Бобы, фестралы и тишина (джен)

Девушка лет семнадцати с вьющимися, спадающими на плечи золотистыми локонами, серыми, будто мокрый асфальт, глазами, одетая в опрятную черную мантию, сидела одна в купе Хогвартс-экспресса, смотря в проплывающие мимо поезда, влекомого алым паровозом, леса, поля, озера...

Она прижала ладонь к холодному стеклу окна, следя, как за его пределами мир растворяется в еще не утратившей зелени ранней осени. Поезд плавно покачивался, мерный стук колес убаюкивал, но внутри все было сжато в тугой, тревожный комок. Девушка поправила складки на своей мантии.

За дверью купе пронесся визгливый смех и топот бегущих по коридору ног — уже знакомые, уже свои. А девушка все сидела одна. Не от гордости или неприязни, а от этого привычного, тягучего чувства, что она — немного не там, немного не так, прячется от этого яркого, шумного праздника, от которого ее разделяет дверь купе, и к которому она не знает, как подступиться.

Дверь внезапно открылась, пропустив в купе струю свежего (относительно свежего, учитывая, что вокруг пахло углем, деревом и сладостями) воздуха и немного осеннего света из коридора. На пороге стоял невысокий, немного сутулый юноша лет шестнадцати. Его темно-каштановые волосы были небрежно зачесаны набок, а очки в роговой оправе слегка съехали на кончик носа. В его руках дрожала и слегка подпрыгивала картонная коробка с надписью «Берти Боттс — Бобы всех вкусов».

— Простите, — произнес он, голос сорвался на полтона выше, и он смущенно прочистил горло. — Я, кажется, перепутал купе. Искал... в общем, свободное место. Все, вроде бы, занято.

Он замер, неуверенно глядя на нее поверх очков, его взгляд скользнул по ее аккуратной мантии, по золоту волос, и он, кажется, понял, что вторгся не просто в пустое купе, а в чей-то очень личный, тихий мирок. Он сделал шаг назад, уже готовый извиниться и закрыть дверь.

— Но, если я... не помешаю...? — все же вырвалось у него, и он показал коробку бобов со слабой улыбкой, как будто это был пропуск или белый флаг. — Могу поделиться. Попадаются очень... интересные вкусы. Вчера попался боб со вкусом ушной серы. Очень познавательно.

Девушка отвлеклась от созерцания видов, проплывающих за окном, и ничего не выражающим взглядом посмотрела на парня, потревожившего ее покой.

— Если обещаете не шуметь, — ответила она, поправляя факультетский шарф, повязанный вокруг шеи, несмотря на жару, еще не ушедшую после лета.

Он заметно оживился, будто его только что похвалили.

— Обещаю! — поспешно заверил он, осторожно заходя и прикрывая за собой дверь, чтобы смягчить грохот колес и шум из коридора. — Тишина — мое второе имя. Ну, то есть, не буквально. Меня зовут Барнаби, Барнаби Смит. — Он осторожно опустился на сиденье напротив, поставив коробку с бобами между ними, как мирный столик переговоров.

— Шестой курс, Пуффендуй, — добавил он, кивнув на ее шарф. — Когтевран? Чудесная библиотека у вас. — В его голосе прозвучала неподдельная, тихая зависть.

— Элен Оуэн, — с усталым вздохом ответила девушка, — седьмой курс.

Не прошло и минуты, а девушка уже устала от шума, создаваемого парнем.

Барнаби слегка ссутулился, будто физически ощутил тяжесть ее вздоха и разницу в курсах. Он аккуратно подвинул коробку с бобами ближе к себе, будто пытаясь сделать ее меньше.

— Простите, — прошептал он, и его голос стал тише, почти растворяясь в стуке колес. — Не хотел... В библиотеке, в дальних рядах по Защите от Темных искусств, тоже бывает очень тихо. Иногда даже слишком.

Он умолк и отвернулся к окну, давая понять, что разговор закончен, если она того хочет. В его позе не было обиды — лишь понимающая осторожность. Он просто сидел, изредка поглядывая на проплывающие мимо поля, его пальцы бесшумно барабанили по картонной коробке.

Так в полной тишине, сопровождаемой стуком колес и прерванной лишь раз женщиной с тележкой, они прибыли на станцию Хогсмид.

Когда поезд, содрогнувшись, окончательно замер на залитой тусклым светом фонарей станции, Барнаби осторожно поднялся.

— Позвольте... — тихо сказал он, указывая взглядом на ее небольшой сундук на багажной полке. В его движении не было напора, лишь предложение помощи, которое легко было отклонить.

За окном уже стоял вечерний холодок, и знакомый голос Хагрида, перекрывающий гомон толпы, выкрикивал: «Перво-оокурсники! Первокурсники, ко мне!» А вокруг — смех, возгласы, гул десятков голосов, сливающихся в одну шумную, оживленную массу. Элен поправила шарф, поднялась и кивком дала понять, что примет его помощь.

— Однако ваше предложение не имеет смысла, ибо все чемоданы переносят в гостиные домовые эльфы, — заметила девушка бессмысленность данного предложения.

Он замер с протянутой рукой, словно его обнаружили за попыткой нелепого, бессмысленного колдовства. Щеки его слегка порозовели под тусклым светом лампы в купе.

— А... да... конечно, — пробормотал он, опуская руку и поправляя очки, которые снова съехали. — Это... просто привычка. У меня сестренка-первокурсница, всю дорогу просила помочь с ее клеткой для совы.

Он отступил к двери, пропуская ее вперед, в шумный коридор, полный высыпавших на перрон студентов. — Тогда... удачной дороги до замка, мисс Оуэн, — тихо добавил он, скорее самому себе, и кивнул, растворяясь в толпе, направлявшейся к экипажам.

Проводив слегка печальным взглядом милого парня, Элен с легким сожалением вздохнула и направилась к каретам, запряженным фестралами. Она с детства не умела заводить друзей, отдавая предпочтение книгам, а на Когтевране эта проблема лишь усилилась.

Погладив фестрала, Оуэн села в последнею карету, наслаждаясь последними минутами тишины прежде, чем окунуться в праздничный шум распределения первокурсников.

Барнаби, протиснувшись сквозь толпу к экипажам, уже почти сел в одну из карет с парой бойких второкурсниц, когда его взгляд упал на знакомый силуэт у последнего экипажа. Он увидел, как тонкая рука в черном рукаве коснулась невидимой для большинства холки фестрала — легкое, уверенное движение. И что-то внутри него дрогнуло. Не раздумывая, он пробормотал «извините» своим случайным спутницам и выскочил обратно, почти споткнувшись о камень.

Его дыхание слегка участилось, когда он подошел к ее карете. В руках он все еще сжимал ту самую коробку.

— Мисс Оуэн, — его голос прозвучал чуть громче, чем он планировал, перекрывая шум толпы. Он сглотнул и начал снова, уже тише, но настойчиво. — Простите за навязчивость. Но вы... вы погладили фестрала. Большинство их не видит. Или боятся.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, его пальцы нервно постукивали по крышке коробки.

— Я... я тоже их вижу. С детства. И мне никогда не удавалось... просто поговорить с кем-то об этом. Без объяснений и испуганных взглядов. — Он посмотрел на свободное место в карете, потом снова на нее. — Можно... можно я подсяду? Хотя бы до замка. Я могу молчать. Или... могу предложить боб. Гарантирую, на этот раз не ушная сера.

— Да, — едва слышно прошептала Элен, не зная, что делать и как реагировать, не желая общения, но и боясь его спугнуть. Она взяла предложенный боб.

Барнаби осторожно поднялся в карету и сел напротив, стараясь занять как можно меньше места. Он смотрел не на нее, а в темное пространство между головами фестралов, словно деликатно отводя взгляд, чтобы не смущать ее еще сильнее.

— Они красивые, правда? — тихо сказал он, почти шепотом, как будто делился великой тайной. — Когда летают над озером в лунные ночи... это завораживает.

Он украдкой взглянул на боб в ее руке, и в уголках его глаз появились лучики от легкой, сдержанной улыбки.

— Интересно, какой вкус вам попался? Там, в самом низу, иногда попадаются сливочные пирожные или... теплый хлеб с медом.

— Кофе, — осторожно прожевав, ответила девушка.

— О, — он кивнул, как будто это было глубокомысленное наблюдение. — Это... подходяще. Горьковато, но согревает. Учитывая настроение.

Он поколебался секунду, потом с некоторой решимостью взял боб из коробки и положил себе в рот. Мгновенно его лицо скривилось, но не от отвращения, а скорее от изумления.

— У меня... — он с трудом проглотил, — ярко-розовый лимонад. Как в том магазинчике в Хогсмиде. Совершенно не к месту. — В его голосе прозвучала тихая, самоуничижительная усмешка.

Карета в это время свернула на последний подъем, и замок во всей своей осенней величественности открылся перед ними, освещенный сотнями огней.

— Всегда кажется, что вкус боба как-то связан с моментом, — задумчиво произнес он, глядя на огни. — Хотя, возможно, это просто глупость.

Элен промолчала, не зная, что говорить и стоит ли вообще это делать.

Молчание повисло в воздухе, но оно не было неловким — скорее, оно стало общим, разделенным пространством, наполненным стуком копыт и шорохом осеннего ветра. Барнаби не пытался его заполнить. Он просто сидел, глядя в окно, пока карета не остановилась у гранитных ступеней.

Когда дверца открылась, хлынули звуки праздника — смех, голоса, шаги по камню. Барнаби вышел первым и, повернувшись, на секунду задержался, заслонив ее от самой шумной части толпы.

— Спасибо, — тихо сказал он. — За компанию. И за... понимание насчет фестралов. — Он поколебался, затем быстрым движением руки достал из внутреннего кармана мантии не боб, а маленький, аккуратно сложенный клочок пергамента. — Это... карта лучших мест для наблюдения за ними. С балкона астрономической башни их особенно хорошо видно в полнолуние. Если... вам интересно.

Он положил пергамент на сиденье, где только что сидел, и сделал шаг назад, растворяясь в потоке студентов, направлявшихся к огромным дубовым дверям. Он даже не ждал ответа — просто оставил дверь приоткрытой, в прямом и переносном смысле.

Взяв пергамент, Элен направилась в Большой зал, размышляя над странной встречей, что была будто миг, который уже никогда не вернуть.

Большой зал встретил ее привычным грохотом голосов, блеском золотых тарелок и ароматом праздничного пира. Потолок, как всегда, отражал ясное звездное небо — сегодня без единого облачка. Шум праздника обрушился на нее волной после тишины кареты, и Элен на миг замерла у дверей, сжимая в руке маленький сверток пергамента.

Ее взгляд машинально нашел стол Когтеврана. Там уже сидели ее однокурсники — кто-то спорил, кто-то смеялся, делился летними впечатлениями. Обычно она направлялась бы туда, в самый конец, к тихому месту у края, где можно было есть, уткнувшись в книгу.

Но сегодня ноги будто приросли к каменному полу. Она развернула пергамент. Аккуратный, четкий почерк, не просто набросок, а настоящая карта с пометками: «Лучший обзор в полнолуние», «Здесь они часто приземляются после полета над озером», «С этого угла видно все стадо на рассвете».

Она подняла глаза и, сама того не ожидая, позволила взгляду скользнуть по залу — мимо Когтеврана, вдоль стола Пуффендуя. И почти сразу же нашла его. Он сидел не в самом центре шумной компании, а с краю, тихо разговаривая с соседом, время от времени поправляя очки. Будто почувствовав ее взгляд, он поднял голову. И на секунду — всего на секунду — их глаза встретились сквозь гул зала, мерцание свечей и расстояние между столами.

Элен быстро опустила взгляд на карту, а затем, не подойдя к своему столу, развернулась и вышла обратно в прохладный коридор, все еще сжимая пергамент в ладони. Ей вдруг остро захотелось тишины, чтобы понять эту странную, легкую пустоту внутри, которая была совсем не похожа на привычное одиночество. Возможно, завтра. Возможно, в полнолуние.

* * *

Зима в Хогвартсе была особенно суровой в тот год. Снег укутал замок плотным, немым одеялом, заглушая даже привычный шум из коридоров. Для Элен это время слилось в одно сплошное полотно: учебники, свитки пергамента, бесконечные эссе и предчувствие ЖАБА, тяжелое, как свинцовые тучи над Астрономической башней.

Карта с пометками о фестралах так и лежала в самом низу ее сундука, под стопками конспектов по Зельеварению. Она ни разу не поднялась на указанные места, хотя иногда, глядя в окно на серебристый от луны снег, она вспоминала тихий голос в карете: «С балкона астрономической башни их особенно хорошо видно в полнолуние». Но полнолуние приходило и уходило, а она была погребена под грузом формул, рун и магической теории.

Однажды, в канун Рождества, когда большинство студентов разъехалось на каникулы, а библиотека стала царством тишины и пыльных лучей зимнего солнца, она искала особо редкий фолиант по Защите от Темных искусств в самом дальнем ряду. И там, за поворотом стеллажа, у окна, за которым кружила метель, сидел он.

Барнаби. Перед ним лежала раскрытая книга, но он не читал. Он что-то чертил на листке пергамента — не карту, а скорее сложную диаграмму, что-то между ботаническим чертежом и астрономической схемой. Он выглядел сосредоточенным, на виске остался след от ручки, а очки почти съехали на кончик носа.

Элен замерла. Она могла просто развернуться и уйти. Никто бы не заметил. Но вместо этого ее взгляд упал на подоконник рядом с ним. Там, в старой кружке с надписью «Лучшему травнику», стоял крошечный, но отчаянно цветущий зимой ярко-синий цветок — лесной василек, которого в такую стужу быть не могло.

Она сделала шаг. Скрипнула половица.

Барнаби вздрогнул и поднял глаза. Узнал. И на его лице не было ни удивления, ни прошлой робости, лишь тихое, почти усталое понимание.

— Мисс Оуэн, — тихо сказал он. — Я слышал, у вас седьмой курс… должно быть, очень тяжело.

— Да, — просто ответила Элен. Ей больше нечего было добавить. Она посмотрела на цветок.

— Эксперимент, — пояснил он, следуя за ее взглядом. — С адаптацией растений к магическому холоду. Пока получается… с переменным успехом. — Он помолчал, затем добавил, глядя уже не на нее, а на свою диаграмму: — Пергамент… он вам пригодился? Я имею в виду карту.

Элен покачала головой. «Нет», — не произнося вслух.

Он кивнул, как будто, так и знал.

— Следующее полнолуние — после каникул, — сказал он просто, возвращаясь к своим чертежам, будто говорил о погоде. — Говорят, в эту зиму фестралы особенно активны. Из-за холода.

И он снова погрузился в работу, оставляя ее стоять в проходе между стеллажами, с внезапно заколотившимся сердцем. Это не было приглашением. Это была просто… информация. Констатация факта. Но в этой констатации было больше открытости, чем в десятках громких праздничных приглашений.

Она не сказала «спасибо» и не пообещала прийти. Она просто еще минуту постояла, глядя, как он выводит аккуратные линии, а за окном бушует снег, и пошла искать свою книгу. Но тяжесть в груди, которая была с ней весь семестр, будто чуть-чуть сдвинулась, уступив место чему-то другому — тихому, подобному обещанию, записанному не на пергаменте, а на чистом, заснеженном поле нового года.

* * *

Она пришла. Не зная зачем. Не зная почему. Просто пришла.

Балкон Астрономической башни был скован ледяным дыханием января. Снег искрился на каменных парапетах под светом огромной, полной луны, висевшей в бездонном черном небе. Воздух был чист, хрустален и так холоден, что обжигал легкие.

Элен стояла у перил, закутавшись в плащ поверх мантии, и смотрела вниз, на серебристо-белые просторы. И они были там. Тени в лунном свете. Величественные, костяные силуэты, скользившие над замерзшим лесом, взмывавшие к звездам, чтобы снова спикировать вниз, бесшумные, как сама ночь.

Она не услышала шагов — их заглушал снег. Но почувствовала присутствие. Обернулась.

Барнаби стоял в нескольких шагах, его лицо бледное от лунного света, очки слегка заиндевели от перепада температур. В его руках был не телескоп, а небольшой потертый термос и две жестяные кружки.

— Я подумал... может быть, будет холодно, — произнес он просто, его голос был тихим и четким в морозной тишине.

Он не спрашивал, что она здесь делает. Он просто налил что-то дымящееся в одну из кружек и осторожно поставил ее на широкий каменный выступ рядом с ней. Аромат теплого яблочного сидра с корицей и гвоздикой смешался с запахом снега.

Он прислонился к парапету по другую сторону от кружки, не глядя на нее, а следя за полетом фестралов. Его дыхание вырывалось легким облачком.

— Смотрите, вон тот, самый крупный, со шрамом на крыле, — он мягко кивнул в сторону. — Он здесь самый старый. Хагрид говорит, он помнит еще директора Диппета.

Он умолк, давая ей время — наблюдать, пить сидр, молчать или уйти. Он просто был там. Разделял этот лунный миг, этот кусочек тихой, невидимой для других магии, без требований и ожиданий. Как будто они уже много раз делали это раньше.

* * *

ЖАБА нависла над седьмым курсом мрачной, всепоглощающей тучей. Казалось, само время в Хогвартсе сжалось: коридоры стали короче от спешки, библиотека гудела, как растревоженный улей даже ночью, а в воздухе витал запах пергамента, пота и страха.

Элен превратилась в призрак, который появлялся лишь на уроках, в библиотеке и в пустом классе для самостоятельных занятий поздно вечером. Она существовала в облаке формул, заклинаний и исторических дат. Даже фестралы за окном, пролетающие в лунные ночи, не могли отвлечь ее — лишь на секунду заставляли поднять взгляд, а потом снова опускать его к конспектам.

За день до первого экзамена, по Защите от Темных Искусств, она сидела в углу почти безлюдной библиотеки. Перед ней громоздились стопки книг, а в голове вертелся один и тот же сложный контрзаговор. Внезапно тень упала на страницу.

Она подняла глаза. Барнаби стоял рядом, но не с пустой коробкой бобов. В его руках был аккуратный, перевязанный бечевкой сверток пергаментов. Он выглядел серьезным, даже озабоченным, но не робким.

— Мисс Оуэн, — сказал он тихо, но четко. — Извините за беспокойство. Я... просматривал прошлогодние работы по Защите от Темных Искусств из архива (профессор Стебль разрешает для исследований по Травологии). — Он положил сверток на край ее стола, не придвигая слишком близко. — Там есть несколько блестящих разборов именно тех контрзаклинаний, которые, как я слышал, будут на экзамене. Не все их можно найти в стандартных учебниках.

Он сделал паузу, глядя на ее измученное лицо, на синяки под глазами.

— Там же, — он слегка кашлянул, — есть рецепт успокаивающего чая из пузырчатой травы и лунного камня. Не от профессора Снегга, от мадам Помфри. Он... помогает, когда голова уже не соображает. Ингредиенты есть в оранжерее.

Он не стал ждать благодарности или даже ответа. Просто кивнул и начал отходить.

— Удачи, — бросил он через плечо уже почти шепотом. — Вы справитесь. Вы же видите фестралов. А это куда сложнее, чем любой экзамен.

И он растворился между стеллажами, оставив на ее столе сверток, от которого пахло не только пылью архива, но и слабым, свежим ароматом лесного василька.

* * *

Коридор Хогвартс-экспресса был почти пуст. Большинство студентов уже заняли купе, их голоса и смех глухо доносились из-за закрытых дверей, сливаясь в один праздничный гул завершения года. Элен шла медленно, проводя ладонью по полированному дереву стен, впитывая последние ощущения этого места, которое на семь лет стало домом. Ее сундук, уже заметно легче без учебников, покорно плыл за ней по воздуху.

Она нашла пустое купе у самого конца вагона, почти такое же, как в сентябре. Села у окна. Замок, величественный и родной, медленно уплывал в дымке летнего дня. В груди была странная пустота — не облегчение после экзаменов, а скорее чувство, будто вырвали какую-то важную, невидимую часть души.

Дверь купе приоткрылась с тихим скрипом.

Барнаби стоял на пороге. Он был без мантии, в простой дорожной одежде, и казался старше. В руках он держал не коробку бобов, а небольшую, потрепанную книгу в кожаном переплете.

— Я подумал, что вы, возможно, выбрали именно это купе, — сказал он тихо.

Он вошел без приглашения, но с той же осторожной почтительностью, что и в первый раз. Сел напротив. Молчание повисло не неловкое, а полное невысказанного.

— Я остаюсь, — наконец произнес он, глядя в окно на уменьшающийся замок. — Седьмой курс, а после, возможно, ассистентом у профессора Стебль. Еще на год. Для исследований.

Он перевел взгляд на нее.

— А вы... вы будете скучать по фестралам? — спросил он, и в его голосе прозвучал не праздный вопрос, а ключ к чему-то важному.

Элен не ответила. Она просто смотрела на него, и впервые за долгое время ее серые глаза, будто мокрый асфальт, не были пустыми. В них был целый мир — прошедших семи лет, тихих встреч, лунных балконов и подаренного сидра в морозную ночь.

Барнаби протянул книгу.

— Это не учебник. Это дневник одного натуралиста девятнадцатого века. Он... он много писал о фестралах. И о других существах, которых видит не каждый. Думаю, он вам понравится. Чтобы... чтобы в новом мире за этими стенами было что-то знакомое.

Поезд дал протяжный гудок, вырываясь на открытое пространство, прочь из Хогсмида. Путь впереди был длинным и неизвестным.

— Напишите, если... если увидите что-то интересное, — пробормотал он, вставая. Его рука на мгновение задержалась на дверной ручке. — Счастливого пути, Элен.

И он вышел, оставив дверь приоткрытой, как тогда, в карете. В купе пахло древесиной, пылью и легким ароматом сушеных трав, исходившим от старой книги. Элен прижала ее к груди и снова посмотрела в окно. Хогвартс уже скрылся из виду. Но впервые за этот долгий, тяжелый год она почувствовала, что не уезжает в никуда. Что-то важное, тихое и настоящее, осталось с ней.

Колеса выстукивали прощальный ритм. За окном проплывали уже знакомые до боли шотландские холмы, озера, залитые летним солнцем. Хогвартс остался позади. Навсегда.

Элен сидела в том же самом купе, где все и началось. Только теперь не было осенней листвы за стеклом, а на сиденье напротив лежала потрепанная книга в кожаном переплете и пахло не углем и сладостями, а сушеными травами и дорожной пылью.

Она раскрыла дневник натуралиста на случайной странице. Аккуратный почерк прошлого века описывал повадки гиппогрифов. На полях, другим, современным, четким почерком, были сделаны пометки: «Ср. с фестралами: тоже чтят личное пространство, но реакция на приближение иная. См. мои заметки от 12.01».

Она провела пальцем по этим строкам. И вдруг, совершенно отчетливо, вспомнила вкус того самого боба — горького кофе в трясущейся карете. Увидела внутренним взглядом серебристые силуэты на фоне ледяной луны. И ощутила ту особую, наполненную тишину, в которой не было места одиночеству, а было только разделенное молчание и пар от кружки с сидром.

Бобы, фестралы и тишина. Все, что было между ними, умещалось в эти три слова. Ничего громкого. Ничего яркого. Но что-то настоящее. Что-то, что теперь уезжало с ней в большой, незнакомый мир, прижимаясь к сердцу корешком старой книги.

Поезд нырнул в туннель, и на секунду в купе стало темно. А когда снова выглянуло солнце, Элен Оуэн, выпускница Хогвартса, с легкой, едва уловимой улыбкой смотрела в окно, туда, где ее ждала дорога. И где, быть может, однажды, прилетит сова с письмом, пропахшим землей оранжереи и волшебством.