встроенным в его шасси. Легкость. Пугающая, тошнотворная невесомость в задней части кузова.

Его задние колеса, те самые, что секунду назад толкали его вперед, вдруг потеряли опору. Грязь под ними превратилась в жидкое мыло. Протектор, забитый глиной, перестал цепляться за грунт. Задняя ось, ведомая той же центробежной силой, что убила «Крайслер», начала скользить вправо, стремясь развернуть машину поперек дороги.

Нос Хадсона смотрел внутрь поворота, но инерция тащила его наружу, прямо в тот же кювет, где уже остывали обломки соперников.

Паника, холодная и острая, как игла шприца, вонзилась в его процессор.

ТОРМОЗ! — заорал инстинкт самосохранения, прописанный в базовых настройках любого гражданского автомобиля. Блокируй колеса! Останови вращение! Вцепись в землю!

Тормозная педаль манила. Она обещала спасение. Она обещала остановку. Но где-то в глубине его механической души, в той части кода, которая отвечала за работу уникального двигателя Twin H-Power, проснулось что-то древнее. Что-то, что знало о движении больше, чем инженеры, писавшие инструкции по безопасности.

Если он нажмет на тормоз, колеса заблокируются. Он превратится в неуправляемый снаряд. Грязь не простит статики. Грязь уважает только движение.

Время замерло. Хадсон чувствовал, как заднюю часть заносит все сильнее. Угол скольжения достиг критических пятнадцати градусов. Еще мгновение — и его развернет, и он станет легкой добычей для тех, кто идет следом.

Его передние колеса смотрели влево, в сторону поворота. Логика кричала: поворачивай туда, куда хочешь ехать!

Но его «руки» — рулевые тяги — сделали невозможное. Они взбунтовались против логики.

Вместо того чтобы довернуть руль влево, пытаясь вписаться в поворот, Хадсон резко, с силой, от которой заскрипели шаровые опоры, выкрутил руль вправо.

В сторону заноса. Навстречу смерти.

Это было противоестественно. Это было похоже на прыжок в пропасть в надежде научиться летать по пути вниз. Передние колеса вывернулись, глядя теперь не на дорогу, а на внешнюю обочину, туда, куда несла его инерция.

И мир перевернулся.

Передние колеса, встав под углом к вектору движения, вдруг нашли зацеп. Их боковины врезались в мягкий грунт, создавая упор. Скольжение задней оси не прекратилось, но оно стало контролируемым.

Машина перестала вращаться вокруг своей оси. Она зависла в странном, невозможном равновесии. Хадсон двигался боком. Его нос смотрел на апекс поворота, а колеса смотрели наружу. Он не боролся с центробежной силой — он оседлал её.

Двигатель взревел. Хадсон не отпустил газ. Наоборот, он утопил педаль глубже. Задние колеса, бешено вращаясь, выбрасывали из-под себя фонтаны грязи, создавая реактивную тягу, которая толкала машину не просто вперед, а сквозь поворот.

Он скользил по дуге, словно конькобежец на льду. Вибрация исчезла, сменившись плавным, мощным парением. Гравитация вдавила его в подвеску, но теперь это была не тяжесть падения, а тяжесть полета. Он чувствовал, как грязь течет под его днищем, как каждый бугорок на дороге передает информацию на руль, который теперь был легким и послушным.

Это был танец. Танец на лезвии бритвы.

Мимо пронеслись горящие бочки, их пламя отразилось в его хромированном боку, вытянувшись в длинные оранжевые полосы. Он прошел поворот, не снижая скорости, боком, в облаке брызг и славы, оставляя позади тех, кто пытался бороться с дорогой, вместо того чтобы стать с ней единым целым.

Когда трасса выпрямилась, Хадсон плавно вернул руль в нейтральное положение. Задняя ось, послушная, как дрессированный зверь, вернулась на траекторию. Рывок — и шины снова вгрызлись в грунт, толкая его вперед, к следующему испытанию.

В его процессоре родилась новая папка с данными. Имя файла: Дрифт. Статус: Загружено.

Дождь, казалось, решил смыть этот грех с лица земли, но грязь держалась крепко. Она была не просто почвой, смешанной с водой; это была клейкая, жирная субстанция, состоящая из перемолотой резины, пролитого масла и страха, впитавшегося в гравий за десятилетия нелегальных гонок. Хадсон, только что вышедший из своего невозможного, нарушающего законы физики скольжения, чувствовал, как эта грязь стекает с его боков тяжелыми, темными ручьями. Его сердце — тот самый Twin H-Power — билось ровно, но с какой-то новой, хищной нотой. Он выжил в повороте. Он обманул инерцию.

Но эйфория от победы над гравитацией испарилась быстрее, чем капля воды на раскаленном коллекторе, стоило ему поднять взгляд.

Впереди, всего в двух корпусах, маячил силуэт Слайсера.

Этот родстер не ехал — он крался на высокой скорости. Его задняя подвеска, лишенная амортизаторов ради жесткости, передавала каждый удар дороги прямо на кузов, отчего машина двигалась дергано, нервно, словно марионетка в руках эпилептика. Выхлопные трубы, торчащие вверх, плевались синим пламенем, освещая пространство вокруг себя вспышками стробоскопа.

В правом зеркале заднего вида Слайсера — маленьком, круглом куске хромированного металла, вибрирующем от перегрузок — отразился синий капот Хадсона.

Это отражение не осталось незамеченным. Зеркало дрогнуло. Слайсер не просто увидел преследователя. Его процессор, заточенный на уничтожение конкурентов, мгновенно проанализировал ситуацию. «Синий новичок». Тот самый, что должен был остаться в кювете вместе с «Крайслером». Он был здесь. Он был цел. И он был третьим.

Это было оскорблением. Это была ошибка в уравнении, которую нужно было стереть.

Расстояние между ними начало сокращаться. Но не потому, что Хадсон прибавил газу.

Стоп-сигналы Слайсера не загорелись. Это было бы слишком честно, слишком по-спортивному. Вместо этого звук его мотора изменился. Высокий, истеричный вой турбины сменился низким, захлебывающимся рокотом. Слайсер убрал ногу с педали газа.

Дроссельная заслонка захлопнулась, перекрывая доступ кислороду. Двигатель, лишенный топлива, превратился в гигантский компрессор, тормозящий вращение коленвала.

Это была ловушка. «Торможение двигателем» — прием, не оставляющий следов, не зажигающий предупреждающих огней. Слайсер превратился в стену, стремительно надвигающуюся на Хадсона.

Хадсон почувствовал, как дистанция тает. Воздух между их бамперами сжался, став плотным и упругим. Он ощутил запах выхлопа Слайсера — едкую смесь несгоревшего метанола и горелого масла. Этот запах забивал воздухозаборники, душил, вызывал кашель в цилиндрах.

И тут началось движение.

Левое заднее колесо Слайсера.

Оно вращалось с гипнотической скоростью, превратившись в размытый серебряный диск. Вода, срывающаяся с протектора, создавала вокруг колеса водяной нимб. Но сквозь эту пелену прорезалось нечто твердое.

Шип.

Тот самый стальной палец, который Хадсон заметил на старте. Теперь, на скорости под сотню миль в час, он был не просто деталью тюнинга. Он был размытой полосой смерти. Центробежная сила вытянула его на максимальную длину. Сталь, закаленная до синевы, резала воздух с тонким, комариным писком, который пробивался даже сквозь рев моторов.

Дззззззз. Звук циркулярной пилы, жаждущей плоти.

Слайсер не стал ждать. Он не делал резких движений рулем. Он просто позволил своему корпусу сместиться влево. Медленно. Лениво. Словно он просто объезжал яму. Но траектория этого смещения вела его борт прямо в переднее правое крыло Хадсона.

Туда, где резина была мягкой, податливой, беззащитной.

Хадсон увидел это не как движение машины, а как изменение геометрии пространства. Тень Слайсера накрыла его капот. Вращающийся диск с шипом приближался к его колесу с неотвратимостью гильотины. Он мог рассмотреть каждую царапину на вращающемся металле, каждую каплю грязи, срывающуюся с острия шипа.

Если этот шип коснется его шины, произойдет взрыв. Резина, находящаяся под давлением, лопнет, разорванная в клочья. Диск врежется в бетон. Машину развернет, бросит на отбойник, перевернет. Это будет конец. Финал в груде искореженного металла.

Внутренний монолог Хадсона, обычно спокойный и аналитический, взорвался криком тревоги. «Уходи влево!» — вопил инстинкт. Но слева была стена из бетонных блоков. «Уходи вправо!» — но справа была горящая бочка.

Места для маневра не было. Капкан захлопывался.

Шип был уже в полуметре. Хадсон чувствовал, как возмущенный воздух от вращения чужого колеса бьет по его крылу.

Оставался только один выход. Вертикальный.

Не вверх. Вниз.

Импульс прошел по нейронным цепям быстрее, чем искра в свече зажигания. Сигнал ударил в гидравлический блок тормозной системы. Главный тормозной цилиндр сжался, выталкивая жидкость в магистрали с давлением в сотни атмосфер.

Тормозные колодки — асбестовые накладки, еще холодные после старта — впились в чугунные тормозные барабаны.

СКРИИИИИИИИИИИИИП.

Звук был таким, словно кто-то провел гигантским гвоздем по стеклу вселенной. Это был вопль трения, переходящего в боль. Кинетическая энергия, накопленная тонной металла, летящей на скорости, должна была куда-то деться. Она превратилась в тепло.

Она превратилась в звук. И она превратилась в инерцию.

Нос Хадсона клюнул вниз. Передняя подвеска сжалась до упора, пружины застонали, выбрав весь свой ход. Бампер почти коснулся асфальта. Задняя часть, наоборот, подпрыгнула, разгружаясь.

Скорость упала мгновенно. Это было похоже на удар в невидимую стену. Ремни безопасности (если бы они были у машин) врезались бы в тело. Масло в картере плеснуло вперед, ударив в переднюю стенку поддона.

Слайсер, не ожидавший такого резкого замедления, продолжил свое боковое движение.

Его расчет строился на том, что Хадсон будет там, где был долю секунды назад. Но Хадсона там уже не было. Он отстал. Он провалился назад во времени и пространстве.

Шип Слайсера, нацеленный в боковину шины, встретил пустоту.

Он прошел в миллиметрах от переднего бампера Дока. Воздушная волна от промаха ударила по фарам Хадсона, сбив с них капли дождя.

Но атака не прошла бесследно.

Слайсер, вложивший всю инерцию своего маневра в этот удар, слишком сильно накренился. Его колесо, не встретив сопротивления резины Хадсона, продолжило движение вниз и влево.

Шип, вращающийся со скоростью тысячи оборотов в минуту, встретился с бетоном взлетной полосы.

КР-Р-Р-РАК!

Это был не просто звук удара. Это был звук разрываемой материи. Закаленная сталь шипа врезалась в старый, шершавый бетон.

Вспышка была ослепительной.

Сноп искр — не жалких искорок от костра, а густых, тяжелых, бело-голубых метеоров расплавленного металла и камня — вырвался из-под колеса Слайсера. Это был фейерверк разрушения. Искры ударили в днище Слайсера, осветив его ржавое брюхо, ударили в лобовое стекло Хадсона, оставив на нем микроскопические ожоги.

Удар был такой силы, что заднюю ось Слайсера подбросило в воздух. Его машину дернуло, как от пинка великана. Он потерял сцепление. Его повело. Зад вильнул, пытаясь обогнать перед, но Слайсер, опытный убийца, сумел поймать машину, бешено вращая рулем.

Он выровнялся, но момент был упущен.

Хадсон, чьи тормоза уже отпустили барабаны, снова нажал на газ. Его нос поднялся, освобождаясь от сжатия пружин. Он был жив. Он был цел. И он видел, как из-под колеса Слайсера теперь вылетают не только брызги воды, но и мелкая бетонная крошка — след от шрама, который остался на дороге вместо шрама на теле Дока.

Запах паленых тормозных накладок — едкий, горький аромат спасенной жизни — наполнил салон (кабину) Хадсона, смешиваясь с запахом озона от электрического разряда искр. Он выдохнул через выхлопную трубу облако горячего пара.

Первый раунд остался за ним. Но гонка только началась.

Впереди, сквозь пелену дождя, который теперь казался не водой, а жидким свинцом, заливающим лобовое стекло, возникли они. Два монолита. Два серых, изъеденных временем и ветрами бетонных зуба, торчащих из размокшей земли, словно надгробия великанов, похороненных стоя. Это были остатки старого ангара, несущие опоры, между которыми зияла черная, узкая пасть — «Бутылочное горлышко».

Пространство между блоками сжалось. Оптические сенсоры Хадсона, залитые потоками воды, пересчитали ширину проема. Три с половиной метра. Может быть, четыре, если считать с ободранными боками. Это была не дорога. Это был капкан, рассчитанный на одну машину. На одного победителя.

Но к этому капкану неслись двое.

Справа, взрывая грязь огромными колесами, шел Танк. Его массивный, бронированный корпус, похожий на сейф на колесах, не знал сомнений. Он не сбросил газ. Его дизель ревел на частоте, от которой вибрировала диафрагма, а черный дым из трубы выстреливал в небо, как сигнал войны. Танк шел на таран, уверенный, что физика массы — единственный закон, который имеет значение.

Слева от него, вцепившись в траекторию с отчаянием обреченного, летел «Плимут» — тяжелый, угловатый седан с ржавым капотом и одним работающим дворником, который метался по стеклу, как раненая птица. Он был на полкорпуса впереди, и его водитель (его процессор) совершил фатальную ошибку: он поверил, что Танк уступит.

Они вошли в горлышко одновременно.

Мир вздрогнул.

Это был не удар. Это было слияние материи под чудовищным давлением.

Правый борт «Плимута» встретился с левым бортом Танка. Сталь, даже самая закаленная, не предназначена для такого интима. Звук был таким, словно кто-то разрывал листы обшивки океанского лайнера голыми руками. Скрежет перешел в визг — высокий, пронзительный вопль металла, с которого живьем сдирали краску, грунт и верхний слой атомов.

Искры брызнули в узком темном туннеле между блоками, как фейерверк в преисподней. Они были густыми, оранжевыми и белыми, они сыпались дождем, освещая искаженные болью «лица» машин.

Но это было только начало.

Танк, используя свою массу как оружие, просто выдавил «Плимут» в сторону. В бетон.

Левое крыло «Плимута» врезалось в шершавую, покрытую мхом и плесенью стену блока.

Бетон, твердый как алмаз, сработал как наждачный круг размером с дом. Крыло смялось мгновенно, сложившись гармошкой. Фара лопнула с глухим хлопком, и осколки стекла, смешанные с бетонной крошкой, брызнули назад, в лицо набегающему Хадсону.

«Плимут» закричал двигателем — обороты подскочили, когда колеса потеряли сцепление, зажатые между молотом Танка и наковальней стены. Его кузов перекосило. Двери выгнулись наружу, стекла пошли паутиной трещин. Он застрял. Он стал пробкой.

Танк тоже замедлился. Его правый бок терся о «Плимут», высекая снопы искр, но инерция тащила эту сцепку вперед, сквозь узкий проход, сдирая металл слоями. Они закупорили проезд. Стена стали, огня и скрежета перекрыла путь.

Хадсон был в тридцати метрах позади.

Тормозить было поздно. Грязь под колесами была скользкой, как масло. Если он ударит по тормозам, его просто понесет юзом прямо в корму Танка, и он станет третьим элементом в этом бутерброде смерти. Его передок превратится в гармошку, двигатель войдет в салон, и гонка закончится в облаке пара и позора.

Времени на анализ не было. Было только восприятие геометрии.

Взгляд Хадсона, мечущийся по ловушке, выхватил деталь, которую другие пропустили бы в панике.

Завал из двух машин занял почти всю ширину и высоту проезда. Почти.

Танк был высоким — его подвеска была лифтована для бездорожья, его крыша царапала небо. «Плимут» тоже был старой школы — высокий, пузатый, на больших колесах.

Но между левым бортом Танка и бетонной стеной, там, где «Плимут» уже превратился в металлолом, оставался зазор. Узкий. Низкий.

Сверху, из разрушенного бетона левого блока, торчала арматура. Ржавые, кривые прутья толщиной в палец свисали вниз, как сталактиты в пещере, образуя смертоносную бахрому. Они были на уровне крыш обычных машин. Если кто-то попытается проскочить там, эти прутья вскроют ему крышу, как консервную банку, срезав стойки и, возможно, повредив процессор.

Но Хадсон не был обычной машиной.

Он был Hornet. Он был дитя аэродинамической революции. Его создатели, инженеры, одержимые скоростью и устойчивостью, наделили его уникальной чертой — дизайном

«Step-Down». Его пол был опущен ниже рамы. Его центр тяжести лежал у самой земли. Его крыша была ниже, чем у любого конкурента на треке. Он был распластан по дороге, как камбала на дне океана.

«Ныряй», — скомандовал инстинкт.

Хадсон не сбросил газ. Он лишь чуть скорректировал курс рулем, направляя свой синий нос в эту щель, в эту мышеловку, где сверху нависала ржавая смерть, а сбоку скрежетал Танк.

Он влетел в тень блоков.

Звук дождя исчез, сменившись гулким эхом туннеля. Рев мотора Танка ударил в правое ухо (дверь) с силой взрывной волны. Жар от трущихся кузовов обдал бок Хадсона волной горячего воздуха.

Крыша.

Хадсон почувствовал, как пространство над ним сжалось. Ржавый прут арматуры, загнутый крюком, несся навстречу его лобовому стеклу. В любой другой машине это был бы конец. Удар в верхнюю кромку стекла, снос крыши, смерть.

Но покатая, низкая линия крыши Хадсона скользнула под острием.

Скрииииииип.

Звук был тонким, едва слышным на фоне общего грохота. Кончик арматуры чиркнул по самой макушке крыши. Не разрезал. Не пробил. Лишь снял слой воска и оставил тонкую, как волос, царапину на лаке.

Хадсон прошел под смертью.

Он проскользнул в зазор между бетонной стеной и буксующим Танком, используя свою низкую посадку как пропуск. Его правое зеркало прошло в миллиметре от вращающегося колеса Танка. Его левый борт почти касался влажного бетона стены.

Он был в капсуле шума и тесноты. Он видел вращающиеся карданные валы Танка, видел искры, сыплющиеся ему на капот, чувствовал запах горелого сцепления «Плимута».

Секунда растянулась в час.

А потом свет.

Тьма туннеля разорвалась. Хадсон вылетел с другой стороны блоков, как пробка из бутылки шампанского. Он был на свободе.

Позади, в чреве «Бутылочного горлышка», Танк и «Плимут» все еще продолжали свой разрушительный танец, скрежеща и ломая друг друга, но Хадсон уже не слышал этого. Он слышал только свист ветра, обтекающего его низкий, невредимый кузов, и победный вой своего Twin H-Power, который понял: низкий профиль — это не просто стиль. Это способ выжить там, где гиганты умирают.

Свобода, обретенная после каменных тисков «Бутылочного горлышка», оказалась иллюзией, сладким ядом, впрыснутым в топливную систему, чтобы усыпить бдительность. Хадсон вырвался на оперативный простор, и его двигатель, жадно глотая влажный, холодный воздух, запел песню ускорения. Стрелка спидометра, дрожащая от вибрации, поползла вправо, минуя отметку в восемьдесят миль. Мир вокруг превратился в размытые полосы серого и черного, где единственной константой оставались габаритные огни машины, идущей впереди.

Это был тот самый лидер гонки — старый, массивный маслкар, чье название стерлось вместе с хромом, оставив лишь грубую силу и запах перегретого металла. Он шел тяжело, рыская по размокшей трассе, словно раненый бык. Его задний мост выл на высокой ноте, умоляя о пощаде, а выхлопные трубы плевались огнем, освещая брызги грязи, летящие из-под колес.

Хадсон висел у него на хвосте, в «воздушном мешке», зоне пониженного давления, где сопротивление воздуха исчезало, позволяя подобраться ближе. Слишком ближе.

Взгляд Хадсона, сфокусированный на заднем бампере лидера, уловил аномалию.

Правое заднее колесо соперника.

Оно вращалось с частотой, превращающей спицы диска в сплошной серебряный круг, но сама форма колеса потеряла идеальную геометрию. Шина, старая, изношенная, пережившая слишком много стартов и слишком мало замен, начала деформироваться.

Центробежная сила, безжалостная и неумолимая, тянула резину наружу, отрывая протектор от корда.

На боковине покрышки вздулся пузырь. Грыжа. Опухоль, наполненная сжатым воздухом под давлением в три атмосферы. Она пульсировала, увеличиваясь с каждым оборотом, словно живое, злокачественное образование, готовое лопнуть.

Хадсон не успел сбросить газ. Сигнал опасности застрял где-то между оптическим сенсором и блоком управления тормозами.

БАХ.

Звук был сухим, резким, как выстрел из дробовика в упор. Он перекрыл рев моторов, ударив по барабанным перепонкам физической волной давления.

Шина лидера не просто спустила. Она аннигилировала.

Резина, уставшая держать форму, сдалась. Оболочка разорвалась, и сжатый воздух вырвался наружу с яростью освобожденного демона. Взрывная волна разорвала покрышку на куски. Длинные, тяжелые ленты протектора, армированные стальной проволокой, отделились от диска.

Один из этих кусков — массивный, черный фрагмент весом в несколько фунтов, облепленный жирной глиной и пропитанный маслом — превратился в снаряд.

Он вылетел из-под колеса лидера по идеальной баллистической траектории. Он вращался в воздухе, как сюрикен, разбрызгивая вокруг себя веер грязной воды. В замедленном времени Хадсон мог рассмотреть его структуру: рваные края резины, торчащие нити металлокорда, похожие на нервы, и слой вязкой, бурой грязи, напоминающей запекшуюся кровь.

Этот кусок смерти летел прямо в лицо.

Хадсон не мог увернуться. Он шел по прямой, зажатый инерцией. Он мог только смотреть, как черная точка стремительно растет, закрывая собой горизонт, небо, надежду.

Удар.

КР-Р-Р-Р-ЯК.

Звук был тошнотворным. Это был не звон разбитой посуды. Это был звук, с которым ломается кость черепа.

Кусок покрышки врезался в лобовое стекло Хадсона, прямо напротив водительского места (его левого «глаза»).

Триплекс — многослойное стекло, созданное, чтобы держать удары камней — прогнулся внутрь. На долю секунды стекло стало эластичным, вбирая в себя кинетическую энергию удара, а затем структура не выдержала.

Паутина трещин родилась в точке удара и мгновенно, быстрее молнии, разбежалась во все стороны. Прозрачность исчезла. Мир перед Хадсоном перестал существовать, сменившись молочно-белой, непрозрачной стеной, исчерченной острыми гранями сколов.

Но резина принесла с собой не только удар. Она принесла грязь.

Ошметок покрышки, ударившись о стекло, расплющился, оставив на нем жирный, густой след. Смесь глины, машинного масла, сажи и воды размазалась по трещинам. Это выглядело так, словно в лобовое стекло плеснули ведро венозной крови, смешанной с землей.

Темнота.

Свет фар лидера исчез. Огни трассы исчезли. Осталось только мутное, бурое пятно перед глазами и сеть трещин, в которых преломлялся свет приборной панели, создавая галлюциногенные блики.

Хадсон ослеп.

Паника, холодная и липкая, залила его процессоры. Он несся со скоростью восемьдесят миль в час в никуда. Его дворники, работающие в автоматическом режиме, дернулись, пытаясь очистить обзор.

Вжик-вжик.

Это было ошибкой. Резинки дворников, пройдя по месту удара, лишь размазали маслянистую грязь тонким, непроницаемым слоем по всему стеклу. «Кровь» машины растеклась, превратив лобовое стекло в абстрактную картину катастрофы. Трещины скрипнули под давлением щеток, и одна из них поползла дальше, достигнув самого края рамки.

Хадсон почувствовал, как его вестибулярный аппарат теряет ориентацию. Без визуального контакта с горизонтом его начало укачивать. Ему казалось, что он летит боком, что земля уходит из-под колес.

Запах. В салон (кабину) через систему вентиляции ворвался резкий, едкий запах сырой резины и болотной тины — запах того самого снаряда, что лишил его зрения.

Он был один в темноте, на скорости, убивающей мгновенно, с разбитым лицом и сердцем, которое колотилось о ребра цилиндров, требуя сделать невозможное — увидеть невидимое.

Блок IV: Выбор Доктора

Девятый круг был не временем и не расстоянием — это было состояние распада материи. Мир за пределами кабины, искаженный паутиной трещин на разбитом лобовом стекле, превратился в сюрреалистический калейдоскоп, где серый цвет дождя смешивался с черным цветом отчаяния. Хадсон шел вслепую, ориентируясь лишь на два тусклых, рубиновых пятна впереди — габаритные огни лидера, того самого маслкара, что круг назад швырнул ему в лицо кусок собственной плоти. Эти красные точки плясали в мутной пелене триплекса, расплываясь, как капли крови в воде, и были единственным маяком в этом океане хаоса.

Лидер умирал. Это было слышно даже сквозь рев собственного мотора Хадсона. Его задний мост, лишенный одной покрышки, выл на ультразвуковой ноте, перемалывая подшипники в металлическую муку. Голый диск, изуродованный, сплющенный, высекал из бетона длинные, яростные снопы искр, которые летели назад, ударяясь о бампер Хадсона, словно метеоритный дождь. Маслкар хромал. Его корму бросало из стороны в сторону, каждый рывок был конвульсией агонизирующего зверя, который отказывается падать.

Впереди, там, где трасса делала коварный изгиб перед финишной прямой, асфальт изменил цвет.

Это не была вода. Дождь не мог создать такую густую, маслянистую черноту, поглощающую свет фар. Это было пятно отработанного масла, вытекшего из картера какого-то неудачника на предыдущих кругах. Оно растеклось по бетону широкой, радужной лужей, переливаясь в свете прожекторов ядовитыми цветами — фиолетовым, зеленым, бурым. Это была идеальная ловушка. Зеркало, в котором отражалась смерть.

Маслкар влетел в это пятно на полной скорости.

Физика, до этого момента державшая его на трассе лишь честным словом и инерцией, окончательно разорвала контракт.

Металлический обод диска, который до этого грыз бетон, вдруг встретил под собой субстанцию с нулевым коэффициентом трения. Скрежет исчез. Наступила страшная, ватная тишина скольжения. Задняя часть лидера, тяжелая, перегруженная массивным топливным баком, продолжила движение по вектору инерции, в то время как передние колеса пытались повернуть.

Корма маслкара поплыла вперед, обгоняя капот. Это было медленное, почти грациозное движение, похожее на вальс пьяного гиганта. Машина развернулась боком к направлению движения, скользя по масляной пленке, как хоккейная шайба.

Рубиновые огни габаритов, за которыми следил Хадсон, резко сместились влево, описав дугу, и исчезли из поля зрения, сменившись темным, грязным боком маслкара.

А затем трасса закончилась.

На внешней стороне поворота, выстроенные в ряд как почетный караул ада, стояли бочки. Старые, ржавые двухсотлитровые емкости, на которых еще можно было разобрать полустертые знаки «Огнеопасно». Они не были пустыми. В них плескалось топливо — высокооктановый авиационный бензин, предназначенный для дозаправки, или просто забытый здесь по халатности, которая в этом месте была нормой жизни.

Маслкар врезался в них бортом.

КР-Р-Р-РАШ.

Звук удара был глухим, влажным и тяжелым. Металл кузова встретился с металлом бочек. Сталь вмялась в сталь, разрывая швы. Бочки лопнули, как перезрелые фрукты.

Жидкость вырвалась наружу.

В замедленном восприятии Хадсона, который уже давил на тормоз, пытаясь погасить скорость, это выглядело как рождение водопада. Прозрачная, слегка желтоватая струя бензина взметнулась в воздух, смешиваясь с дождем. Она накрыла маслкар сверкающим куполом, заливая его раскаленный двигатель, его дымящиеся тормоза, его искрящий диск.

Одна искра.

Маленькая, голубая точка плазмы, родившаяся от трения металла о бетон в тот самый момент, когда диск ударился о бордюр под бочками. Она жила всего долю секунды, но этого хватило. Она встретилась с паром бензина.

Воздух взорвался.

Это не было вспышкой. Это было рождение новой звезды. Оранжево-белый шар огня возник в центре разлитого топлива и мгновенно расширился, пожирая кислород, дождь и темноту. Ударная волна, плотная, как стена кирпича, ударила во все стороны.

Хадсон почувствовал, как его лобовое стекло, и без того разбитое, прогнулось внутрь под давлением горячего воздуха. Жар, сухой и беспощадный, проник в салон через вентиляцию, опалив фильтры.

Маслкар, находившийся в эпицентре, перестал быть машиной. Он стал снарядом. Сила взрыва подбросила его двухтонную тушу в воздух, как детскую игрушку. Он перевернулся через крышу, обнажая свое грязное, ржавое брюхо.

В свете бушующего пламени Хадсон увидел интимные подробности анатомии умирающего соперника: вращающийся карданный вал, изогнутые трубы выхлопной системы, масляный поддон, покрытый слоем вековой грязи. Все это было освещено адским, стробоскопическим светом огня.

Машина сделала полный оборот в воздухе и рухнула вниз.

Б-Б-БУМ.

Она упала на крышу. Стойки кузова, не рассчитанные на такой удар, сложились, сплющив кабину. Стекла вылетели фонтаном осколков, которые тут же расплавились в огне. Маслкар замер вверх колесами посреди пылающего озера.

Но он был еще жив.

Его двигатель не заглох сразу. Перевернутый, захлебывающийся маслом, которое теперь текло не в поддон, а в цилиндры, он продолжал работать. Задние колеса — одно с покрышкой, другое голое — бешено вращались в воздухе, разбрасывая горящие капли бензина. Они крутились в пустоте, пытаясь найти сцепление с небом, пытаясь убежать от боли.

И тогда раздался крик.

Это был не человеческий голос. И не механический скрежет. Это был звук, рожденный на стыке биологии и механики. Динамики клаксона, замкнутые огнем, выдали непрерывный, высокий, вибрирующий вой. К нему примешивался звук кипящего антифриза, вырывающегося из разорванных патрубков со свистом чайника, и треск лопающейся краски.

«АААААААААААА!!!»

Огонь охватил кузов полностью. Языки пламени лизали днище, проникали в колесные арки, пожирали резину уцелевшего колеса. Черный, жирный дым от горящих покрышек поднимался столбом, смешиваясь с паром. Запах горелого мяса — нет, горелой синтетики обивки салона и плавящейся проводки — ударил в нос Хадсона, пробившись даже сквозь герметичность его кабины.

Маслкар дергался в огне. Его колеса замедляли вращение, рывками, словно у него начинались судороги. Он горел заживо, запертый в собственной смятой оболочке, в луже собственного топлива.

Хадсон, проезжая мимо по самому краю трассы, чувствовал, как жар плавит воск на его левом боку. В трещинах его разбитого стекла отражался этот погребальный костер. Он не мог остановиться. Правила — которых не было — гласили: выживает тот, кто едет. Но этот крик, вой умирающей машины, вплавился в его память глубже, чем любой шрам на металле. Это была цена скорости. Это был финал, который ждал каждого, кто ошибся на дюйм.

Колесо перевернутого лидера сделало последний, ленивый оборот и замерло. Крик клаксона оборвался, перейдя в булькающий хрип. Остался только гул огня, пожирающего останки.

Дорога впереди была пуста.

Это была не просто пустота — это был вакуум, втягивающий в себя с непреодолимой силой. Асфальт финишной прямой, омытый дождем до блеска антрацита, лежал перед капотом Хадсона как ковровая дорожка, ведущая к алтарю спасения. Там, в конце этой мокрой ленты, за пеленой серого ливня, мерцали огни судейской вышки — тусклые, едва различимые, но обещающие конец этому кошмару. Они обещали покой. Они обещали остывающий двигатель. Они обещали хруст новых, сухих купюр, которые закроют бреши в его бюджете и позволят купить ту самую прокладку головки блока, без которой его сердце медленно умирало.

Педаль газа под его «ногой» (приводом дросселя) была утоплена в пол. Трос акселератора натянулся до звона, вибрируя от напряжения, как струна виолончели. Дроссельные заслонки стояли вертикально, пропуская в коллектор максимальный объем воздуха. Twin H-Power пел свою лучшую песню — гимн скорости, гимн превосходства, гимн выжившего.

Победа была не вероятностью. Она была фактом. Математической неизбежностью.

Танк и Слайсер остались позади, запутавшись в обломках и собственной ненависти. Лидер превратился в погребальный костер. Хадсон был один. Король горы. Ему оставалось лишь держать руль прямо и позволить инерции сделать свое дело.

«Жми,» — шептал инстинкт самосохранения, голос которого звучал как шелест банкнот. — «Не отпускай. Ты это заслужил. Ты прошел через ад. Ты выжил в мясорубке. Это твоя награда. Забери деньги. Купи масло. Уезжай отсюда и никогда не оглядывайся».

Но справа, со стороны периферийного зрения, мир горел.

Жар от пылающего маслкара ударил в правый борт Хадсона не как тепло, а как физическое давление. Волна раскаленного воздуха, плотная и сухая, столкнулась с ледяным дождем, порождая облака шипящего пара. Лак на правом крыле Хадсона, его драгоценная, темно-синяя кожа, начал размягчаться. Молекулярные связи полимеров рвались под натиском инфракрасного излучения. Воск, нанесенный с такой любовью, плавился, стекая по металлу прозрачными слезами, которые тут же испарялись.

И звук.

Этот звук не мог принадлежать механизму. Механизмы ломаются с грохотом, со скрежетом, с глухим стуком. Они умирают молча. Но то, что доносилось из эпицентра огненного шторма, было воплем живого существа, с которого сдирают обшивку.

Клаксон перевернутого маслкара, замкнутый расплавленной проводкой, выдавал одну бесконечную ноту — Фа второй октавы, искаженную, дребезжащую, полную боли. К этому вою примешивался звук кипящего масла. Хадсон знал этот звук. Как врач, знающий физиологию машин, он мог визуализировать процесс с пугающей четкостью.

Масло в картере перевернутого двигателя стекало на раскаленные поршни. Оно закипало мгновенно, превращаясь в густой, удушливый дым, который не мог найти выхода. Давление внутри блока росло. Сальники выдавливало наружу. Резиновые патрубки системы охлаждения лопались, и антифриз, сладкая зеленая кровь, брызгал на огонь, вспыхивая ядовитыми факелами.

«Он горит заживо,» — мысль, холодная и острая, как скальпель, прорезала эйфорию победы.

В трещинах разбитого лобового стекла Хадсона, в каждом осколке триплекса, отражалось пламя. Тысячи маленьких костров плясали перед его взором, перекрывая путь к финишу.

«Езжай!» — орал голос разума. — «Это не твоя вина. Он сам выбрал этот путь. Он сам нажал на газ. Это естественный отбор. Если ты остановишься, ты потеряешь всё. Ты останешься нищим. Ты станешь таким же ломом».

Хадсон почувствовал, как его рулевая рейка дрогнула. Его передние колеса, послушные воле водителя, продолжали смотреть прямо, на финиш. Но его корпус, его рама, его сущность тянулись вправо. К огню.

Это было противоречие, заложенное в его архитектуре. Он был гонщиком, созданным для побед. Но он был Хадсоном. В его заводской прошивке, где-то глубоко в базовом коде, хранились файлы, которые нельзя было удалить.

Протокол милосердия.

Он слышал, как обороты двигателя умирающего маслкара начали падать. Это была не остановка. Это была агония. Поршни начинали клинить от теплового расширения. Металл терся о металл без смазки. Стенки цилиндров задирались, превращаясь в стружку. Это была смерть от удушья и боли.

Хадсон представил себя на его месте. Перевернутым. Слепым. Чувствующим, как огонь подбирается к топливному баку. Одиноким в кругу света, пока другие уносятся прочь, к славе и деньгам.

Фантомная боль пронзила его собственный блок цилиндров. Ему показалось, что его масло тоже закипает, что его краска пузырится. Эмпатия — дефект конструкции, делающий машину уязвимой — ударила по тормозам сильнее, чем любая гидравлика.

Деньги. Пачка грязных купюр, которые могли бы спасти его. Они были так близко. Всего десять секунд полного газа.

Жизнь. Чужая, грубая, враждебная жизнь, которая пыталась убить его круг назад. Она угасала в пятидесяти метрах справа.

Трос акселератора под его контролем ослаб. Дроссельные заслонки дрогнули, закрываясь на долю градуса. Инерция все еще тащила его к финишу, но вектор воли изменился.

В зеркале заднего вида он увидел, как языки пламени лизнули бензобак перевернутой машины. Металл бака начал краснеть. До взрыва оставались секунды. Если бак рванет, от маслкара не останется даже запчастей.

«К черту деньги,» — прошелестело в системе вентиляции.

Это было не решение героя. Это было решение врача, который видит пациента с остановкой сердца на тротуаре. Ты не проходишь мимо. Ты не спрашиваешь страховку. Ты бросаешь сумки и качаешь.

Руль Хадсона, словно налитый свинцом, начал поворачиваться вправо. Против логики. Против выгоды. Против инстинкта самосохранения.

Шины взвизгнули, протестуя против смены курса на такой скорости. Боковая перегрузка вдавила подвеску. Нос машины ушел с траектории победы, нацелившись в центр ада.

Финишная черта, такая желанная и близкая, пронеслась мимо левого борта, оставшись непокоренной. Огни судейской вышки расплылись в пятна.

Теперь перед ним была только стена огня. И в центре этой стены, в коконе из боли и дыма, умирал тот, кого он должен был ненавидеть, но кого он не мог позволить себе потерять. Потому что если он проедет мимо сейчас, то ржавчина покроет не его кузов, а его душу. И эту коррозию не выведет ни один мастер.

Хадсон ударил по тормозам.

СКРИИИИИИИИИП.

Машина пошла юзом, поднимая волну грязной воды, которая с шипением устремилась в огонь, как первая, жалкая попытка помощи. Он остановился. Развернулся. И включил заднюю передачу.

Тормозная педаль, этот холодный стальной лепесток, отделяющий триумф от безумия, ушла в пол не под давлением ноги, а под тяжестью совести. Это было не механическое действие, а отказ системы, сбой в программе эгоизма, который переписал приоритеты за одну миллисекунду. Трос привода, сплетенный из десятков стальных жил, натянулся со звоном, похожим на лопнувшую струну рояля, передавая усилие на главный цилиндр. Гидравлическая жидкость, вскипая от резкого сжатия, ударила в рабочие цилиндры с яростью цунами, запертого в узкой трубе.

Колодки — грубые, асбестовые накладки, еще не остывшие после предыдущих виражей — впились в чугунные барабаны.

СКР-Р-Р-Р-Р-Р-Р.

Звук был таким, словно сама ткань реальности рвалась по шву. Это был вопль трения, переходящий в ультразвук. Кинетическая энергия полутора тонн металла, летящего к финишу, встретила сопротивление материи. Инерция швырнула кузов Хадсона вперед, вдавливая переднюю подвеску до отбойников. Пружины сжались, витки стали сомкнулись с лязгом, а нос машины клюнул вниз, почти касаясь мокрого асфальта хромированной губой бампера.

Задняя ось, разгруженная и легкая, оторвалась от земли на долю дюйма.

В этот момент невесомости, когда законы физики на секунду замешкались, Хадсон рванул руль влево. До упора. До металлического стука ограничителей.

Мир за окном превратился в смазанное пятно. Горизонт, до этого бывший стабильной линией, сорвался с петель. Бетонная полоса, горящие бочки, далекие огни города — всё это закружилось в безумной карусели. Центробежная сила, чудовищная и беспощадная, вдавила масло в правую стенку картера, заставив масляный насос на мгновение глотнуть воздуха.

Машина вращалась вокруг своей передней оси, как циркуль, чертящий круг судьбы. Шины, дымясь и оставляя на бетоне широкие черные дуги, кричали от боли, стираясь о шершавое покрытие. Запах жженой резины — густой, едкий, горький — ворвался в салон, смешиваясь с запахом страха.

Сто восемьдесят градусов.

Вращение прекратилось так же резко, как и началось. Хадсон замер. Теперь его капот смотрел не на финиш, не на деньги, не на славу. Он смотрел в лицо аду.

Перед ним, в пятидесяти метрах, бушевал огненный шторм. Перевернутый маслкар был уже не машиной, а жертвенным алтарем. Пламя, оранжевое и жадное, поднималось на три метра вверх, облизывая черное небо. В центре этого костра, в коконе из дыма и искр, дергались колеса умирающего врага.

Жар ударил в лобовое стекло Хадсона даже с такого расстояния. Трещины на триплексе, казалось, расширились от температуры, пропуская внутрь инфракрасное дыхание смерти.

Хадсон не дал себе времени на сомнения. Его рука (рычаг КПП) с хрустом, без выжима сцепления, вогнала первую передачу. Шестерни в коробке взвыли, получив удар крутящего момента, но выдержали.

Он нажал на газ.

Twin H-Power, его благородное сердце, ответило не рыком, а боевым кличем. Два карбюратора распахнулись, вливая в цилиндры обогащенную смесь. Машина прыгнула вперед, навстречу огню.

Каждый метр приближения к эпицентру повышал температуру кузова на градус. Лак на капоте начал мутнеть. Воск, нанесенный перед гонкой, испарился белым облачком.

Воздух, всасываемый в радиатор, был раскаленным, он не охлаждал, а жег. Стрелка температуры двигателя поползла в красную зону, но Хадсон игнорировал её.

Он въехал в зону дыма. Видимость упала до нуля. Черная, жирная копоть забила ноздри воздухозаборников. Глаза слезились от едких паров горящего пластика. Он ориентировался только на звук — на тот самый булькающий, страшный хрип кипящих жидкостей и треск лопающегося металла.

Вот он.

Сквозь стену огня проступило ржавое днище перевернутого маслкара. Он лежал на крыше, беспомощный, как перевернутый жук. Огонь уже добрался до салона. Обшивка сидений плавилась, капая горящим нейлоном на потолок (который теперь был полом).

Хадсон не остановился. Он знал анатомию удара. Если ударить в центр — он просто сдвинет горящую тушу. Ему нужен был рычаг. Ему нужна была точка опоры.

Он направил свой усиленный клыками бампер в заднюю стойку крыши маслкара. В самую жесткую точку.

УДАР.

Это было столкновение двух миров. Холодная решимость против горячей агонии. Хром Хадсона врезался в раскаленную сталь стойки. Звук был глухим, тяжелым, костным. Вибрация от удара прошла через лонжероны, отдалась в позвоночнике рамы, заставив зубы шестерен заднего моста клацнуть.

Хадсон не отпустил газ. Он давил. Его задние колеса, буксуя на мокром от бензина и масла бетоне, искали зацеп. Шины визжали, дымились, но толкали машину вперед.

Перевернутый маслкар дрогнул. Его инерция покоя была нарушена. Стойка крыши подогнулась с жалобным скрипом. Кузов начал крениться.

— Давай! — вырвалось из выхлопной трубы Хадсона вместе с облаком сажи.

— Вставай, кусок ржавчины!

Угол наклона увеличился. Гравитация вступила в игру. Тяжелый двигатель маслкара, находящийся в верхней точке, перевесил. Машина, охваченная пламенем, начала заваливаться на бок.

Еще один рывок. Хадсон ударил снова, используя инерцию своего наката.

Маслкар рухнул на колеса.

Б-Б-БУХ.

Земля содрогнулась. Подвеска горящей машины, приняв удар падения, сжалась и выстрелила обратно, заставив кузов подпрыгнуть. Искры взметнулись фонтаном, но главное было сделано — он стоял на ногах. Кабина больше не была ловушкой, прижатой к земле.

Но огонь не сдавался. Бензин, разлитый вокруг, продолжал гореть, и языки пламени жадно лизали борта спасенного, пытаясь вернуть свою добычу.

Хадсон включил заднюю передачу, отъезжая на пару метров. Но не для того, чтобы сбежать.

Он вывернул руль так, чтобы его задняя часть смотрела на горящую машину. Его задние колеса оказались на краю грунтовой обочины — той самой жирной, пропитанной водой грязи, которая чуть не убила его в первом повороте. Теперь она была его оружием.

Он зажал тормоз передних колес. И утопил газ.

Burnout.

Задние колеса сорвались в пробуксовку. Но вместо дыма из-под них вырвался поток земли.

Протектор, работая как роторный экскаватор, вгрызся в размокший грунт. Комья грязи, тяжелые, мокрые, холодные, вылетели из-под арок с пулеметной скоростью. Это была шрапнель спасения.

Коричневый веер грязи ударил в огонь.

ПШШШШШШШ.

Звук был похож на вздох гигантского зверя. Вода, содержащаяся в грязи, встретилась с огнем и мгновенно испарилась, отнимая у пламени энергию. Земля засыпала горящий бензин, перекрывая доступ кислороду. Грязь залепила разбитые окна маслкара, попала в салон, сбивая пламя с обшивки.

Хадсон не отпускал газ. Его мотор ревел на пределе, перегреваясь, но он продолжал метать землю в огонь. Он хоронил пламя заживо. Он закидывал смерть грязью.

Оранжевое сияние начало тускнеть. Черный дым сменился белым паром. Огонь, лишенный воздуха и топлива, отступал, шипя и огрызаясь, пока не превратился в жалкие, тлеющие очаги.

Хадсон убрал ногу с педали газа. Двигатель, кашлянув, сбросил обороты. Наступила тишина, нарушаемая лишь шипением пара и тяжелым, хриплым дыханием спасенного маслкара, который стоял посреди кучи грязи, дымящийся, обожженный, но живой.

Хадсон стоял к нему задом, его выхлопная труба дрожала. Он был пуст. Бак был почти сух. Деньги ушли. Победа ушла. Но в отражении лужи он видел, что красные угольки в глазах-фарах маслкара снова начинают разгораться жизнью. И это стоило дороже любого кубка.

Блок V: Цена совести

Белое облако пара, густое и плотное, как саван, медленно оседало на асфальт, смешиваясь с копотью и запахом озона. Оно не рассеивалось, а тяжело ложилось на плечи (крылья) машин, словно сама атмосфера пыталась скрыть последствия того, что только что произошло. Тишина, наступившая после яростного рева моторов и шипения испаряющейся воды, была не просто отсутствием звука. Это была вакуумная пробка, забившая уши, давящая на мембраны микрофонов, тяжелая, как могильная плита.

В центре этого безмолвия, на границе света и тени, стоял Хадсон.

Его темно-синяя краска, которой он так гордился еще утром, перестала существовать как единое целое. Правый борт, принявший на себя тепловой удар от горящего маслкара, был покрыт сетью мелких пузырей — лак вскипел и застыл уродливой коркой, напоминающей ожог третьей степени. Левый борт был залеплен слоями жирной, бурой глины, которая уже начала подсыхать на горячем металле, превращаясь в серую корку. Лобовое стекло, разбитое в паутину, теперь было непрозрачным мозаичным щитом, за которым скрывался взгляд, полный опустошения.

Его двигатель, Twin H-Power, больше не пел. Он хрипел. Вентилятор охлаждения молотил горячий воздух с усталым, шаркающим звуком, пытаясь сбить температуру, которая зашкаливала за красную черту. Металл выпускного коллектора, остывая, издавал громкие, ритмичные щелчки — цк, цк, цк — словно часы, отсчитывающие уходящее время его карьеры.

Рядом с ним, уткнувшись разбитым носом в кучу дымящейся грязи, лежал спасенный маслкар. Он был без сознания. Его фары погасли, превратившись в черные провалы. Из-под его капота вырывался тонкий свист — пробитый радиатор стравливал давление, истекая зеленым антифризом, который смешивался с черным маслом на асфальте, создавая ядовитую, радужную лужу. Он дышал тяжело, с бульканьем, каждый вдох давался его механизму с трудом, но он дышал. Поршни не заклинило. Сердце билось.

Где-то далеко, за спиной Хадсона, там, где мерцали огни финиша, раздался двойной рев.

Это Танк и Слайсер пересекли черту.

Звук их триумфа долетел сюда искаженным, слабым эхом. Там, наверное, взмахнули флагом (или грязной тряпкой). Там, наверное, кто-то ударил по клаксону. Но здесь, в зоне выжженной земли, это не имело значения. Их победа была где-то в другой вселенной, в мире, где физика важнее морали.

Хадсон стоял неподвижно. Его шины, стертые до корда во время разворота, дымились. Он чувствовал, как дрожь от перенапряжения проходит по раме, от бампера до бампера. Адреналин, тот самый химический коктейль, что заставил его совершить невозможное, теперь выветривался, оставляя после себя горький осадок слабости. Топливный насос качал последние литры бензина с перебоями.

Вокруг них, по периметру трассы, стояли «зрители».

Сотни фар. Сотни решеток радиаторов. Старые пикапы, ржавые седаны, битые купе. Они молчали. Никто не газовал. Никто не свистел. Никто не кидал банки с маслом в знак одобрения или презрения.

Это была тишина непонимания.

В их мире, в мире «Сектора 4», существовал только один закон: умри ты сегодня, а я завтра. Если кто-то горит — ты греешься у этого огня. Если кто-то разбился — ты забираешь его запчасти. Концепция «спасения» была для них так же чужда, как концепция квантовой физики для парового катка. Они смотрели на Хадсона не как на героя. Они смотрели на него как на системную ошибку. Как на сбой в матрице жестокости.

Их процессоры перегревались, пытаясь обработать алгоритм, в котором победа приносится в жертву ради жизни конкурента.

Дождь снова усилился. Холодные капли падали на раскаленный капот Хадсона, шипя и испаряясь. Пшш. Пшш. Словно небо пыталось остудить его воспаленный разум.

Затем гравий захрустел.

Звук был тяжелым, медленным, властным. Камни перемалывались в пыль под весом чего-то огромного. Вибрация от движения этого объекта передалась через землю в колеса Хадсона, заставив его подвеску жалобно скрипнуть.

Из темноты, раздвигая клубы пара своим массивным бампером, выплыл Гриллз.

Старый тягач выглядел еще страшнее вблизи. Его ржавчина в свете угасающего пожара казалась запекшейся кровью. Его «золотые зубы» — решетка радиатора — не блестели.

Они были тусклыми, покрытыми налетом сажи. Одна фара была разбита, другая горела желтым, болезненным светом, выхватывая из темноты фигуру Дока.

Гриллз остановился в метре от Хадсона. Его дизель работал на холостых с таким грохотом, что казалось, будто внутри его груди перекатываются булыжники. Выхлопная труба, возвышающаяся над кабиной, выплюнула в лицо Доку облако черного, густого дыма.

Тягач навис над ним, как скала. Он смотрел на разбитое стекло Хадсона, на его обожженный бок, на спасенного маслкара, лежащего в грязи. Его взгляд сканировал повреждения, оценивая ущерб в долларах и центах.

Механизм его челюсти (капота и решетки) скрежетнул.

— Ты... — голос Гриллза был похож на звук, с которым ржавый гвоздь выдирают из сухой доски. Низкий, царапающий, лишенный интонаций.

Он сделал паузу, словно подбирая слова в своем скудном лексиконе, где преобладали матерные выражения и технические термины.

— ...Ты самый быстрый идиот, которого я видел.

Слова упали тяжело, как кирпичи. В них не было восхищения. В них была констатация факта, граничащая с брезгливостью. Гриллз сплюнул каплю масла на асфальт, прямо под колесо Дока.

— Куш был твоим, — продолжил тягач, и его двигатель взревел чуть громче, подчеркивая абсурдность ситуации.

— Деньги лежали на финише. А ты... ты выбрал металлолом.

Гриллз качнулся на рессорах, приблизив свою морду к лицу Дока. Запах дешевого табака и перегара, исходящий от него, стал невыносимым.

— Ты проиграл куш, сынок. И ты проиграл уважение. Здесь не Красный Крест. Здесь кладбище. А ты только что выкопал могилу своему кошельку.

Хадсон молчал. Ему нечего было ответить. Его бак был пуст. Его карманы (ниши в салоне) были пусты. Его кузов был разбит. Но где-то внутри, там, где масло все еще циркулировало по каналам, он чувствовал странное, незнакомое тепло. Это было не тепло перегрева. Это было тепло от осознания того, что он не стал частью этой свалки.

Гриллз фыркнул, потеряв интерес. Для него Хадсон перестал быть загадкой и стал разочарованием. Просто еще один слабак, который сломался под давлением. Тягач с лязгом включил передачу и начал разворачиваться, его огромные колеса месили грязь, в которой лежали надежды Дока на легкие деньги.

Хадсон остался стоять под дождем, слушая, как остывает его мотор и как вдалеке, в темноте, затихает дыхание спасенного им врага. Он проиграл гонку. Но игра только начиналась.

Тишина, опустившаяся на аэродром, обладала физическим весом. Это была не та благоговейная тишина, что царит в соборах, а тяжелая, ватная глухота контузии, наступающая после того, как мир перестает взрываться. Хадсон стоял неподвижно, и единственным движением в его вселенной было дрожание стрелки температурного датчика, которая медленно, неохотно ползла вниз от красной зоны, словно альпинист, спускающийся с вершины смертельной горы.

Его двигатель, заглушенный минуту назад, остывал. Этот процесс сопровождался симфонией микроскопических разрушений. Металл выпускного коллектора, раскаленный до вишневого свечения во время гонки, теперь сжимался, возвращаясь к своим нормальным размерам.

Цк.

Звук был похож на щелчок взводимого курка. Кристаллическая решетка чугуна стонала, перестраиваясь.

Цк. Тик. Цк.

Эти звуки эхом отдавались в пустом, гулком пространстве под капотом, напоминая Хадсону о том, какое насилие он только что совершил над собственным организмом.

Боль была везде. Она не была острой, как прокол шины; она была тупой, ноющей, всепроникающей. Она жила в скрученных торсионах передней подвески, которые приняли на себя удар торможения. Она пульсировала в лонжеронах рамы, перекошенных от боковых перегрузок. Но эпицентр боли находился справа.

Там, на правом переднем крыле, его идеальная, темно-синяя кожа была мертва. Лак, который он полировал до зеркального блеска, превратился в уродливую, шершавую корку, похожую на струпья. Пузыри сгоревшей краски лопнули, обнажив серый, беззащитный грунт, а местами и голый металл, который уже начал окисляться под воздействием сырого воздуха. Дождь, попадая на это место, не скатывался красивыми каплями, а впитывался в пористую структуру ожога, вызывая шипение — пшшш — словно рана все еще горела.

Хадсон чувствовал себя пустым. Буквально. Его топливный бак был сух, как пересохшее русло реки; на дне плескалась лишь пара литров бензина, смешанного с осадком — жалкие остатки, которых едва хватит, чтобы выехать за ворота. Его карманы (ниши в салоне) были пусты. Никаких шуршащих купюр. Никакого кубка. Только запах гари, въевшийся в обивку, и тяжесть поражения, которая давила на оси сильнее любого груза.

Он был один. Толпа «зрителей» — эти стервятники, ждавшие крови — уже начала рассасываться, растворяясь в тумане. Их фары удалялись, оставляя его наедине с темнотой и дождем.

Но темнота не была пустой.

Из густой, чернильной тени, отбрасываемой полуразрушенным ангаром, отделился силуэт. Он не приближался стремительно, как гоночный болид. Он надвигался с неотвратимостью ледника.

Звук его мотора отличался от истеричного визга стритрейсеров. Это был низкий, ритмичный, тяжелый рокот.

Бум-бум-бум-бум.

Так бьется сердце старого, уставшего, но невероятно сильного зверя. Это был звук двигателя с большим крутящим моментом, созданного не для того, чтобы бегать, а для того, чтобы тащить на себе тяжесть мира.

Пикап выкатился в круг тусклого света.

Он был старым. Его кузов, когда-то, возможно, красный или оранжевый, теперь был цвета ржавчины и дорожной пыли. На его бортах не было ни одного живого места — сплошная карта вмятин, царапин и шрамов, каждый из которых мог бы рассказать историю о тяжелой работе. Его кабина была высокой, угловатой, лишенной всякого изящества аэродинамики. На крыше, словно корона из терниев, торчали дополнительные фары, одна из которых была разбита.

Он остановился в трех метрах от Хадсона. Его колеса — широкие, с грубым, «зубастым» протектором — замерли в луже масла, но даже не шелохнулись, словно вросли в землю.

Незнакомец не заглушил мотор. Вибрация от его работы передавалась через мокрый бетон, и Хадсон почувствовал её своими шинами — это была дрожь уверенности, спокойной силы, которой ему самому так не хватало.

Пикап молчал. Его фары, желтые и теплые, скользнули по разбитому лицу Дока, задержались на трещинах лобового стекла, прошлись по обожженному боку и остановились на колесах, забитых грязью. Это был не взгляд оценщика, ищущего выгоду.

Это был взгляд рентгенолога, видящего переломы, скрытые под кожей.

Затем решетка радиатора пикапа дрогнула. Скрежет металла о металл — звук его голоса — был сухим, как песок в пустыне, и прокуренным выхлопными газами дешевой солярки.

— Ты водишь как пьяный фермер, который пытается поймать курицу на тракторе, — произнес он.

Слова упали в лужу между ними, тяжелые и грубые. Оскорбление повисло в воздухе, смешиваясь с паром. Хадсон почувствовал, как остатки гордости вспыхнули в его цилиндрах, но тут же погасли. Он был прав. Это был не дрифт. Это была паника, превращенная в чудо.

Пикап выпустил кольцо сизого дыма из выхлопной трубы.

— ...Но у тебя есть сердце, — закончил он, и интонация изменилась. В этом скрипучем голосе прозвучало что-то, похожее на уважение к дефекту конструкции.

— А моторы с сердцем в наших краях — редкость. Обычно здесь ездят только кошельки на колесах.

Правое крыло пикапа дернулось. Это было скупое, экономное движение. Из ниши, скрытой где-то в недрах его колесной арки, вылетел маленький белый прямоугольник.

Визитка.

Она закувыркалась в воздухе, прорезая пелену дождя. Капля воды ударила её в полете, сбив траекторию, но картон, плотный и промасленный, продолжил путь. Он упал не в грязь. Он упал на капот Хадсона, прилипнув к мокрому, еще теплому металлу, прямо рядом с эмблемой шершня.

Хадсон скосил взгляд.

На белом фоне, напечатанные простым, грубым шрифтом, без вензелей и логотипов, чернели слова:

«ЛУЧШИЙ СЕРВИС СМОКИ»Мы чиним то, что другие выбрасывают.Радиатор-Спрингс, Округ Карбюратор.

Ни телефона. Ни обещаний скорости. Только адрес места, которого не было на картах большого спорта.

— Если решишь, что тебе надоело быть металлоломом, — проворчал пикап, уже включая заднюю передачу, — найди меня. Но учти: я не чиню эго. Я чиню машины.

Он не стал ждать ответа. Пикап развернулся с грацией баржи, его шины захрустели по гравию, и он медленно пополз обратно в темноту, растворяясь в ней, как призрак индустриальной эпохи. Звук его мотора — бум-бум-бум — удалялся, становясь тише, пока не слился с шумом дождя.

Хадсон остался один.

Дождь усилился. Небо, словно решив, что шоу окончено, разверзлось окончательно.

Потоки воды, холодные и безжалостные, обрушились на аэродром.

Вода текла по капоту Хадсона. Она подхватывала частицы сажи, осевшие на нем во время пожара, и превращалась в черные ручьи. Эти темные слезы текли по его «лицу», смывая грязь, смывая следы чужой краски, смывая прошлое. Они огибали белую визитку, которая держалась на металле, как якорь.

Где-то далеко, над горизонтом, где скрывался Детройт, разорвалась вспышка молнии. Она на долю секунды осветила одинокую синюю машину посреди огромного, пустого поля бетона.

А затем пришел звук.

Р-Р-Р-Р-О-О-О-М-М.

Гром прокатился по небу тяжелым, басовитым валом, заглушая шум дождя, заглушая мысли, заглушая боль. Это был звук закрывающейся двери. Конец главы.

Экран померк, растворившись в черноте ночи, оставив после себя только запах озона и эхо обещания: «Мы чиним то, что другие выбрасывают».