Девушка, застрявшая во времени (гет)

Ночь темна, полна ужасов и настолько тиха, что Берик Дондаррион мог бы расслышать биение собственного сердца — конечно, если бы оно по-прежнему билось. Не слышно воя волков и диких псов, бродящих по лесу, едва веет слабый ветерок, он несёт с собой свежесть и горечь, но не колышет листву деревьев, не перекликаются ночные птицы на ветвях, и даже хриплое карканье ворон не разрезает тишину. Всё вокруг окутано густо-синей тьмой, и только благодаря желтоватому бледному свету луны, похожей на большой апельсин, можно различить очертания деревьев и кустов, слабый блеск речных волн и силуэты людей, собравшихся на берегу.

Берик не видит их лиц, но узнает их по движениям, по сгорбленным спинам и склонённым головам, по обрывкам слов, доносимых ветром. Лим Жёлтый Плащ и Торос из Мира, Харвин, сын Халлена, и Джендри, бастард короля Роберта, Эдрик Дейн и Том из Семи Ручьёв. Те, что сражались с ним бок о бок, были верны ему до конца, те, что вступили в Братство без Знамён и ушли под землю, в недра полого холма. Те, что поклялись защищать простых людей и всех, кто нуждается в их защите. И на берегу, чуть в отдалении, на большом валуне сидят две фигуры, отличные от прочих: рыцарь в тяжёлых пластинчатых доспехах, напоминающих рыбью чешую, — Берик знает, что все они заляпаны кровью, — и женщина, закутанная в плащ, серый, будто туман.

Бринден Талли, Чёрная Рыба, и леди Кейтилин Старк, мать покойного Молодого Волка. Они прибились к Братству несколько дней назад, чудом сумев спастись с Красной свадьбы. Берик не знал, что именно там произошло, но слухи ходили самые разные: что леди Старк выстрелили в спину из арбалета, но она сумела добраться до ножа и, захватив в заложники не то внука Уолдера Фрея, не то его жену, пыталась выторговать жизнь сына; что она перерезала горло заложнику, когда Робб Старк всё же был убит; что Фреи пытались убить её, но тут в зал ворвался Чёрная Рыба, круша врагов налево и направо своим мечом; что он почти вынес на себе обезумевшую племянницу, а она рыдала и раздирала своё лицо ногтями, выцарапывая глаза... Берик знал, что не все слухи оказались правдивы: глаза у леди Кейтилин были на месте, мрачные, полные гнева и абсолютно сухие: все слёзы она выплакала, пока дядя увозил её прочь от залитых кровью Близнецов. Горло было цело, но на лице действительно виднелись глубокие царапины от ногтей, ходила она с трудом, морщась от боли и хватаясь за спину, а руки поверх старых шрамов, полученных несколько лет назад, когда леди Старк спасала другого своего сына от наёмного убийцы, были покрыты свежими порезами.

У Бриндена Талли было доброе лицо, лицо человека, привыкшего улыбаться, но сейчас он не улыбался: густые брови его мрачно хмурились, седые волосы и борода были спутанны и неряшливы. Братство дало им укрытие, но все понимали, что укрытие это временно. Что они будут делать дальше, лишившись сына, племянника, короля? Продолжать прятаться в лесах, скрываясь от людей Фреев, Ланнистеров и Болтонов? Искать способы отбить Риверран, родовой замок Талли? Мстить за Красную свадьбу?

Многие из членов Братства желали мести — как горела ею и леди Старк, лишившаяся всех своих детей, кроме разве что Сансы, нежной, кроткой и несчастной девушки, ныне жены Беса, запертой в Королевской гавани. Берик и Джендри осторожно пытались рассказать леди Кейтилин, что её вторая дочь, дикая волчица Арья, может быть жива, что она сбежала от Братства или же её похитил Сандор Клиган, и он не убьёт девочку, потому что надеется получить выкуп за неё, но Кейтилин лишь печально качала головой. Слишком много неудач и несчастий свалилось на неё в последнее время, чтобы она могла верить в такое чудо. Её отец, муж и дети мертвы, брат заточён в плену, сестра отвернулась от неё, бывший друг детства предал, и во всём свете остались только она и дядя. Даже лютоволки, верные защитники её детей, мертвы либо бегают где-то в лесу, дикие и свободные, даже молодая чужестранка, жена её сына, отдала свою жизнь на Красной свадьбе...

Во всяком случае, так все думали до сегодняшней ночи.

Берик слышал о Талисе Старк, в девичестве Мэйгир, разное. Некоторые северяне, выжившие после Красной свадьбы и прибившиеся к Братству, озлобленно называли её «шлюхой», «крестьянкой» и «простолюдинкой», приворожившей Молодого Волка своими заморскими чарами, хотя Талиса на самом деле происходила из знатного рода. Другие вспоминали её доброту, заботу и стремление помочь раненым и страдающим. У леди Кейтилин кривились губы каждый раз, когда речь заходила о невестке.

— Она была красива, милосердна и своенравна — а ещё храбра до безрассудства, — с горечью произносила она. — Пожалуй, характером чем-то похожа на мою Арью... Будь это в другое, мирное время, я бы не желала Роббу иной невесты — но боги, как же не вовремя они встретились! Робб нарушил ради неё свою клятву, хотя я предупреждала его, что старый Фрей коварен и злопамятен! А эта бедная волантийская девочка понятия не имела, насколько подлыми и опасными бывают люди! Она думала, что если будет честной и благородной с людьми, они отплатят ей тем же. Так когда-то думали и Нед, и Робб, и я сама... И теперь их нет на свете, а я — что я! От меня остался лишь пустой сосуд, сама я умерла на Красной свадьбе.

Сердце Берика не билось, но при этих словах оно сжалось от жалости. Если бы он мог отдать свою жизнь, воскресив Робба Старка, то сделал бы это без раздумий, но увы, это было невозможно. Нельзя воскресить человека, которому отрубили голову, а Роббу её отрубили, пришив на её место голову его верного лютоволка, Серого Ветра. Тело же его, должно быть, разрубили и выбросили в реку...

Воды в те дни несли множество тел и были красны от крови. Берик старался лишний раз не глядеть в ту сторону — к чему, если он не может их всех спасти! Была бы его воля, он бы отдал на растерзание своё искалеченное тело с проткнутым ножом глазом и следом от петли на шее, вырвал из груди небьющееся сердце и принёс в дар Владыке Света, лишь бы вернуть всех этих людей. Но магия огненного бога разборчива, она даёт второй шанс лишь некоторым... И одной из них оказалась Талиса Старк, чьё тело было обнаружено Братством на берегу в эту лунную ночь.

И вот теперь Берик стоит, глядя на молодую женщину. Те, кто выбросил её в воду, не стали срывать тёмно-серое платье, и оно, насквозь промокшее и почерневшее от крови, скрывает страшные раны на животе. Мокрые чёрные волосы разметались по земле, точно образуя за спиной Талисы чёрные крылья, и тело её почти не тронуто тлением. Ни речные рыбы, ни лесные звери, ни даже вездесущие вороны не тронули её — она лежит, распростёршись на холодном песке, точно живая. Чья-то рука заботливо закрыла ей глаза — неужели у кого-то из Фреев недостало сил выносить осуждающий недвижный взгляд покойницы? На мокром песке виднеются следы лап, собачьих или волчьих, и Берик внезапно задумывается: не мог ли волк зачем-то притащить тело девушки к ним? Чтобы они нашли его... и что?

Талиса получила множество ударов ножом, прежде чем умереть, но сейчас лицо её кажется спокойным и безмятежным, словно она примирилась с этим жестоким и несправедливым миром. Некоторые — Харвин, Эдрик Дейн, Джендри — глядят на неё со страхом и жалостью. Джендри бросает пытливый взгляд на Тороса из Мира и осмеливается разомкнуть губы:

— Торос, ты мог бы...

— Нет, и не проси! — красный жрец яростно встряхивает лысеющей головой. — У бедной девушки убили дитя прямо в её утробе — как ты думаешь, кем она восстанет? Демоном, жаждущим отмщения? Лучшее, что мы можем сделать, это позволить ей упокоиться с миром!

Джендри хмурится и кусает губы, и Берик вдруг понимает, что на месте Талисы юноша видит Арью Старк, дикую и необузданную, растерзанную вражескими кинжалами.

Люди вокруг начинают негромко ворчать. Кто-то припоминает иностранное происхождение Талисы и якобы приворот короля Робба, кто-то шепчет, что она могла быть шпионкой Ланнистеров, кто-то, как и Торос, жалеет умершую и предлагает похоронить её прямо тут, на берегу. Берик же смотрит на неё, смотрит во всю ширь своего единственного глаза, и чувствует, что голова его начинает кружиться.

Когда-то он был помолвлен с прекрасной Аллирией Дейн, но теперь не смог бы сказать, какого цвета её волосы и глаза. Наверное, волосы чёрные, как беззвёздная ночь, а глаза цвета фиалок и сияют подобно звёздам, как глаза её старшей сестры, леди Эшары. Он надеется, что Аллирия не плакала долго над известием о его гибели, что она быстро забыла его и, возможно, сейчас уже помолвлена с кем-то другим. Когда-то давно Берик Дондаррион был красивым мужчиной с медно-рыжими волосами и сильным крепким телом, знавал сладость вина, мёда и женской любви. Теперь же он не чувствует ни вкусов, ни запахов, не помнит расположения своего родового замка и имени человека, посвятившего его в рыцари.

Но когда он смотрит на Талису, ему вдруг кажется, что воздух наполняется сильным запахом апельсинов.

Берику случалось бывать в Дорне, и он видел апельсины, светло-жёлтые, ярко-рыжие и кроваво-красные, ощущал их терпкий аромат и свежий кисло-сладкий вкус с едва различимой ноткой горечи. Воспоминания вдруг встают перед глазами с непостижимой ясностью: спелые сочные апельсины, падающие к его ногам и катящиеся по ступеням, тёмное дорнийское небо и на нём ослепительно яркие звёзды — ярче, чем глаза Аллирии, которые он забыл, ярче, чем золотые и серебряные монеты...

Почему он вспомнил Дорн именно сейчас, глядя на эту мёртвую девушку, которая выглядит совсем не мёртвой, а спящей, застрявшей во времени, как юный Бран Старк, сброшенный Цареубийцей со стены Винтерфелла?

«Она никогда не бывала в Дорне», — думает Берик, не в силах оторвать взгляд от Талисы. «Никогда не пробовала их красных апельсинов, не вдыхала ночной воздух, не видела тамошних ярких звёзд. Интересно, какого цвета у неё глаза? Должно быть, тёмные — карие или чёрные, как у всех волантийцев».

И именно в этот миг Берику безумно хочется, чтобы Талиса вновь была жива. Чтобы открыла глаза, и он увидел их цвет. Чтобы смогла побывать в Дорне и попробовать красные апельсины. Чтобы отомстила убийцам мужа и насытилась их кровью — густой, тёмно-алой, горячей и солёной. Его неживое сердце почти бьётся, и он не хочет слушать голос разума, который твердит, что глупо и жестоко воскрешать израненную девушку, чрево которой уже никогда не понесёт живое дитя, в чьём сердце нет больше ни любви, ни милосердия, а лишь гнев и месть. Да, это безумно, но разве не безумно само воскрешение из мёртвых?

Берик Дондаррион был воином, который защищал добрых людей и убивал негодяев — так он, во всяком случае, пытался жить. Талиса Мэйгир заботилась о людях и исцеляла их раны, не думая о том, на чьей стороне они воюют. Неужели она заслужила воскрешения меньше, чем лорд-молния, которого Торос вытаскивал с того света уже шесть раз?

— Она была хорошая девушка, — говорит тем временем Бринден, бросая на Тороса неодобрительные взгляды. — Милосердная, отважная и упрямая — и порядочная, а такие люди в наше время долго не живут. Она не хотела зря тратить время на балах и турнирах, а пыталась сделать хоть что-то, чтобы помочь людям, которым хуже, чем ей. Пожалуй, в чём-то она была похожа на мать Робба, — он бросает полный сочувствия взгляд на Кейтилин, — поэтому он её и полюбил.

Все невольно поворачиваются к леди Старк, будто ожидая окончательного решения. Она судорожно вздыхает, и слова вырываются из неё с хрипом, словно её горло и впрямь было перерезано:

— У неё была мать в далёком Волантисе — мать, которой Талиса писала письма, мать, которая отговаривала её ехать в далёкий северный край, где живут лишь дикари. Но разве дети когда-нибудь слушаются своих матерей? — это звучит почти как крик. — Если мать любит Талису так же, как я своих детей, она хотела бы увидеть её ещё раз. Она хотела бы обнять свою дочь, пусть даже израненную, с исполосованным чревом, как и я хотела бы прижать к груди своих детей, даже раненых, даже с... — снова судорожный вздох, — с головой волка на плечах...

И Кейтилин принимается рыдать так горько и безутешно, что мужчинам становится не по себе, и они поспешно отходят, отворачивая лица. Лишь Бринден с бесконечно мрачным и скорбным видом прижимает племянницу к себе. Торос вновь принимается в чём-то убеждать окружающих, но Берик его не слышит и не слушает. Он широкими шагами подходит к телу девушки, застрявшей во времени, опускается на колени, осторожно приподнимает её и прижимается к её холодным губам своими, не менее холодными и твёрдыми.

Его не волнуют ни возмущённые возгласы красного жреца, ни усилившийся ропот Братства без Знамён. Если это его последняя жизнь, то так даже лучше — он отдаст её, чтобы вернуть эту девушку, которая не видела ни снега, ни лютоволков, ни драконов, но прибыла в северные края, чтобы помогать простым людям. Девушку, которая не боялась ни болезней, ни волков, ни мечей, ни кинжалов. Девушку, которая заслужила жизнь больше, чем многие из тех, кто всё ещё ходит по земле, — и даже больше, чем он сам.

Жизнь ли? Будет ли жизнью то существование, что влачит он — без вкусов и запахов, с постоянно тающими воспоминаниями, с дырой в груди и привкусом крови во рту? Можно ли назвать это жизнью? Не возненавидит ли его Талиса за такой дар?

Но сейчас Берик чувствует себя как никогда более живым, и воздух вокруг него пропах апельсинами, в небе сияет бледно-золотистый апельсин луны, а в груди Талисы начинает медленно сокращаться кроваво-красный апельсин сердца. Звёзды становятся невыносимо яркими, а на языке ощущается горечь — горечь ли апельсинов или горечь утраты, которую понесла Талиса?

Встань и иди, Талиса, иди ко мне... Из тьмы и мрака, из беззвёздного холода и бесконечной ночи — к теплу и свету, к сияющим на небе звёздам, золотым и гудящим, точно пчёлы, к запаху апельсинов, с хлюпающим звуком падающих на ступени, из застывшего воздуха — к прохладному ночному ветру, несущему с собой горький запах... Я здесь, Талиса, я уже в пути, я пришёл за тобой, быстрый, как этот ветер, иди же за мной, и если я обречён отдать жизнь за тебя — значит, так тому и быть...

Талиса приходит в себя резко, как от дурного сна. Садится, хватая ртом воздух, словно утопленница, дрожащими руками ощупывает живот, опускает взгляд на тёмное, пропитавшееся кровью платье, и из неё вырывается крик, подобный тому, какой, должно быть, издала леди Старк, когда её сына закололи у неё на глазах. Глаза Талисы широко распахнуты (они и правда карие), отчаянно блуждая между окружающими её мужчинами, оглядывая едва видимые в слабом лунном свете деревья и реку, они натыкаются на Кейтилин, и девушка подползает к ней, хватается за край её платья.

— Робб, — едва слышно шепчет она. — Где Робб?

— Его нет, — выдыхает Кейтилин. — Остались только мы.

Она сползает с валуна и обнимает невестку перебинтованными руками. Талиса вся дрожит, но не отстраняется, а прижимается к ней крепче, и серый плащ леди Старк накрывает обеих женщин. Бринден всё с тем же мрачным видом тянется за своим плащом, чтобы укрыть Талису: она по-прежнему в мокром платье, и ей холодно.

Берик, бессильно повалившийся на песок, чувствует, как Торос обхватывает его за плечи, приподнимает и слегка встряхивает, бормоча молитвы. Он не понимает, почему до сих пор жив, почему своим единственным глазом видит воскрешение Талисы, почему Владыка Света продолжает удерживать его на этой земле. Не понимает, почему воздух пахнет не апельсинами, но ночной свежестью и влагой, почему даже в темноте все краски кажутся такими яркими, почему его терзает ощущение пустоты в желудке...

И почему его сердце снова издаёт размеренный стук.

Воскрешая Талису, Берик совершил невозможное — вернул к жизни самого себя. Он мог бы порадоваться этому, но на высвобождение девушки из кокона времени ушло слишком много сил, и он остаётся сидеть на земле, опираясь на плечо Тороса и думая, как удивится тот, когда Берик попросит миску горячего супа.

Талиса рыдает в объятиях Кейтилин, и неизвестно, сможет ли она когда-нибудь прийти в себя. Её живот по-прежнему изранен, её возлюбленный погиб, и наверняка она, когда чуть успокоится, будет одержима жаждой мести. Но Берик знает: куда бы ни пошла Талиса, что бы она ни сделала, он будет рядом.

И он наконец-то понимает, для чего Владыка Света столько раз возвращал его из мёртвых.