Только не плачь в дороге (джен)

Значит, Лада.

Хорошая девочка, думает Сирин, смешная. Тяжело ей, наверное, среди зверей с человечьими лицами.

Когда возвращается в дом с огорода, Волот сидит за пустым столом, смурной и поникший, досадует на себя. Всегда вот так злится, если доброго человека напугал и прогнал ненароком — благо, добрых людей в деревне раз, два и обчелся. Сирин ставит перед ним крынку студеной колодезной воды, говорит:

— Чего голову повесил? Может, еще придет.

— Не придет, — тяжело обрубает Волот. — И не надо, чтоб приходила.

— Спрашивала у меня, кем друг другу приходимся. Решила — полюбовники. Напугал бы в самом деле, и мыслей бы таких не было, и любопытства.

Если по правде, откуда же Сирин знать, как оно случается между двумя? Чужая душа — потемки, а у девочки этой, Лады, целый лес внутри, дремучий и неведомый, один краешек его всем видать. Хоть и заклялась, что навестит еще (ее, Сирин, навестит), стоит ли верить?

Надеяться уж точно не стоит. Задрожала вся, как осиновый лист, как овечий хвост, едва свечи за ней погасли, парой слов с Волотом перекинулась — и бегом из избы, словно от кощея. Не смелее других деревенских, не лучше других деревенских.

Отчаяннее — может быть.

— Надо, не надо, — ворчит Сирин; обернув тряпицей, подхватывает с шестка горшок с теплой еще полбой, тоже несет к столу. — А хотел бы, чтоб снова из рук в руки войлок тебе отдала, заговорила с тобой?

— Помолчи.

Он кажется теперь даже меньше ростом. Бессильно сжимает кулаки — это не угроза, не от гнева вовсе, так дети прячут свои маленькие жалкие сокровища. Коснулась его Лада, протягивая сверток валяной шерсти? Оттого, верно, и всполошилась.

Туман забирает тепло, забирает жизнь, забирает жадно, оставляет Волоту каждый раз не больше пламени одинокой свечи. Доля жреца такова — выстывать, замерзать, грезить о чужом огне. Сирин его за порывы не судит. Сама не может отогреть, он и не просит. У Сирин для Волота есть только сочувствие.

У Волота для Сирин — только принятие.

* * *

Бестолковая Лада бежит ее утешать на глазах у всех.

Бежит, подхватив расшитые юбки, за проклятой, порченной ведьмой. Вот же дуреха, злится про себя Сирин, что делаешь, ради чего рискуешь, ради кого? Тебе ведь возвращаться потом, жить среди них, замуж идти и детей растить, ты живая, теплая, ты для живых. Для крепкой избы, трудолюбивых, щедрых на ласку рук, для праздничных хороводов и звонких песен, для любви и достатка.

Не для потерянных ты. Не для тоски и ненависти.

Бестолковая Лада снова твердит: я приду к тебе, хочу увидеть тебя — так счастливо, убежденно, горячо твердит, что на добрую лучину Сирин верит ей безоглядно. Оттого потом злится еще сильнее.

Дважды день и ночь сменяют друг друга, Волот уходит в лес, в туман. Прежде делится нехотя: за девочку старая жрица взялась, учит премудростям, обрядам, жреческому промыслу. Сирин попервой теряется, решила бы — шутит, но Волот не шутил никогда, не умеет. Пастушка Лада, с мягкими ее пшеничными волосами, настороженными, жалобными глазами, сама похожая на овечку — и вдруг жрица? А Волот только дергает широкими плечами и быстро прячет лицо под маской, не хочет больше вспоминать.

На третий полдень от обещания Лада приходит к ним на опушку, несет две горсти березовых почек в платке.

— Ягод бы принесла, — смущенно, как-то даже виновато сознается, чуть раскрывая платок. — Я много их примечаю, пока за скотом хожу. Да нет еще ягод.

Сирин цокает языком: непутевая, неумеха, кто ж так почки-то собирает? Все давленные-передавленные, слиплись в один ком, как сушить их теперь? По уму, срезать бы вместе с веточками, вязать в пучки сухим кипреем, аккуратно, чтоб руки сильно не запачкать. У Лады же все ладошки в пятнах темного клейкого сока, потом, чего доброго, еще и зудеть станут — кожа нежная, трудной работой неиспорченная.

Выговаривает ей Сирин, что давно внутри накипело, про бестолковость, бездумность, про пустую голову и неспорое тело. А как дух заканчивается, гадает: зачем? Зачем попрекаю, я не мать ей, не свекровь, не золовка, к чему Ладе уметь то, что умеет ведьма? Что слово свое держит, пришла — то и хорошо, и дурно, но подарок ее неуклюжий, он ведь от чистого сердца.

Это она, Сирин, она перед Ладой бестолковая. Дрянная, недобрая хозяйка.

А Лада не сердится будто совсем на упреки. Слушает до конца, молча и спокойно, потом коротко просит:

— Научи, как правильно.

Сирин раздраженно машет рукой перед лицом. Вот уж глупости. Старой полуслепой крысе что-то от девочки нужно, неспроста взялась растолковывать, как забытым богам поклоны бить. Может, нашла в Ладе справную невесту для беспутного своего внука — по Озару-волхву хоть и сохнут девки, а яблочко-то с червоточиной. Сирин ничего не нужно. А Ладе не стоит учиться всякому, за что гонят в лес, как лису из курятника.

— Пойдем лучше, заварим твою добычу. Не пропадать же добру.

Едва смекнув, что зовут ее в дом, Лада сразу робеет. Не противится, только опускает голову и глядит на крыльцо исподлобья, тревожно, боязливо.

— Нет его, — усмехается Сирин. — И не будет до сумерек.

А то и до завтра не будет. Волот не на охоту ушел — глядеть в холодный белесый туман. А тот коварен, крадет время, и тогда только жрец возвращается к людям, когда совсем уже сил не остается — на одно лишь дыхание. Там, в тумане, опавшие дубовые листья, божья немилость, разорванный круг, убийца невинной девушки, Ладиной сестры. Волот рыщет по следу, упрямый, дурной от желания угодить, как бы замертво не упал.

Сирин жалко его больше, чем себя. Потому повторяет уже в сенях:

— Ты не бойся, Волот хороший человек, лучше всех, кого знаешь. Нет в нем ни злобы, ни подлости, — пятна румянца вспыхивают на бледных щеках, и Сирин как леший за язык тянет, велит добавить едко: — Выглядит, может, и грозно, да только никогда не сделает с тобой ничего, о чем сама не попросишь.

Лада долго не откликается, притихшая уже от смущения. Сирин успевает согреть воду, промыть в миске гречишного цвета чешуи, достать из подпола бражку и залить ей часть почек, другую же — исходящей паром водой.

— А ты, — чуть не шепчет Лада, — ты просила?

* * *

Волота нет еще два рассвета.

Так бывало уже, но давно.

Лада приходит каждый полдень. Выпасает овец на прогалине заместо отца — тот, видно, пьет горькую с самой тризны, Лада глаза прячет на все расспросы — и летит беззаботной птицей к избе на отшибе. Словно ждет ее здесь кто.

Сирин не ждет.

Сирин думает: Лада сама ждет. Зацепил все же девичье сердце угрюмый, немногословный жрец. Людей манит порой то, чего не понимают до конца, что пугает и прячется в длинных вечерних тенях. Юности тесно среди серых изб, среди серых лиц, изученных давно до последней черточки, от запретного кровь по жилам бежит быстрее, от опасного — каждый вздох слаще.

Сирин решает: оттого Лада вертится рядом и говорит с ней чуть не до первых звезд, что хочет сызнова встретить Волота. Расспрашивает о нем порой, и смешно так дивится: до чего странно живут, и не муж с женой, и не брат с сестрой, не любовь между ними и не дружба. Кого другого Сирин выставила бы за порог — чего нос суешь не в свои дела? — но интерес Лады искренний, необидный, и нет в нем липкой жадности до чужих изъянов, только растерянность, непонимание.

Робкая ты девочка, где уж тебе понять. Прибились друг к другу два искалеченных зверя.

Вот и славно, что полюбился ей Волот. Ему нужно, чтобы добрая смешная девочка его любила. В груди, где-то под сердцем, от таких мыслей каждый раз ноет, тянет непривычно — злые взгляды и слова жгут сильнее, но от них душа давно загрубела, Лада же трогает там, где не было прежде никого.

Сирин учит ее плавить свечи из вощины, когда ступени крыльца наконец скрипят под тяжелыми, неровными шагами.

Волот не сбрасывает пропыленную накидку в сенях, сразу проходит в комнату — и застывает на пороге. Огромная, страшная тень. Отбеленная ветром бычья кость прячет лицо, и будто нет за ней человека, проклятый туман смотрит из глазниц. Лада тоже замирает, сидит на его месте за столом ни жива, ни мертва. Сирин взволнована немного, но сказать ей нечего.

Разве только:

— Сними. Пугаешь так.

Волот колеблется. Сирин не догадывается сразу отчего, потом ругает себя за это. Волот, истерзанный, измученный великан, хотел бы спрятаться сейчас, в дальний угол за печкой забиться, хотел бы, чтоб Лада не видела его таким вовсе. Без маски страшнее: бескровный, осунувшийся лик, скулы словно вот-вот прорвут кожу, в глубоко запавших глазах — ужас и безумие. В домовинах краше запирали.

Добрел, верно, до них, не помня уже самое себя.

Гнев поднимается внутри удушливой, сокрушающей волной. Сирин вспыхивает, как сухое поле, бросается к нему, бранит на все лады: о чем думал, чего хотел, а кабы сгинул в хватке морока — за тем ушел, этого добивался? Лада, опомнившись, подбегает тоже. Вместе ведут холодного, одеревеневшего к лавке, усаживают кое-как, прижав лопатками к стене. Лада кувшин подносит, неумеха неумехой, а запомнила уже, где что лежит в избе. Крупные длиннопалые кисти дрожат — помогает напиться.

— Нашел? — спрашивает Сирин.

Волот, отдавая ей кувшин, перехватывает запястье, сжимает едва-едва, смотрит непреклонно — молчи.

— Сходи на двор, принеси свежей, — велит Сирин Ладе, резко, неласково, как работнице.

Та кивает покорно, торопится — только что косу дверью не прихлопывает.

Тогда лишь Волот закрывает глаза и качает головой.

— Стану кричать во сне — не буди.

И снова тишина в комнате, глухая, мертвая тишина. Чушь какая, думает Сирин, мы ведь всегда в тишине жили, нам не надо почти говорить. Не пугала и не томила меня тишина, отчего теперь я смотрю, а он слушает — жадно, голодно — вдруг не вернется девочка, упорхнула осенней птахой туда, где тепло, а не стужа и палящий зной.

Отчего я смотрю, а он слушает? Мы давно никого не ждем.