Хроники Сингулярности: Точка Разрыва (гет)

Место действия: Южный Остров, Зона Грин Хилл (Сектор 1-А).

Время: 08:14 утра. 2024 год по Единому Календарю Мобиуса.

Блок I: Иллюзия Совершенства

Воздух на вкус был как старое электричество и соль. Соник стоял на самом краю обрыва, там, где рыжая, выжженная вечным солнцем земля Южного Острова обрывалась в бесконечную лазурь океана. Он сделал глубокий вдох, и легкие обожгло странным, металлическим привкусом озона — так пахнет в комнате после того, как в ней коротнуло старый сервер, или так пахнет небо за секунду до того, как в землю ударит молния. Но небо было чистым. Пугающе, стерильно чистым.

Он замер, что само по себе было для него пыткой. Его тело, созданное для вечного движения, для того, чтобы разрезать пространство и оставлять позади саму мысль о времени, сейчас протестовало. Каждая мышца под синим мехом мелко вибрировала, словно натянутая струна гитары, которую кто-то дернул и забыл отпустить. Это был зуд глубоко под кожей, в костях, в самом коде его существа. Соник чувствовал, как внутри него ворочается Скорость — не просто способность бежать, а некая внешняя, чужеродная сила, которая требовала выхода, грозя разорвать его оболочку изнутри.

Он посмотрел вниз, на свои руки. Белые перчатки, когда-то ослепительно чистые, теперь выглядели... настоящими. На левом запястье виднелась едва заметная зацепка от острого края робота-баззбомбера, на ладони — серое пятно от машинного масла, которое не отстирывалось уже неделю. Ткань была грубой, фактурной, она хранила на себе следы сотен битв и тысяч миль. И именно эти перчатки казались здесь самой большой ошибкой.

Потому что мир вокруг него был слишком идеальным.

Соник перевел взгляд на траву у своих ног. Она колыхалась. Влево, вправо, пауза. Влево, вправо, пауза. Ритм был безупречным, математически выверенным, словно невидимый дирижер отсчитывал такты: ровно шестьдесят колебаний в минуту. Ни один стебель не выбивался из общего строя, ни один листок не был пожелтевшим или надломленным. Это была не живая природа, это была декорация, застывшая в бесконечном цикле обновления. Солнце, висевшее в зените, не грело — оно просто светило, заливая Грин

Хилл ровным, плоским светом, который отражался от синих игл Соника, создавая вокруг его головы сияющий ореол. В этом свете он выглядел как икона, как божество, сошедшее в свой собственный, специально выстроенный рай.

Но в этом раю пахло озоном, и этот запах вызывал у него тошноту.

— Что-то не так, — прошептал он, и его собственный голос показался ему слишком громким, слишком объемным для этого плоского мира.

— Ты ведь тоже это чувствуешь, да?

Он не оборачивался, но знал, что за его спиной мир продолжает свою идеальную симуляцию. Он чувствовал, как за его спиной, в нескольких милях, Тейлз возится с «Торнадо», и звук его гаечного ключа, бьющего по металлу, наверняка тоже вписан в этот проклятый ритм.

Соник медленно, почти неохотно, поправил правую перчатку, затягивая ремешок на запястье. Кожа под тканью отозвалась привычным теплом, но это тепло было единственным, что связывало его с реальностью. Всё остальное — эти изумрудные холмы, эти мертвые петли, застывшие в пространстве как памятники его собственному эго, этот океан, который разбивался о скалы с одним и тем же звуком — всё это начало казаться ему тонкой пленкой, натянутой поверх чего-то огромного, темного и холодного.

Ему казалось, что если он сейчас топнет ногой чуть сильнее, чем обычно, земля под ним не просто треснет — она рассыплется на тысячи мелких, светящихся квадратов, обнажая пустоту. Ту самую пустоту, которая смотрела на него из каждого «разрыва», которые он начал замечать в последнее время.

Он закрыл глаза. В темноте перед его внутренним взором не было покоя. Там плясали синие искры, складываясь в сложные геометрические узоры, в векторы и графики. Его скорость больше не была просто бегом. Она стала инструментом познания, и то, что он узнавал, ему не нравилось. Каждый раз, когда он преодолевал звуковой барьер, он словно прорывал ткань реальности, и с каждым разом эта ткань становилась всё тоньше.

Озон. Опять этот запах. Он становился сильнее, забивая ноздри, вытесняя запах моря. Это был запах перегрузки.

Соник открыл глаза и посмотрел на горизонт. Там, где небо должно было плавно сходиться с водой, он увидел едва заметное мерцание. Словно битый пиксель на огромном экране, крошечная точка статического шума дрожала и дергалась, пожирая лазурь. Она была почти незаметна для обычного глаза, но Соник видел мир иначе. Для него эта точка была как открытая рана.

— Ну что, погнали? — произнес он свою коронную фразу, но на этот раз в ней не было привычного задора. Это был вызов. Самому себе, этому миру и тому, кто за ним наблюдал.

— Время не ждет. Оно... распадается.

Он не стал разбегаться. Он просто позволил той силе, что зудела у него под кожей, вырваться наружу.

Первый шаг был медленным, почти ленивым. Но как только подошва его кроссовка коснулась травы, мир вокруг него вздрогнул. Идеальный ритм в шестьдесят кадров сбился. Трава под его ногой на мгновение стала серой, лишенной текстуры, прежде чем снова обрести цвет. Соник не остановился. Он сделал второй шаг, третий, и с каждым движением пространство вокруг него начинало деформироваться.

Он не бежал по земле — он разрезал её.

Звук его старта не был похож на обычный хлопок. Это был скрежет металла по стеклу, усиленный в тысячи раз. Синяя вспышка сорвалась с утеса, оставляя за собой не пыль, а шлейф из застывшего света и цифровых искажений. Грин Хилл превратился в размытую полосу зеленого и коричневого, но Соник видел, как за этой полосой начинают проступать другие очертания.

Он бежал, и ветер, бивший ему в лицо, больше не пах солью. Он пах жженой пластмассой и бесконечным, ледяным вакуумом. Его перчатки, его потертые, настоящие перчатки, теперь были единственным, что он видел четко. Всё остальное превращалось в поток данных, в хаос, который он, сам того не желая, упорядочивал своим движением.

Он чувствовал, как Скорость внутри него ликует. Она нашла выход. Но вместе с этим ликованием пришел и страх — холодный, липкий страх того, что если он сейчас остановится, то мира, в который он захочет вернуться, больше не будет. Будет только озон, статика и бесконечный белый шум.

Соник прибавил ходу. Его тело начало вибрировать так сильно, что контуры его фигуры стали двоиться. Он видел себя на долю секунды впереди и на долю секунды позади. Он становился собственной тенью, собственным эхом.

Впереди показалась первая мертвая петля. В этом идеальном мире она была верхом инженерного искусства, но сейчас, когда Соник приближался к ней на скорости, граничащей с безумием, он видел, как её поверхность идет рябью. Она не была твердой. Она была вероятностью.

— Давай же, — прорычал он сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как в легких закипает озон.

— Покажи мне, что там, за занавесом.

Он влетел на петлю, и в тот момент, когда он оказался в высшей точке, вниз головой, мир на мгновение замер. Гравитация исчезла. Звук исчез. Остался только он и бесконечная, пульсирующая синева Спидфорса, которая тянула к нему свои нити из-за границ реальности.

И в этой тишине он услышал голос. Это не был голос Эггмана или Тейлза. Это был шепот тысячи голосов, слитых в один монотонный гул, похожий на работу огромного процессора.

«Обнаружена аномалия. Запуск протокола коррекции...»

Соник оскалился.

— Коррекции? — он рванул вперед, выходя из петли с такой силой, что земля под ним просто испарилась, превратившись в облако пикселей.

— Попробуйте поймать то, что не может остановиться!

Он летел над холмами, и за его спиной Грин Хилл начал рушиться. Не так, как рушатся здания при землетрясении, а так, как распадается изображение на неисправном мониторе. Куски неба падали вниз, обнажая черную пустоту, усеянную кодом. Деревья превращались в наборы векторов и исчезали.

Он бежал навстречу рассвету, но солнце перед ним начало мигать, меняя цвета с желтого на красный, с красного на фиолетовый. Озоновый запах стал невыносимым, он заполнял всё существо Соника, превращая его кровь в жидкое электричество.

Он знал, что где-то там, впереди, его ждет Барнаби со своей почтой, ждет Тейлз со своими приборами, ждет Эми со своими картами. Но он также знал, что если он не добежит до края этого разрушающегося мира, если не найдет точку разрыва, то все они станут просто строчками в логе ошибок.

Его кроссовки коснулись земли в конце очередного спуска, и вместо привычного удара он почувствовал... ничего. Под ногами не было опоры. Он бежал по пустоте, и только инерция его собственного безумия удерживала его от падения в бездну.

— Еще немного... — выдохнул он, и его дыхание превратилось в облачко синего пара.

Впереди, на самом горизонте, там, где раньше было море, теперь возвышалась стена. Она была соткана из чистого статического шума, из черно-белых точек, которые кипели и переливались, издавая оглушительный гул. Это был край. Конец его игровой площадки. Граница симуляции.

Соник не замедлился. Напротив, он вложил в этот последний рывок всё, что у него было. Его тело превратилось в сгусток синего пламени, в комету, летящую сквозь умирающую вселенную.

— Ну что, — прошептал он, закрывая глаза за мгновение до столкновения.

— Посмотрим, насколько глубока эта кроличья нора.

Удар был не физическим. Это было ощущение того, что твою душу пропустили через

мясорубку и собрали заново, но в другом порядке. Свет стал звуком, звук стал цветом, а боль превратилась в холодную, кристальную ясность.

А потом наступила тишина.

Та самая тишина, которая бывает только в центре урагана. Или внутри выключенного компьютера.

Соник открыл глаза.

Он больше не был в Грин Хилл. Под его ногами была холодная, гладкая поверхность, похожая на темное стекло. Вокруг не было ни неба, ни земли — только бесконечные ряды светящихся нитей, уходящих вверх и вниз, в бесконечность. Они пульсировали в такт его сердцу. Нет, это его сердце теперь билось в их ритме.

Он посмотрел на свои руки. Перчатки были на месте. Потертые, грязные, настоящие. Но теперь они светились изнутри мягким голубым светом.

— Добро пожаловать в систему, Соник, — произнес голос, который заставил его вздрогнуть.

Это был его собственный голос. Но в нем не было жизни. Только холодная, расчетливая логика.

Соник обернулся. Перед ним стоял он сам. Но этот «другой» Соник был соткан из того самого статического шума, который он видел на горизонте. Его глаза были двумя провалами, в которых вращались цифры.

— Ты опоздал, — сказал двойник, и его фигура на секунду дернулась, расслоившись на несколько кадров.

— Мир уже перезагружается. И на этот раз... тебя в нем нет.

Соник сжал кулаки. Озоновый запах здесь был настолько сильным, что казалось, его можно потрогать руками.

— Знаешь, что я думаю о твоих прогнозах? — Соник оскалился, и в его глазах вспыхнуло золото, которое не имело отношения к Изумрудам Хаоса. Это была чистая, первородная энергия Спидфорса.

— Я всегда был плох в математике. Но я чертовски хорош в том, чтобы ломать правила.

Он сорвался с места, но на этот раз под его ногами не было земли, которую можно было разрушить. Он бежал по самим нитям реальности, и каждый его шаг отзывался звоном разбитого стекла в самой глубине системы.

Битва за Генезис только начиналась. И тишина перед бурей официально закончилась.

Мир замер, натянутый, как тетива перед выстрелом. Соник чувствовал, как под подошвами его кроссовок вибрирует сама ткань реальности — та самая «слишком идеальная» трава, которая теперь казалась лишь тонким слоем краски на раскаленном металле. Зуд под кожей превратился в неистовый набат. Ему не просто хотелось бежать — ему нужно было разорвать этот статичный покой, прежде чем тот поглотит его целиком.

Он присел, касаясь пальцами земли. Кожа перчаток ощутила неестественную гладкость стеблей. В голове пульсировала одна-единственная мысль: «Двигайся или исчезнешь». Это не был выбор героя, это был инстинкт выживания клетки в умирающем организме.

— Ну что, погнали? — Его голос прозвучал хрипло, почти чуждо в этой стерильной тишине. Он не улыбался той привычной, дерзкой улыбкой, которую ждали от него плакаты. Это был оскал существа, запертого в клетке из золотого часа и озонового запаха.

— Время не ждет!

Он сорвался.

Это не было началом движения — это был взрыв. В первую микросекунду воздух вокруг него превратился в твердую стену, которую нужно было пробить лбом. Звуковой барьер не просто лопнул — он взвыл, когда синяя вспышка разрезала пространство. Камера реальности, казалось, упала на самый уровень грунта, фиксируя то, что не под силу человеческому глазу: под весом этой невероятной кинетической энергии песок Южного

Острова не просто разлетался — он умирал. От дикого трения, от температуры, превышающей все биологические пределы, кремний в почве мгновенно плавился. За пятками Соника оставался не след пыли, а узкая, дымящаяся дорожка из чистейшего, хрупкого стекла, которая тут же трескалась от вибрации воздуха.

Мир превратился в туннель. Грин Хилл больше не был набором холмов — он стал мазками импрессиониста, где зеленый сливался с коричневым в безумном танце. Соник не видел деревьев, он видел векторы. Его мозг, работающий на частотах, недоступных смертным, просчитывал каждый изгиб рельефа.

Впереди выросла она — Знаменитая Мертвая Петля. Огромное кольцо из земли и камня, вросшее в ландшафт как символ бесконечного цикла. Для любого другого это была бы преграда, для него — взлетная полоса.

Он влетел на её основание, и центробежная сила попыталась вжать его в грунт, раздавить его кости, превратить в мокрое пятно на траве. Но Соник лишь сильнее оттолкнулся. В высшей точке петли, когда он висел вниз головой над бездной, мир на мгновение перевернулся. Небо стало полом, а океан — потолком. В этот миг он увидел, как горизонт на долю секунды «дрогнул», обнажая под лазурью сетку из серых полигонов.

— Еще! — выдохнул он, и его крик потонул в реве ветра.

Он вылетел из петли, как снаряд из рейлгана. Скорость была такой, что воздух вокруг его тела начал светиться слабым черенковским излучением. Он был не просто ежом — он был ошибкой в коде, которую система не успевала исправлять.

Но впереди, прямо на траектории его безумного бега, возникло нечто медленное. Нечто настолько статичное, что оно казалось неподвижной скалой в этом потоке света.

Барнаби.

Старый черепах, чей род помнил еще времена до того, как Эггман заложил первый кирпич своего Метрополиса, медленно переставлял лапы по тропинке. На нем была его вечная, выцветшая от солнца кепка с логотипом почтовой службы, которая давно перестала существовать, и жилет, раздутый от сотен карманов, в каждом из которых хранилось какое-то «очень важное» письмо, адресат которого, скорее всего, уже превратился в пыль.

Соник ударил по тормозам.

Это было насилие над физикой. Его подошвы вгрызлись в землю, вырывая целые пласты дерна. Облако пыли, песка и испаренного озона взметнулось вверх на десять метров, окутывая всё вокруг плотной серой завесой. Инерция пыталась вышвырнуть его внутренности наружу, но он устоял, замирая в полуметре от Барнаби.

Тишина обрушилась на уши, как тяжелое одеяло. Только тихий треск остывающего стекла позади и тяжелое, рваное дыхание Соника нарушали покой.

Барнаби даже не вздрогнул. Он медленно — мучительно медленно для восприятия Соника — повернул голову. Его глаза, подернутые катарактой и вековой мудростью, долго фокусировались на синей фигуре, окутанной дымом.

— Опять ты, парень, — проскрипел черепах. Его голос напоминал звук трущихся друг о друга сухих камней.

— Куда так несешься? Почту всё равно еще не разобрали. Да и разбирать-то... некому.

Соник выпрямился, отряхивая перчатки. Его пальцы всё еще мелко дрожали. Адреналин медленно вымывался из крови, оставляя после себя странную пустоту.

— Привет, Барнаби, — Соник попытался вернуть в голос привычную легкость, но она вышла фальшивой, как дешевая декорация.

— Просто разминаю ноги. Знаешь же, застой вреден для суставов. Как жизнь на дорогах?

Барнаби полез в один из своих бесчисленных карманов и выудил оттуда старый транзисторный приемник. Корпус устройства был исцарапан, а антенна — погнута и замотана синей изолентой. Черепах щелкнул тумблером.

Вместо музыки, вместо новостей или хотя бы прогноза погоды, из динамика вырвался плотный, агрессивный шум. Это не было обычное шипение ненастроенной волны. Это был «белый шум», в котором угадывались странные, ритмичные щелчки и нечто, похожее на искаженные до неузнаваемости крики.

— Погода нынче дрянная, Соник, — Барнаби нахмурился, поднося радио к самому уху.

— Радио сегодня ловит только статику. Весь день. Я пытался поймать «Волну Южного Острова», но там только этот скрежет. Словно кто-то там, наверху, — он неопределенно махнул лапой в сторону неба, — решил перенастроить все инструменты сразу.

Соник посмотрел на радио. Звук статики отозвался в его костях тем же зудом, который он чувствовал на обрыве. Это был не просто шум. Это был звук распада.

— Может, просто батарейки сели? — неуверенно предположил Соник, хотя сам в это не верил.

— Батарейки новые, — отрезал Барнаби, выключая приемник.

— Дело не в них. Мир ворчит, парень. Как старый дед перед грозой. Ты ведь тоже это слышишь, когда бежишь? Этот звук... словно бумага рвется.

Соник промолчал. Он не хотел признаваться, что слышит этот звук даже сейчас, в тишине.

— Ладно, Барнаби, — Соник сделал шаг назад, его ноги снова начали непроизвольно пружинить.

— Береги себя. И... может, сегодня лучше остаться дома?

— Дома? — Барнаби издал сухой смешок.

— Мой дом всегда со мной, ты же знаешь. А вот тебе, синяя молния, я бы советовал смотреть под ноги. Когда бежишь слишком быстро, легко не заметить, как дорога под тобой заканчивается.

Черепах снова отвернулся и продолжил свой бесконечный, медленный путь. Соник смотрел ему в спину, и на мгновение ему показалось, что края панциря Барнаби на секунду «размылись», превращаясь в серые пиксели, прежде чем снова стать твердой костью.

Запах озона стал почти невыносимым. Соник поднял взгляд к небу. Там, высоко над Грин Хилл, облака начали собираться в странные, идеально ровные геометрические фигуры.

— Дорога заканчивается, да? — прошептал он.

— Ну, значит, придется научиться летать.

Он снова сорвался с места, но на этот раз он не просто бежал. Он преследовал источник этого шума. И он знал, что единственный, кто может дать ответы, сейчас сидит в своем стальном гнезде, наблюдая за этим миром через тысячи объективов.

Тейлз был прав. Мир не просто ворчал. Он готовился к перезагрузке. И Соник собирался быть тем, кто нажмет на кнопку «Отмена», даже если для этого придется разбить сам экран.

Пыль, поднятая резким торможением, оседала медленно, неохотно, словно каждая песчинка была наделена собственной ленивой волей. Соник стоял неподвижно, глядя вслед уходящему Барнаби. Скрип шагов старого черепаха становился всё тише, пока не растворился в неестественном, вакуумном безмолвии Грин Хилл. Воздух, застоявшийся и тяжелый, всё еще хранил тот едкий привкус озона, который теперь казался Сонику не случайным гостем, а полноправным хозяином этого места.

Его взгляд, привыкший ловить малейшие изменения в ландшафте на сверхзвуковых скоростях, невольно зацепился за яркое пятно у самой кромки дороги. Там, среди идеально подстриженной, изумрудной травы, рос одинокий синий цветок. Это был колокольчик — пронзительно-лазурный, почти того же оттенка, что и иглы самого Соника. Его лепестки казались вырезанными из тончайшего шелка, а на кончике одного из них дрожала капля росы, в которой, как в крошечной линзе, отражалось всё небо Южного Острова.

Соник невольно залюбовался им. В этом мире, где всё стремилось к масштабности и скорости, такая хрупкая, неподвижная красота была редкостью. Он сделал шаг ближе, желая коснуться лепестка, проверить, насколько он реален. Его пальцы в белой перчатке, всё еще хранившие тепло недавнего бега, потянулись к стеблю.

И в этот миг реальность дала трещину.

Это не было движением ветра или игрой света. В одну неуловимую микросекунду — время, которое для обычного существа не существует, но для Соника растягивается в вечность — цветок перестал быть цветком. Синий шелк лепестков мгновенно испарился, сменившись жестким, безжизненным каркасом. Вместо органических изгибов Соник увидел серые, полупрозрачные линии, образующие острые треугольники и ромбы. Это был скелет. Математический призрак. Полигональная сетка, лишенная текстуры, цвета и жизни.

Капля росы превратилась в идеальный восьмигранник, застывший в пустоте. Весь мир вокруг этого места на мгновение подернулся рябью, словно в пруд бросили камень, и круги пошли не по воде, а по самому пространству. Соник замер, его сердце пропустило удар. Он видел «изнанку». Он видел чертеж, по которому был собран этот мир, и этот чертеж был холодным, цифровым и бесконечно чужим.

А потом, так же внезапно, как это началось, всё вернулось на свои места.

Синий колокольчик снова качнулся на невидимом ветру. Лепестки обрели свою мягкость, лазурь вернулась, а капля росы снова стала круглой и влажной. Цветок выглядел так, будто ничего не произошло. Он был само совершенство.

Соник отдернул руку, словно обжегся. Его пальцы коснулись пустоты там, где мгновение назад был серый каркас. В горле встал ком, а в висках застучала кровь. Это не было галлюцинацией. Это не было игрой воображения. Это был сбой. Глитч в самой матрице его дома.

Он медленно выпрямился, чувствуя, как по спине пробежал холодный пот. Его зрачки расширились, пытаясь уловить новые искажения, но Грин Хилл снова застыл в своей безмятежной, издевательской красоте. Птицы-флики запели где-то вдали, и их голоса звучали так чисто, что это причиняло боль.

— Так, ладно... — прошептал он, и его голос дрогнул.

— Спокойно, Соник. Просто... просто глаза устали. Слишком много яркого света. Слишком много ветра.

Он поднял руку и с силой протер глаза, надеясь, что это физическое действие сотрет из памяти увиденный серый скелет. Но перед внутренним взором всё еще стояла эта сетка — холодная, расчетливая, лишенная души. Она была похожа на клетки, в которые Эггман запирал лесных зверей, но только эта клетка была размером со всю вселенную.

— Наверное, всё-таки... слишком много чили-догов на ночь, — выдохнул он, пытаясь выдавить из себя привычную усмешку.

— Тейлз всегда говорил, что специи в таком количестве до добра не доведут. Галлюцинации, расстройство восприятия... Да, точно. Это просто желудок бунтует.

Он произнес это вслух, надеясь, что звук собственных слов придаст ему уверенности. Но внутри, в самой глубине его существа, там, где рождалась его скорость, он знал правду. Его тело, настроенное на вибрации этого мира, чувствовало фальшь. Это было похоже на то, как музыкант слышит фальшивую ноту в идеально настроенном оркестре. Мир фальшивил. И эта фальшь становилась всё громче.

Соник еще раз посмотрел на цветок. Тот стоял неподвижно, идеальный и мертвый в своей красоте. Синий цвет теперь казался Сонику не живым, а нарисованным — слишком ярким, слишком правильным.

— Если это сон, то пора просыпаться, — пробормотал он, сжимая кулаки.

Он больше не мог здесь оставаться. Тишина Грин Хилл, которая раньше была для него уютным домом, теперь давила на плечи, как многотонный пресс. Ему нужно было движение. Ему нужно было столкнуться с чем-то по-настоящему твердым, с чем-то, что не рассыплется на пиксели при первом касании.

Он развернулся, не глядя больше на колокольчик. Его кроссовки снова вгрызлись в землю, но на этот раз в его старте не было радости. Это был побег. Побег от осознания того, что его мир — это всего лишь тонкая кожа на теле огромного, непонятного механизма.

Синяя вспышка снова разрезала воздух, но запах озона теперь преследовал его, как гончая, не отставая ни на шаг. Соник бежал к мастерской Тейлза, и каждый его шаг по этой «идеальной» траве отдавался в голове эхом того серого, полигонального кошмара. Он должен был рассказать другу. Он должен был узнать, видит ли Тейлз то же самое, или он действительно сходит с ума в этом раю, который начал гнить изнутри.

А за его спиной синий цветок на мгновение снова мерцал серым, прежде чем окончательно раствориться в наступающих сумерках, которые тоже были всего лишь сменой цветового фильтра в небесах.

Блок II: Трещины в реальности

Страх — это отличный катализатор, но для Соника он всегда был чем-то вроде высокооктанового топлива. Тот серый, мертвый скелет цветка всё еще стоял перед его глазами, выжженный на сетчатке, как остаточное изображение от слишком яркой вспышки. Если мир вокруг него начал рассыпаться на нули и единицы, если сама реальность Южного Острова превращалась в плохо прорисованную декорацию, у него оставался только один способ проверить, жив ли он сам.

Скорость. Его единственная константа. Его религия и его проклятие.

Соник замер на вершине пологого холма, чувствуя, как ветер треплет его иглы. Но это был не тот ласковый бриз, который он помнил с детства. Воздух казался густым, почти осязаемым, словно он бежал не через атмосферу, а через слой прозрачного киселя. Он глубоко вдохнул, и в груди снова отозвался металлический привкус.

— Ладно, — прошептал он, и его зрачки сузились, превращаясь в две черные точки.

— Если ты хочешь играть в прятки, реальность, давай посмотрим, сможешь ли ты удержаться за мной.

Он не просто начал бежать. Он нажал на невидимый курок внутри своего сознания.

В ту же секунду мир вокруг него перестал существовать в привычном понимании. Соник вошел в состояние «Буста», но это не было тем контролируемым ускорением, к которому он привык. Это был прорыв. Вокруг его тела начало формироваться марево — густое, пульсирующее синее пламя, которое не обжигало, но вибрировало с такой частотой, что кости Соника начали ныть. Это было похоже на Спидфорс, о котором шептались древние легенды ехидн, на чистую энергию движения, вырванную из самого сердца мироздания.

Звук исчез. Точнее, он превратился в один бесконечный, низкий гул, который резонировал в зубах. Соник видел, как пространство перед ним начинает деформироваться. Деревья, холмы, тропинка — всё это больше не размывалось в привычное «движение». Окружающий мир начал распадаться на вертикальные цифровые полосы.

Это было похоже на то, как если бы кто-то провел магнитом по старому телевизору. Зелень травы вытягивалась в бесконечные изумрудные нити, небо превращалось в каскад лазурных штрих-кодов. Соник чувствовал, как его собственное тело теряет плотность. Его руки, вытянутые вперед, мерцали, оставляя за собой шлейф из остаточных кадров. Он был одновременно здесь и в десяти метрах впереди. Он был самой Скоростью, ставшей плотью.

Его сердце колотилось в ритме, который не смог бы зафиксировать ни один медицинский прибор. Каждый удар — это микровзрыв, толкающий его еще дальше, за пределы возможного. Легкие горели, воздух превратился в раскаленный песок, но он не останавливался. Он должен был достичь точки, где ложь этого мира станет очевидной.

Впереди послышался шум воды. Грохот Великого Водопада Грин Хилл — места, которое всегда казалось ему воплощением вечной жизни. Соник пролетел мимо него, едва касаясь земли, которая под его ногами превращалась в облака статической пыли.

И тут он это увидел.

Время для него замедлилось до полной остановки, хотя он продолжал нестись вперед. Это был тот самый «эластичный темпоритм» его восприятия, когда секунда растягивается в час. Он пробегал мимо зеркальной глади заводи у подножия водопада. Вода здесь была кристально чистой, неподвижной, несмотря на падающие сверху тонны влаги.

Соник бросил мимолетный взгляд на свое отражение.

Его сердце пропустило удар, и на этот раз это была не физиология, а чистый, ледяной ужас.

В воде отражался не он.

Там, в глубине лазурной глади, бежало существо, которое было одновременно им и кем-то совершенно другим. Оно было ниже ростом, более округлым, почти шарообразным. Его иглы были короче и топорщились в разные стороны, а мех имел более светлый, почти небесный оттенок. У него не было тех длинных, атлетических ног, к которым Соник привык за последние годы. Это был призрак из прошлого. Классическая версия его самого, застывшая в том времени, когда мир еще не знал о «глитчах» и «цифровых полосах».

Но самым страшным было не это.

Отражение не просто повторяло его движения. Пока настоящий Соник, охваченный тревогой и напряжением, сжимал зубы и смотрел вперед с суровой решимостью, его двойник в воде... расслабился.

Круглый, маленький Соник из отражения на мгновение повернул голову прямо к нему. Его глаза — два идеально черных, блестящих овала, лишенных зрачков — встретились с глазами настоящего Соника. И в этом психоделическом мареве, среди шума воды и треска ломающейся реальности, отражение... подмигнуло.

Это было быстрое, дерзкое движение веком, сопровождаемое едва заметной, озорной ухмылкой. В этом жесте не было злобы, но было нечто гораздо более пугающее: осознание. Отражение знало, что оно — лишь часть системы, и оно чувствовало себя в этой системе как дома. Оно было «стабильной версией», в то время как настоящий Соник был ошибкой, которую нужно исправить.

Соник вскрикнул, но из его горла вырвался лишь поток синих искр. Он резко отвернулся, разрывая зрительный контакт, и прибавил скорости, вкладывая в этот рывок всё свое отчаяние.

Мир вокруг него окончательно сошел с ума. Цифровые полосы начали пересекаться, создавая сложные геометрические узоры прямо в воздухе. Водопад за его спиной на секунду замер, превратившись в стену из неподвижных стеклянных кубов, а затем с грохотом обрушился вниз, но звук падения воды донесся до Соника с задержкой в несколько секунд.

Его тело горело. Синее марево Буста стало настолько плотным, что он перестал видеть свои собственные ноги. Он был просто вектором, пронзающим пространство.

— Это не я... — билось в его голове.

— Это не может быть правдой. Я — это я! Я здесь! Я настоящий!

Но голос в его голове звучал подозрительно похоже на тот механический шепот, который он слышал в центре системы.

Он бежал, не разбирая дороги, прорываясь сквозь заросли, которые рассыпались на пиксели при его приближении. Он чувствовал, как его сознание начинает расслаиваться. Одна его часть всё еще была тем маленьким, круглым ежом, который просто любил бегать по холмам и собирать кольца. Другая — была этим измученным, быстрым героем, который пытался спасти мир, который, возможно, никогда и не существовал.

Впереди, сквозь марево цифрового шума, начали проступать очертания чего-то твердого. Чего-то, что не мерцало и не распадалось.

Мастерская Тейлза.

Соник начал сбрасывать скорость, и это было похоже на попытку остановить разогнавшийся товарный поезд голыми руками. Трение было таким сильным, что подошвы его кроссовок начали дымиться, а трава под ногами мгновенно превращалась в пепел. Синее пламя Буста медленно угасало, оставляя после себя запах гари и озона.

Он остановился у самого входа в мастерскую, тяжело опираясь руками о колени. Его трясло. Мех был мокрым от пота, а в глазах всё еще плясали черные овалы того, другого Соника.

Он медленно поднял голову. Мастерская, встроенная в скалу, выглядела привычно. Старые инструменты, запах машинного масла, гул генераторов. Здесь реальность казалась более плотной, более... настоящей.

Но когда он посмотрел на свои руки, он увидел, что белые перчатки всё еще слегка мерцают.

— Тейлз... — позвал он, и его голос сорвался на шепот.

— Тейлз, ты здесь? Мне нужно... мне нужно, чтобы ты на меня посмотрел. Скажи мне, кого ты видишь.

Он сделал шаг внутрь, в полумрак мастерской, где среди мониторов и чертежей сидел его лучший друг. И в этот момент Соник больше всего на свете боялся, что Тейлз обернется и не узнает его. Или, что еще хуже, узнает в нем того, кто только что подмигнул ему из воды.

Вход в мастерскую встретил Соника не привычным уютом, а тяжелым, спертым запахом перегретых плат и жженой канифоли. Здесь, внутри скалы, где стены были выложены грубым камнем, а потолок терялся в сплетении кабелей и вентиляционных труб, реальность должна была казаться незыблемой. Но даже здесь, среди знакомого хаоса запчастей и чертежей, Соник чувствовал, что почва уходит у него из-под ног.

Он остановился у порога, тяжело дыша. Его тело всё еще мелко вибрировало, а перед глазами плавали остаточные изображения цифровых полос. Он посмотрел на свои руки — мерцание почти утихло, но белые перчатки всё еще казались чужеродными объектами, наложенными поверх его кожи.

— Тейлз? — позвал он. Голос прозвучал глухо, поглощенный гулом десятков охлаждающих фанов.

В глубине лаборатории, за массивным остовом «Торнадо», который сейчас больше напоминал скелет доисторического ящера, опутанного капельницами проводов, послышался шорох. Из-за нагромождения мониторов показались два рыжих хвоста, которые не радостно забились, а лишь устало дернулись.

Майлз «Тейлз» Прауэр медленно поднялся со своего кресла. На его лбу красовались рабочие очки с толстыми линзами, в которых отражался ядовито-зеленый свет главного терминала. Он выглядел так, словно не спал неделю: мех на ушах свалялся, под глазами залегли глубокие тени, а его движения были лишены привычной детской легкости. Он был не просто уставшим — он был изможденным, как человек, который слишком долго смотрел в бездну и обнаружил, что бездна начала диктовать ему свои условия.

— Ты вернулся, — голос Тейлза был лишен эмоций, сухой и ломкий, как старая бумага. Он даже не обернулся, его взгляд был прикован к голографическому дисплею «Счетчика Хаоса».

Соник подошел ближе, стараясь не задевать разбросанные по полу детали гидравлики. Его взгляд упал на прибор. Счетчик Хаоса, обычно мерно пульсирующий мягким золотистым светом, сейчас буквально захлебывался. Игла индикатора бешено металась в красной зоне, издавая резкий, прерывистый треск, похожий на звук счетчика Гейгера в эпицентре ядерного взрыва.

— Приборы зашкаливают с того самого момента, как ты пересек границу Грин Хилл, Соник, — Тейлз наконец повернул голову, и в его глазах, за стеклами очков, Соник увидел не просто беспокойство, а настоящий, холодный научный ужас.

— Я пытался откалибровать сенсоры, думал, что это внешняя помеха. Эггман, или, может, солнечная вспышка... Но это не снаружи.

Тейлз нажал несколько клавиш на клавиатуре, и центральный монитор заполнился сложным графиком. Это не была обычная кардиограмма или схема биоритмов. Это была трехмерная модель, состоящая из тысяч хаотично переплетенных линий, которые постоянно рвались и пересобирались заново.

— Посмотри на это, — Тейлз указал на пульсирующий центр графика.

— Это твои показатели, снятые дистанционно через твой стабилизатор. Соник, твои биоритмы... они больше не биологические.

Соник нахмурился, вглядываясь в мешанину данных. Для него это выглядело как шум на экране телевизора, но тон Тейлза заставил его сердце сжаться.

— О чем ты, дружище? Я чувствую себя... ну, немного взвинченным, да. Но это же я. Я всегда на взводе.

Тейлз покачал головой, и его голос стал еще тише, приобретая пугающую четкость.

— Нет. Ты не понимаешь. Биологическая материя имеет определенную частоту резонанса. Атомы, клетки, нейроны — всё это подчиняется законам нашей физики. Но ты... — он увеличил масштаб графика, обнажая рваные края волновых функций.

— Ты вибрируешь на частоте, которой не существует в нашей реальности. Ты буквально выпадаешь из спектра видимой материи. Твои молекулы больше не «здесь». Они находятся в состоянии суперпозиции между нашим миром и чем-то... другим.

Тейлз сделал шаг к Сонику, и его рука, испачканная в машинном масле, замерла в воздухе, боясь коснуться друга.

— Ты превращаешься в чистую информацию, Соник. В энергию, которая не имеет массы, но обладает вектором. Если ты продолжишь бежать с такой скоростью, если ты снова войдешь в этот «Буст»... ты просто перестанешь существовать как живое существо. Ты станешь сигналом. Эхом в пустоте.

В мастерской воцарилась тишина, нарушаемая только треском Счетчика Хаоса. Соник смотрел на график, и в его голове снова всплыло то подмигивающее отражение в водопаде. «Стабильная версия». Может быть, то отражение и было тем, кем он должен был быть, а этот рваный график — это то, во что он превратился?

Он почувствовал, как внутри него снова заворочался тот самый зуд. Скорость требовала выхода. Она не хотела слушать про частоты и физику. Она хотела пространства.

Соник заставил себя улыбнуться. Это была его лучшая улыбка — та самая, которая вселяла надежду в миллионы, та, которая заставляла Эггмана беситься от бессилия. Но сейчас она была лишь маской, скрывающей ледяной страх.

— Тейлз, дружище, — он хлопнул друга по плечу, и на мгновение ему показалось, что его рука прошла сквозь мех лисенка чуть глубже, чем должна была.

— Ты же меня знаешь. Я просто не умею стоять на месте! Все эти твои графики и цифры — это просто способ сказать, что я стал еще быстрее, верно? Я всегда обгонял звук, теперь, похоже, пришло время обогнать саму реальность.

Тейлз не улыбнулся в ответ. Он смотрел на место контакта руки Соника со своим плечом, где на долю секунды возникла едва заметная синяя искра.

— Это не соревнование, Соник, — прошептал Тейлз.

— Это энтропия. Ты разрушаешь себя, чтобы поддерживать эту скорость. И что хуже всего... ты разрушаешь мир вокруг себя. Каждый твой шаг — это микро-разрыв в пространстве. Грин Хилл глитчит, потому что он не может обработать твое присутствие.

Соник отвернулся, глядя на «Торнадо». Самолет выглядел таким надежным, таким понятным. Железо, бензин, винты. Почему его собственная жизнь не могла быть такой же простой?

— И что ты предлагаешь? — спросил он, не оборачиваясь.

— Запереть меня в клетке? Остановиться? Ты же знаешь, что я не смогу. Если я остановлюсь... я боюсь, что просто рассыплюсь в пыль.

Тейлз тяжело вздохнул и подошел к верстаку, на котором лежал странный прибор, похожий на массивный жилет из темного полимера, усеянный гнездами для Колец.

— Я работаю над стабилизатором. Он должен синхронизировать твои вибрации с частотой планеты. Но для этого мне нужны данные. Настоящие данные из эпицентра аномалии.

Он поднял взгляд на Соника, и в этом взгляде была мольба.

— Соник, обещай мне. Никаких «Бустов». Никаких прыжков за звуковой барьер, пока я не закончу тесты. Пожалуйста. Я не хочу потерять своего брата из-за того, что он решил обогнать бога.

Соник посмотрел на жилет, потом на свои дрожащие руки. Запах озона в мастерской стал почти осязаемым, смешиваясь с запахом страха.

— Обещаю, Тейлз, — солгал он, чувствуя, как Скорость внутри него довольно урчит, предвкушая следующий рывок.

— Я буду тише воды, ниже травы.

Но в этот момент где-то глубоко под скалой, в фундаменте острова, раздался низкий, вибрирующий гул, от которого мониторы в лаборатории на мгновение погасли, а Счетчик

Хаоса просто взорвался, осыпав пол мелкими осколками стекла.

Началось. И никакие стабилизаторы уже не могли это остановить.

Блок III: Предзнаменование

В самом темном углу мастерской, там, где гул серверов Тейлза затихал, разбиваясь о тяжелые бархатные занавеси, реальность казалась густой и неподвижной, как застывшая смола. Здесь не пахло озоном или жженым пластиком. Здесь царил аромат сушеной лаванды, старой бумаги и едва уловимый, горьковатый шлейф сандала. В этом закутке, среди нагромождения древних фолиантов и странных артефактов, которые Тейлз называл «статистическими погрешностями», обустроилась Эми.

Она сидела на низком табурете, и свет от единственной керосиновой лампы выхватывал из полумрака её изменившийся силуэт. Эми Роуз больше не была той восторженной девчонкой, чей смех когда-то перекрывал шум прибоя. Её иглы стали длиннее, они каскадом спадали на плечи, перехваченные тонкими серебряными нитями, в которых запутались тени. Вместо легкомысленного платья на ней была практичная туника глубокого багряного цвета, укрепленная матовыми защитными пластинами на плечах и груди. Она выглядела как воин-монах, охраняющий границу между тем, что можно измерить, и тем, во что можно только верить.

Соник замер на границе света и тени, наблюдая, как её тонкие пальцы, лишенные привычных колец-браслетов, тасуют колоду карт. Звук был сухим и ритмичным, похожим на шелест осенней листвы или на тихий стрекот счетчика, отсчитывающего последние секунды тишины.

— Ты пришел, — не поднимая глаз, произнесла Эми. Её голос был лишен прежней звонкости, он стал глубже, в нем появилась странная, вибрирующая нота, которая заставила иглы на затылке Соника непроизвольно дернуться.

— Тейлз говорит о цифрах. Он видит мир как уравнение, которое перестало сходиться. Но карты... карты не лгут о чувствах реальности, Соник.

Она резким движением выложила три карты на низкий столик, покрытый выцветшим сукном. Первая — «Влюбленные», но перевернутая, её края казались обгоревшими. Вторая — «Колесо Фортуны», застывшее в неестественном положении. Эми помедлила, её рука зависла над колодой, и Соник заметил, как мелко дрожат её пальцы.

— Мир боится тебя, — прошептала она, и в этот момент её глаза, обычно ярко-зеленые, показались почти черными в неверном свете лампы.

— Не потому, что ты злой. А потому, что ты — это движение, которое он больше не может сдерживать.

Она перевернула последнюю карту.

Это была «Башня». Но не та привычная Башня из классических колод, пораженная молнией. На этой карте изображение словно ожило. Каменная кладка рушилась, но вместо обломков в пустоту падали светящиеся векторы. А из самой вершины, разрывая картон, вырывалось пламя. Оно не было оранжевым или красным. Оно пульсировало тем самым ядовитым, электрическим синим цветом, который Соник видел в своем «Бусте». Пламя на карте не просто было нарисовано — оно мерцало, испуская крошечные искры, которые гасли, не долетая до сукна.

— Синий огонь поглотит основание, — Эми резко накрыла карту ладонью, словно пытаясь потушить пожар, но Соник успел заметить, как по её коже пробежала синяя искра.

— Это не предупреждение, Соник. Это констатация. Мы уже внутри Башни. И она уже падает.

Соник почувствовал, как в горле пересохло. Мистика Эми всегда казалась ему забавной причудой, способом справиться со стрессом, но сейчас, глядя на её бледное, решительное лицо и на эту тлеющую карту, он ощутил холод, который не имел отношения к температуре в мастерской. Это был холод окончательности.

— Нам нужно выйти, — внезапно сказал Тейлз, появляясь из-за спины Соника. Его голос дрожал от скрытого напряжения.

— Здесь слишком тесно. Датчики... они сходят с ума. Стены скалы начинают резонировать с частотой, которую я не могу подавить.

Они двинулись к выходу — странная процессия из ученого, мистика и героя, который перестал понимать свою роль. Соник шел последним, и ему казалось, что тени в углах мастерской удлиняются, пытаясь схватить его за лодыжки.

Когда тяжелая герметичная дверь мастерской с шипением отползла в сторону, свежий воздух Южного Острова должен был принести облегчение. Но вместо запаха моря и цветов на них обрушилась стена тишины. Она была настолько абсолютной, что Соник услышал, как кровь пульсирует в его собственных ушах — тяжелый, вязкий звук.

Они вышли на открытую площадку перед входом. Грин Хилл лежал перед ними, залитый предзакатным золотом. Но это золото было каким-то... несвежим. Словно на мир наложили старый, пожелтевший фильтр.

— Смотрите, — Эми указала вверх, её голос сорвался на вскрик.

Соник поднял голову, и его зрачки мгновенно расширились, превращаясь в узкие щели.

Небо над Грин Хилл, еще секунду назад безупречно лазурное, внезапно вздрогнуло. Это не было движением облаков или сменой освещения. Это был системный сбой. На долю секунды всё небесное полотно — от горизонта до горизонта — сменило цвет. Оно стало ядовито-пурпурным, цвета перегретой матрицы или раздавленного кристалла. В этом пурпуре не было глубины, это была плоская, светящаяся поверхность, покрытая сеткой из едва заметных черных линий.

А потом пришел Звук.

Это не был гром. Это не был взрыв. Это был звук «битого пикселя», возведенный в абсолют. Резкий, сухой скрежет, похожий на то, как если бы гигантский нож провели по стеклу, или как если бы тысячи старых радиоприемников одновременно выдали сигнал ошибки. Звук был настолько высокочастотным и неестественным, что он не просто бил по ушам — он вибрировал внутри черепа, резонируя с костями.

Соник вскрикнул, прижимая ладони к ушам, и упал на одно колено. Его зрение затуманилось, мир перед глазами начал расслаиваться на кадры. Он видел, как Тейлз схватился за голову, а Эми застыла, глядя в небо широко открытыми, полными ужаса глазами.

Скрежет длился всего мгновение, но для Соника оно растянулось в вечность. В этом звуке он услышал агонию материи, протест самой физики против того, что с ней делали. Это был крик реальности, которую насильно переписывали.

Так же внезапно, как и началось, всё прекратилось. Небо снова стало лазурным, золото заката вернулось на холмы. Но тишина, последовавшая за этим, была еще страшнее. Птицы-флики, которые только что кружили над лесом, просто исчезли. Их не было на земле, их не было в воздухе. Они просто перестали существовать в этом секторе пространства.

Соник медленно поднялся, чувствуя, как в ушах всё еще стоит тонкий, противный звон. Его тошнило. Вкус озона во рту стал настолько сильным, что казалось, он жует алюминиевую фольгу.

— Что... что это было? — выдавил он, глядя на свои руки. Они дрожали так сильно, что он не мог сжать их в кулаки.

Тейлз медленно опустил руки, его лицо было серым, как пепел. Он посмотрел на свой портативный сканер, экран которого теперь был покрыт трещинами.

— Это была коррекция, — прошептал лисенок, и в его голосе Соник услышал надлом.

— Система... она не смогла обработать ошибку. Она просто вырезала кусок данных и заменила его заглушкой. Соник, небо... оно больше не настоящее. Это просто картинка, натянутая поверх дыры.

Эми медленно повернулась к ним. В её руке всё еще была зажата карта «Башня». Теперь она была полностью черной, словно её окунули в чернила, и только в самом центре мерцала крошечная, едва заметная синяя точка.

— Башня упала, — сказала она, и её голос звучал так, словно она говорила из-под воды.

— Мы больше не дома, Соник. Мы в зале ожидания перед чем-то... очень страшным.

Соник посмотрел на Грин Хилл. Холмы всё еще были зелеными, петли всё еще стояли на своих местах. Но теперь он видел правду. Он видел, как тени ложатся под неправильными углами. Он видел, как трава колышется там, где нет ветра.

Мир превратился в декорацию, которая начала дымиться.

— Если мы в зале ожидания, — Соник выпрямился, и в его глазах, несмотря на тошноту и страх, снова вспыхнул тот самый опасный огонек, — то я не собираюсь сидеть в очереди. Тейлз, где твой стабилизатор? Мне плевать на частоты. Если этот мир хочет нас стереть, ему придется сначала нас догнать.

Но в этот момент на горизонте, там, где заходящее солнце должно было коснуться океана, появилась черная точка. Она росла с невероятной скоростью, и это был не самолет и не птица. Это был разрыв, который не собирался закрываться. И из этого разрыва начало доноситься нечто, чего Соник боялся больше всего на свете.

Ритмичный, тяжелый топот кованых сапог. Марш тех, кто пришел наводить порядок в хаосе.

— G.U.N., — выдохнул Тейлз, глядя на приближающиеся черные силуэты вертолетов, которые выглядели слишком реальными, слишком тяжелыми для этого хрупкого, мерцающего мира.

— Они здесь. И они пришли не спасать нас.

Звук пришел раньше, чем они успели осознать масштаб новой угрозы. Это не был скрежет ломающейся реальности или шепот карт Эми. Это был тяжелый, ритмичный, до боли материальный гул роторов, который вгрызался в воздух, заставляя саму атмосферу вибрировать от веса авиационного керосина и вороненой стали.

Из-за горизонта, прорезая фальшивую лазурь неба, вынырнули черные силуэты. Вертолеты G.U.N. — угловатые, хищные «Сигмы» — шли низко, почти касаясь верхушек пальм. Они не летели, они доминировали над пространством, подавляя своей массой хрупкую эстетику Грин Хилл. Запах моря мгновенно сменился едкой гарью выхлопных газов и запахом оружейной смазки.

Соник стоял на краю площадки, щурясь от поднятой пыли. Его иглы всё еще мелко подрагивали после «битого пикселя», а в ушах стоял звон, но инстинкты уже переключились в режим боевой готовности. Однако то, что он увидел, заставило его замереть.

Вертолеты не просто пролетали мимо. Они окружали мастерскую, зависая в воздухе мертвой хваткой. Из открытых люков по тросам начали спускаться солдаты. Это не были роботы Эггмана, которых можно было разнести одним точным прыжком. Это были профессионалы в матовой броне, их движения были отточены, холодны и лишены всякой эмоциональности.

Они не махали руками, приветствуя героя. Они вскидывали винтовки, и красные точки лазерных прицелов начали танцевать по груди Соника, по лицу Тейлза, по защитным пластинам Эми.

— Что за... — Соник сделал шаг вперед, но тут же остановился, когда прямо перед ним, в вихре пыли и песка, вспыхнул мощный проектор.

Синий свет разрезал полумрак, и в воздухе соткалась гигантская голограмма. Командор G.U.N. выглядел так, словно его высекли из гранита. Его лицо, изборожденное шрамами и морщинами, не выражало ничего, кроме суровой решимости. Он смотрел на Соника не как на спасителя мира, а как на опасную биологическую аномалию, которую нужно либо изолировать, либо уничтожить.

— Объект «Синий», — голос Командора, усиленный динамиками вертолетов, громом раскатился над холмами. В нем не было места для дискуссий.

— Вы обвиняетесь в нарушении пространственно-временного континуума и создании угрозы планетарного масштаба. Ваши действия привели к дестабилизации сектора 1-А.

— Объект? — Соник нервно усмехнулся, хотя внутри у него всё сжалось от нехорошего предчувствия.

— Командор, вы, кажется, ошиблись адресом. Я тот парень, который спасает ваши задницы от Эггмана, помните? Мы тут вроде как на одной стороне.

— Стороны изменились в тот момент, когда реальность начала трещать по швам из-за вашего присутствия, — отрезал Командор.

— Посмотрите на свои руки, Соник. Вы больше не часть этого мира. Вы — вирус, который пожирает систему. Мы здесь, чтобы ввести карантин. Сектор Грин Хилл объявляется зоной отчуждения. Любое движение со сверхзвуковой скоростью будет расценено как акт агрессии и пресечено применением летального оружия.

Тейлз за спиной Соника судорожно сжал свой сканер.

— Вы не понимаете! — крикнул он, пытаясь перекрыть шум роторов.

— Соник не виноват! Это системный сбой, это...

— Молчать, Майлз Прауэр, — голос Командора стал ледяным.

— Ваша лаборатория конфискована. Все данные будут переданы в аналитический отдел G.U.N. Солдаты, занять периметр! Изолировать аномалию.

Соник почувствовал, как внутри него закипает ярость, смешанная с горьким чувством предательства. Он видел, как солдаты медленно сужают кольцо, как их пальцы лежат на спусковых крючках. Они боялись его. По-настоящему боялись. Для них он больше не был синим ежом, который любит чили-доги. Он был стихийным бедствием, запертым в теле подростка.

— Изолировать, значит? — Соник медленно опустил руки, и его глаза на мгновение вспыхнули тем самым опасным синим светом.

— Ну, попробуйте.

Он уже был готов сорваться с места, плевать на лазеры и приказы, но в этот момент его взгляд зацепился за нечто на вершине дальнего холма, за пределами оцепления G.U.N.

Там, среди теней вековых сосен, стоял силуэт.

Он был неподвижен, как статуя, и настолько черен, что казался дырой в самой реальности. Черный мех, кроваво-красные полосы на иглах, которые, казалось, впитывали в себя остатки закатного солнца. Шедоу.

Он стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал за разворачивающимся хаосом с высоты своего безмолвного величия. Но это был не тот Шедоу, которого Соник знал. Он выглядел... старше. Мрачнее. Его аура была настолько тяжелой, что даже на таком расстоянии Соник почувствовал, как воздух вокруг него стал густым и горьким.

Глаза Шедоу светились красным — не просто отражая свет, а пульсируя изнутри, словно два раскаленных угля. В этом взгляде не было сочувствия. В нем было знание. Ужасное, окончательное знание того, что должно произойти.

Соник замер. Весь мир — вертолеты, крики солдат, голограмма Командора — всё это отошло на второй план. Существовал только этот взгляд. Шедоу словно говорил ему: «Ты еще ничего не понял, фальшивка».

Шедоу медленно поднял одну руку. Между его пальцев начали проскакивать черные молнии Хаос-энергии, смешанные с тем самым синим «глитчем», который Соник видел в своем Бусте.

— Хаос... — прошептал Шедоу, и его голос, казалось, прозвучал прямо в голове у Соника, перекрывая рев двигателей.

— ...Контроль.

Вспышка была мгновенной и ослепительной. Но это не был чистый золотой свет Хаос-контроля. Это был рваный, черно-синий разрыв, который на секунду вывернул пространство наизнанку. Когда зрение вернулось к Сонику, холм был пуст.

Шедоу исчез, оставив после себя только тяжелый, удушливый запах гари и озона, который был гораздо сильнее того, что исходил от вертолетов G.U.N. Это был запах сожженной реальности.

— Он знает... — выдохнул Соник, чувствуя, как по спине пробежал ледяной холод. — Он знает, как это остановить. Или как это ускорить.

— Объект «Синий», последний раз повторяю! — голос Командора вернул его в реальность.

— На колени! Руки за голову!

Соник посмотрел на солдат, потом на Тейлза и Эми, в чьих глазах читался чистый ужас. Он понял, что если он сейчас останется здесь, G.U.N. просто закроет их в клетке, пока мир вокруг будет рассыпаться на части.

— Тейлз, Эми, — тихо сказал он, не оборачиваясь.

— Когда я скажу «сейчас», бегите в мастерскую и запритесь. У вас есть тридцать секунд, пока они будут пытаться понять, куда я делся.

— Соник, нет! — вскрикнула Эми.

— Они будут стрелять!

— Пусть попробуют попасть в то, чего уже почти нет, — Соник оскалился, и на этот раз в его улыбке была только чистая, концентрированная дерзость.

— Сейчас!

Он не просто побежал. Он позволил «глитчу» полностью завладеть своим телом. Синяя вспышка взорвалась в центре оцепления, и мир вокруг G.U.N. превратился в хаос из цифровых полос и звука битого стекла.

Соник не бежал прочь. Он бежал вслед за запахом гари, который оставил Шедоу. Туда, где правда была страшнее, чем пули военных.

Блок IV: Инцидент «Мотобаг»

Воздух после исчезновения Шедоу не просто остыл — он стал мертвым. Запах гари, тяжелый и маслянистый, заполнил легкие Соника, вытесняя остатки озоновой свежести. Солдаты G.U.N. замерли, их лазерные прицелы дрожали на фоне наступающей неестественной тишины. Командор что-то кричал в рацию, но его голос доносился до Соника словно сквозь слой ваты.

Прямо посреди цветочной поляны, там, где еще мгновение назад колыхались идеально-синхронные маргаритки, пространство начало рваться. Это не было похоже на портал или дверь. Это была рваная рана в самом воздухе, вертикальная трещина, из которой вместо крови сочился густой, абсолютно черный шум. Звук разрыва напоминал крик тысячи раздираемых скрипок, переходящий в ультразвуковой свист, от которого у Соника заныли зубы.

Из этой черной щели, медленно и тягуче, начало вываливаться нечто.

Сначала показалось острое, сегментированное колесо, но оно не было сделано из стали. Оно состояло из клубящегося черного дыма, внутри которого, как нервные окончания, пульсировали ярко-зеленые и неоново-синие векторы. Следом высунулось туловище — гротескная пародия на Мотобага. У него не было красного панциря или забавных глаз-объективов. Это был сгусток нестабильной материи, удерживаемый в форме робота лишь силой чьей-то извращенной воли. Вместо головы у существа зияла пустота, заполненная бегущими строками битого кода, а вместо лап — острые, как бритвы, геометрические лучи.

Как только дымное колесо коснулось земли, поляна вздрогнула. Цветы, до которых дотронулась тень существа, не просто вяли — они мгновенно теряли цвет, превращаясь в угольно-черные, обугленные остовы, которые тут же рассыпались в мелкую, невесомую сажу. Чернота поползла по траве, как нефтяное пятно в чистой воде, пожирая реальность, стирая текстуры, оставляя после себя лишь абсолютное ничто.

— Назад! — выкрикнул Соник, отталкивая Тейлза и Эми к дверям мастерской.

— Это не Эггман! Это... это сама Пустота!

Мотобаг из бездны издал звук, похожий на скрежет неисправного жесткого диска, и рванул вперед. Его движение было дерганым, лишенным инерции — он просто «телепортировался» на несколько дюймов вперед в каждом кадре реальности, оставляя за собой шлейф из черного статического электричества.

Соник почувствовал, как его сердце забилось в унисон с этим неправильным ритмом. Страх, холодный и липкий, попытался парализовать его ноги, но Скорость внутри него взбунтовалась. Она требовала действия. Она требовала порядка в этом наступающем хаосе.

— Ну уж нет, — прорычал Соник, и его зрачки сузились до предела.

— В моем доме не мусорят.

Он сорвался с места. Но это не был обычный бег. Соник чувствовал, как его тело подстраивается под искаженную частоту врага. Он подпрыгнул, сворачиваясь в идеальный шар, и в этот момент мир вокруг него снова начал «глитчить». Синее марево окутало его, но теперь оно не просто светилось — оно пело.

Он активировал Хоминг-атаку.

В момент захвата цели в ушах Соника раздался не привычный электронный «писк», а искаженный, многослойный аккорд. Он врезался в дымное тело Мотобага на полной скорости.

Вспышка была такой силы, что солдаты G.U.N. ослепли на несколько секунд, а вертолеты в небе качнуло воздушной волной. Но для Соника время не просто замедлилось — оно застыло.

В точку контакта его игл и черного дыма ударил ослепительный белый свет. И в этом свете Соник увидел всё.

Перед его взором развернулась бесконечная каскадная структура. Мотобаг перестал быть монстром. Он стал набором команд. Соник видел строки логики, которые удерживали этот дым вместе: IF reality_contact THEN erase_texture, WHILE active DO consume_data. Это были тысячи и тысячи символов, сплетенных в сложную, болезненную сеть. И в самом центре этой сети пульсировало ядро — ритмичный код, бьющийся с частотой 60 тактов в секунду. Тот самый ритм, который он заметил в траве. Тот самый ритм, который был законом этого мира.

Удар Соника пробил первую линию защиты. Он почувствовал, как его собственная энергия — чистая, необузданная энергия движения — вливается в эти строки кода, как вирус в систему.

— Я вижу тебя... — прошептал он, и его голос резонировал внутри цифрового пространства.

— Я вижу, как ты собран.

Мир вернулся в движение. Соника отбросило назад, он приземлился на ладони, проскользив по чернеющей траве. Мотобаг зашатался, его дымное тело начало мерцать, обнажая серый полигональный каркас, который Соник видел у цветка. Существо было ранено, но не уничтожено. Оно начало восстанавливаться, затягивая дыры в своей структуре черным шумом из разрыва.

Но теперь Соник знал. Он чувствовал этот ритм. Это было похоже на танец или на очень быструю, смертельно опасную игру.

— Тейлз! — крикнул он, не сводя глаз с врага.

— Это не материя! Это информация! Я могу... я могу переписать его!

Он снова бросился в атаку. На этот раз он не просто бил — он выбирал моменты. Удар — в такт пульсации ядра. Еще удар — в противофазе к черному шуму.

При каждом столкновении Соник видел, как строки кода под его кулаками меняют цвет с красного на синий. Он не просто разрушал — он перепрограммировал. Он вбивал свою волю, свою скорость в саму суть этого существа.

ERASE менялось на RESTORE. CONSUME превращалось в STABILIZE.

Это был бой с тенью, где каждое движение Соника должно было быть математически точным. Он чувствовал, как его мозг закипает от нагрузки, пытаясь удержать в памяти тысячи векторов и частот. Его тело горело, перчатки начали тлеть от избытка статического электричества, но он не останавливался.

Он вошел в транс. Мир вокруг превратился в сетку координат. Солдаты G.U.N. застыли как манекены. Мотобаг стал набором светящихся точек, по которым нужно было нанести удары в строго определенном порядке.

Раз. Два. Три-четыре. Пауза. Удар!

С каждым попаданием Мотобаг становился всё менее дымным и всё более... реальным. Чернота начала отступать, сменяясь привычным красным цветом, но этот красный был тусклым, безжизненным.

Соник занес кулак для финального удара, чувствуя, как вся энергия Спидфорса концентрируется в одной точке. Он видел последнюю строку кода, удерживающую разрыв открытым.

— Конец программы, — выдохнул он.

Но в ту самую секунду, когда его рука должна была коснуться ядра, из разрыва в воздухе высунулась еще одна конечность. Она была огромной, покрытой тяжелой хромированной броней, и на ней горел знакомый, ненавистный символ — стилизованное лицо с пышными усами.

Механический захват перехватил кулак Соника в дюйме от цели.

— Не так быстро, мой игольчатый друг, — голос Эггмана, усиленный мощными динамиками, донесся не из вертолетов и не из голограмм. Он донесся прямо из разрыва, вибрируя в самой ткани пространства.

— Ты ведь не думал, что я позволю тебе испортить мой новый отладочный инструмент?

Разрыв начал расширяться, пожирая небо, и из него начало выходить нечто такое, перед чем Мотобаг казался лишь мелкой неприятностью.

Соник замер, его рука всё еще была зажата в стальных тисках. Он посмотрел вглубь разрыва и увидел там не пустоту, а бесконечный, холодный город из металла и неона, который медленно наползал на его Грин Хилл, как паразит на живое тело.

— Эггман... — прорычал Соник, чувствуя, как глитч в его теле начинает резонировать с металлом захвата.

— Доктор Роботник для тебя, — отозвался голос.

— И добро пожаловать в версию 2.0. Здесь твои правила больше не действуют.

Захват сжал руку Соника сильнее, и он услышал, как трещит его кость — или это трещал сам код его существования?

Мир вокруг окончательно погрузился в хоррор. Солдаты G.U.N. начали открывать огонь, но пули просто исчезали в черном дыме, не причиняя вреда. Эми вскрикнула, когда черная трава коснулась её сапог.

Соник понял: он не просто сражается с роботом. Он сражается с архитектором, который решил снести его дом, чтобы построить на его месте свою идеальную, цифровую утопию. И этот архитектор только что сделал свой первый ход.

Боль в зажатом предплечье была не просто физической — она была системной. Стальные тиски, высунувшиеся из разрыва, вибрировали на той же частоте, что и «глитч» внутри Соника, и каждый миг этого контакта ощущался как попытка двух несовместимых программ перезаписать друг друга. Кость ныла, но мех под перчаткой уже начал обугливаться от статического напряжения.

Соник поднял взгляд. Сквозь рваные края реальности, сквозь дым и неоновое марево чужого, холодного города, на него смотрела бездна. Голос Эггмана, лишенный привычной карикатурности, звучал как приговор. Это был голос архитектора, который больше не желал играть в кошки-мышки. Он пришел сносить фундамент.

— Версия 2.0, значит? — Соник оскалился, хотя перед глазами всё плыло, а во рту стоял невыносимый вкус жженой меди.

— Знаешь, Док... я всегда предпочитал физические копии. Цифра слишком легко... стирается!

Он не стал пытаться вырваться силой. Вместо этого он позволил Скорости, которая зудела в его костях, течь не вперед, а по кругу. Внутри него.

Его тело начало вибрировать. Сначала это была мелкая дрожь, но через секунду она превратилась в гул, от которого задрожали вертолеты G.U.N. в небе. Соник стал размытым пятном, синим призраком, который существовал одновременно в десяти фазах смещения. Стальной захват Эггмана начал раскаляться, не в силах удержать объект, который постоянно менял свою молекулярную плотность.

— Сейчас! — выдохнул Соник.

Он резко крутанулся вокруг своей оси, используя захват как точку опоры. Центробежная сила была такой мощной, что воздух вокруг него начал сжиматься, превращаясь в видимые глазу плазменные жгуты. Это не был обычный вихрь. Это был «Sonic Wind» — коронный прием, который в условиях распадающейся реальности превратился в локальный атмосферный коллапс.

Воздух взвыл. Синий поток, насыщенный искрами Спидфорса, сорвался с его рук и устремился к глитч-роботу. Вихрь подхватил дымного Мотобага, но не просто закружил его.

Он начал вскрывать его структуру, как скальпель вскрывает нарыв.

Соник видел, как строки кода, из которых состояло существо, наматываются на невидимое веретено ветра. IF, THEN, ELSE — логические цепочки рвались с сухим треском, похожим на разряды молний. Черный дым расслаивался на атомы, которые тут же аннигилировали, сталкиваясь с чистой кинетической энергией Соника.

Мотобаг не взорвался. Он рассыпался. Его полигональный каркас вспыхнул ослепительно-белым и превратился в облако светящейся пыли, которую ветер тут же унес в сторону разрыва.

— Слишком медленно для цифрового века! — выкрикнул Соник, вкладывая в последний жест всю свою ярость.

Вихрь ударил в механический захват Эггмана, заставляя его с лязгом отпрянуть назад, вглубь разрыва. Трещина в пространстве на мгновение сузилась, словно реальность пыталась затянуть рану, но прежде чем она закрылась, Соник увидел, как в глубине неонового города что-то огромное и многоглазое повернулось в его сторону.

А потом наступила тишина.

Такая резкая и абсолютная, что у Соника заложило уши. Он приземлился на одно колено, тяжело опираясь на дрожащую руку. Дым от его тлеющих кроссовок поднимался вверх ровной струйкой — ветра больше не было. Солдаты G.U.N. замерли, опустив оружие. Эми и Тейлз стояли у входа в мастерскую, боясь пошевелиться.

Но тишина не была мирной. Она была... пустой.

Соник поднял голову и посмотрел на то место, где только что находился Мотобаг. Робота больше не было. Но и поляны на этом месте тоже не было.

Прямо в воздухе, на высоте нескольких дюймов от земли, завис объект. Это была идеально круглая «дыра» размером не больше монеты. Но это не была дыра в физическом смысле. Это было отсутствие пространства.

Чернота внутри этого круга была настолько глубокой, что она казалась выпуклой. Она не просто не отражала свет — она его пожирала. Соник видел, как лучи заходящего солнца, падающие на это место, искривляются, затягиваясь в воронку, словно вода в слив. Трава вокруг «монеты» начала медленно, по одному стебельку, отрываться от земли и исчезать в этой крошечной бездне без звука и вспышек.

— О боже... — прошептал Тейлз, медленно подходя ближе. Его сканер в руке издал короткий, жалобный писк и окончательно погас, экран покрылся сеткой «снега».

— Соник, не подходи к ней!

Вокруг дыры начали возникать визуальные артефакты. Пространство в радиусе метра пошло рябью, как неисправный монитор. Цвета расслаивались на красный, зеленый и синий (эффект хроматической аберрации), создавая вокруг черной точки дрожащий, болезненный ореол. Иногда на месте травы на долю секунды вспыхивали блоки розового «текстурного шума» или куски кода, которые тут же засасывались внутрь.

Это был «мертвый пиксель» реальности. Точка, где данные были стерты настолько окончательно, что сама Вселенная забыла, что здесь должно находиться.

— Она растет? — спросила Эми, её голос дрожал.

Соник присмотрелся. Дыра не росла в размерах, но её влияние усиливалось. Гул, низкий и вибрирующий на грани слышимости, начал исходить из центра воронки. Это был звук всасываемого воздуха, который превращался в вакуум.

— Это якорь, — Тейлз остановился в трех метрах, его лицо было бледным.

— Эггман не просто прислал робота. Он прислал вирус-закладку. Соник, твой удар... ты расщепил робота, но энергия взрыва пробила дыру в ткани мира. Теперь эта штука будет сосать энергию Хаоса из острова, пока не превратится в полноценную сингулярность.

Соник посмотрел на свои руки. Они всё еще мерцали синим. Он чувствовал, как эта крошечная черная точка тянет его к себе. Не физически, а... концептуально. Словно он, как самый быстрый объект в этой системе, был первым кандидатом на удаление.

— Как нам её закрыть? — Соник сделал шаг вперед, но Тейлз резко схватил его за плечо.

— Никак! — крикнул лисенок. — К ней нельзя прикасаться! Если ты коснешься её, ты станешь частью этой пустоты. Нам нужно уходить. Сейчас же! G.U.N. уже вызывают подкрепление, и я уверен, что они решат проблему просто — сбросят сюда термобарический заряд, чтобы «стерилизовать» зону.

Соник оглянулся. Вертолеты G.U.N. действительно начали перестраиваться в боевой порядок, их орудийные турели разворачивались в сторону аномалии... и в сторону Соника.

— Мы не можем просто оставить это здесь, — Соник снова посмотрел на черную монету. В её глубине ему на мгновение показалось, что он видит лицо. Свое лицо. То самое, из водопада. Оно смотрело на него с той стороны небытия, и на этот раз оно не улыбалось.

— Соник, бежим! — Эми схватила его за другую руку.

В этот момент небо над ними снова вздрогнуло. Пурпурный цвет вернулся, но теперь он был густым, как вино. Звук битого пикселя повторился, но теперь он не прекращался, превратившись в непрерывный вой.

Черная дыра на поляне внезапно пульсировала, и из неё вырвался тонкий луч абсолютно черного света, ударивший прямо в небо.

— Слишком поздно, — прошептал Тейлз, глядя, как над Южным Островом начинает формироваться гигантская воронка из облаков и статического шума.

— Протокол «Генезис» активирован.

Соник понял, что его время как героя-одиночки закончилось. Теперь он был частью чего-то гораздо более масштабного и пугающего. Он посмотрел на друзей, на разрушающийся дом и принял единственное решение, которое мог.

— Тейлз, готовь «Торнадо». Эми, бери свои карты. Мы уходим с острова. Но мы не бежим. Мы идем искать того, кто нарисовал эту чертову Башню.

Он в последний раз взглянул на черную дыру. Она была маленькой, тихой и бесконечно голодной. Совсем как будущее, которое их ждало.

— Погнали, — сказал он, и на этот раз в его голосе была сталь, которой позавидовал бы сам Эггман.

— Время... оно больше не ждет. Оно охотится на нас.

Блок V: Точка невозвратаНебо над Южным Островом больше не принадлежало природе. Оно напоминало гигантский, битый жидкокристаллический экран, где сквозь рваные полосы ядовито-пурпурного заката проглядывала бесконечная, холодная тьма машинного кода. Звук «битого пикселя» затих, оставив после себя звенящую, стерильную пустоту, в которой даже шум прибоя казался записанным на заезженную пленку.

Соник стоял перед крошечной черной дырой, застывшей в воздухе. Его предплечье, всё еще хранившее тепло стальных тисков Эггмана, пульсировало тупой, системной болью. Он чувствовал, как эта «монета» небытия тянет к себе не его плоть, а саму его суть, словно он был лишним символом в идеально выверенной строке.

Тишину разорвал новый звук. Это не был скрежет или взрыв. Это был тяжелый, низкочастотный гул работающих сервоприводов, доносившийся прямо из зенита.

Облака — или то, что от них осталось — разошлись в стороны, обнажая колоссальную конструкцию. Из пурпурного марева медленно, с грацией гильотины, опускался монолит. Огромный прямоугольный монитор, лишенный рамок, казался куском обсидиана, вырезанным из самого сердца ночи. Его поверхность была настолько гладкой, что в ней не отражалось ничего, кроме черной дыры на поляне.

Когда экран замер в нескольких метрах над землей, по его поверхности пробежала волна статического шума, и из темноты проступило лицо.

Доктор Айво Роботник.

Но это не был тот безумный ученый, чьи карикатурные вопли Соник привык слышать из кабин нелепых мехов. На экране застыл человек, чье величие пугало своей холодностью. Эггман был одет в строгий китель с неестественно высоким воротником, который скрывал шею, делая его похожим на верховного жреца технологического культа. Его глаза, скрытые за идеально круглыми, непроницаемыми линзами очков, не выражали ни гнева, ни триумфа. Только бесконечную, ледяную серьезность.

За его спиной, уходя в бесконечную перспективу, мерцали миллионы светодиодов. Серверные стойки, высотой с небоскребы, гудели, перерабатывая реальность в данные. Там, в его логове, не было воздуха — только жидкий азот и чистая логика.

— Соник, — голос Доктора прозвучал не из динамиков, а словно из самой почвы, вибрируя в костях каждого присутствующего. В нем не было ни тени привычного смеха.

— Посмотри на то, что ты сделал.

Соник сжал кулаки, чувствуя, как синие искры снова пробегают по его иглам.

— Что я сделал? Это ты прислал сюда своих дымных уродов, Эггман! Ты пробил дыру в моем доме!

— Твой дом — это иллюзия, которую я пытаюсь спасти от тебя, — Эггман слегка наклонил голову, и свет серверных стоек отразился в его очках, превращая их в два пустых белых диска.

— Ты думаешь, это я ломаю мир? Ты думаешь, мои машины — причина этих глитчей? Нет, Соник. Причина — ты.

Доктор выдержал паузу, и в этой тишине Соник услышал, как черная дыра на поляне издала тихий, всасывающий всхлип.

— Твой бег, — продолжил Эггман, и его голос стал почти сочувственным, — это не просто скорость. Это аномалия. Каждый раз, когда ты преодолеваешь звуковой барьер, ты создаешь квантовое трение. Ты — раскаленная игла, которая несется по тонкой кинопленке нашей реальности. Ты сжигаешь её, Соник. Твоя энергия Хаоса слишком тяжела для этого хрупкого кадра. Южный Остров гниет, потому что он не может обработать тепло твоего движения.

Соник почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Он вспомнил классическое отражение в водопаде. Вспомнил, как трава превращалась в полигоны под его ногами. Неужели... неужели всё это время он был не защитником, а медленным ядом?

— Ты лжешь, — выдохнул он, но голос прозвучал неуверенно.

— Ты просто хочешь, чтобы я остановился. Чтобы ты мог закатать всё в бетон и сталь.

— Я хочу, чтобы мир продолжал существовать, — отрезал Эггман.

— Но система перегружена. Эта черная точка на твоей поляне — это «битый сектор». И он будет расти. Скоро алгоритм самоочистки распознает весь Южный Остров как поврежденные данные. И тогда...

Экран мигнул, показывая на секунду карту острова, покрытую красной сеткой.

— ...программа очистки просто сотрет этот сектор. Вместе с твоими друзьями. Вместе с твоими воспоминаниями. Вместе с самой землей.

Эггман выпрямился, и его фигура на мониторе стала казаться еще массивнее.

— У тебя есть один выход, Соник. Ультиматум прост. Ты сдаешься добровольно. Ты входишь в стабилизационную камеру в моем Генезис-центре. Я изолирую твою энергию, превращу твой бег в упорядоченный поток данных, который будет питать мир, не разрушая его. Ты станешь батареей, Соник. Вечным двигателем в золотой клетке.

— А если я откажусь? — Соник посмотрел на Тейлза. Лисенок судорожно сжимал свой сломанный сканер, и в его глазах Соник увидел то, чего боялся больше всего — понимание того, что Эггман, возможно, прав.

— Если ты откажешься, — голос Эггмана стал тихим, как шелест падающего пепла, — я запущу протокол «Форматирование» прямо сейчас. Я не позволю тебе сжечь всю планету ради твоей иллюзии свободы. Южный Остров исчезнет через десять минут. Выбирай, герой. Что тебе дороже: твои ноги или их жизни?

Монитор начал медленно подниматься обратно в пурпурную мглу, оставляя Соника в тени наступающего конца. Черная дыра на поляне пульсировала, становясь на миллиметр шире.

Соник посмотрел на Эми. Она держала в руках свою черную карту, и её губы дрожали. Он посмотрел на свои кроссовки — они были потертыми, настоящими, покрытыми пылью мира, который он, возможно, убивал каждым своим шагом.

Запах озона стал невыносимым. Это был запах выбора, у которого не было правильного ответа.

— Тейлз... — прошептал Соник, не оборачиваясь.

— Скажи мне, что он врет. Пожалуйста.

Но Тейлз молчал. И это молчание было громче любого взрыва.

Тишина, воцарившаяся после того, как колоссальный монитор Эггмана растворился в пурпурном мареве, была тяжелой, как могильная плита. Она давила на барабанные перепонки, вытесняя из мира последние крохи привычных звуков. Соник стоял неподвижно, его фигура казалась застывшим изваянием на фоне умирающего заката. Ветер, который всегда был его верным спутником, теперь ощущался иначе — он не ласкал, а словно пытался содрать с него кожу, напоминая о том самом «трении», о котором говорил Доктор.

Соник медленно поднял руки к лицу. Его белые перчатки, символ чистоты и бесконечных побед, теперь выглядели как чужеродные объекты. Пальцы начали мелко, едва заметно дрожать. Но это не была дрожь от страха или усталости. Это была вибрация.

Прямо на его глазах сквозь ткань перчаток начали пробиваться тонкие, рваные нити синего света. Они не сияли ровным золотом Супер-формы, они дергались, как неисправная проводка, выбрасывая крошечные искры, которые гасли, не долетая до земли. Его ладони на мгновение стали полупрозрачными, обнажая под кожей не кости и мышцы, а пульсирующие пучки векторов и каскады цифр.

«Я — вирус», — эта мысль ударила его в самый центр сознания, болезненная и острая, как осколок стекла.

Он вспомнил каждый свой рывок, каждую мертвую петлю, каждый раз, когда он с хохотом пробивал звуковой барьер. Раньше это было триумфом. Теперь это казалось актом вандализма. Каждое его «ускорение» было ударом хлыста по лицу реальности. Он видел черную «монету» на поляне — маленькую, голодную рану, которую он сам нанес этому миру. Эггман не лгал. Логика Доктора была безупречной, как и его серверные стойки: если объект разрушает систему, объект должен быть изолирован.

Чувство вины, густое и липкое, как машинное масло, начало затапливать его изнутри. Он посмотрел на Эми — она всё еще сжимала свою почерневшую карту, и в её глазах, полных слез, отражалось его собственное мерцающее, нестабильное лицо. Он посмотрел на Грин Хилл, который теперь казался ему не домом, а хрупким чертежом, который он нечаянно залил кислотой своего присутствия.

В этот момент он почувствовал тепло.

Тяжелая, мозолистая от гаечных ключей и работы с металлом рука Тейлза легла ему на плечо. Это прикосновение было самым реальным, что Соник чувствовал за весь этот бесконечный день. Оно заземляло его, не давая окончательно рассыпаться на пиксели.

— Не слушай его, Соник, — голос Тейлза был тихим, но в нем звенела сталь, которую лисенок ковал в себе годами, следуя за своим кумиром.

— Он всегда берет правду и выворачивает её так, чтобы она служила его целям. Да, мир меняется. Да, твоя скорость... она другая. Но ты не вирус. Ты — сердце этого мира. А сердце не может быть ошибкой.

Соник обернулся. Тейлз смотрел на него снизу вверх, и в его взгляде не было страха. Только бесконечная преданность и та самая гениальная искра, которая всегда находила выход из тупика.

— Мы найдем другой путь, Соник, — повторил Тейлз, сжимая его плечо сильнее.

— Я изучу этот «глитч». Я построю стабилизатор, который позволит тебе бежать так быстро, как ты захочешь, не задевая ни единого атома этой реальности. Просто дай мне время. Останься. Мы справимся вместе.

Соник посмотрел на руку друга. В месте контакта его мерцающего плеча и ладони Тейлза воздух начал дымиться. Крошечные синие разряды жалили кожу лисенка, заставляя его морщиться от боли, но Тейлз не отпускал. Он был готов сгореть вместе с ним, лишь бы Соник не чувствовал себя одиноким в своей агонии.

И именно это стало последней каплей.

Соник понял: если он останется, он уничтожит их. Не Эггман, не G.U.N., а он сам. Его любовь к ним была тем самым трением, которое выжигало их жизни. Он был солнцем, которое подошло слишком близко к своей планете.

— Прости, Тейлз, — прошептал Соник. Его голос теперь звучал с легким металлическим эхом, словно он говорил через неисправный микрофон.

— Но время... время действительно не ждет.

Он не стал объяснять. Он не мог позволить себе еще одну секунду слабости. Соник резко сбросил руку друга и сделал шаг назад. Его глаза на мгновение вспыхнули ослепительным синим светом, полностью поглотив зрачки.

— Соник, нет! — вскрикнула Эми, делая шаг к нему.

Но он уже принял решение. Если он — ошибка в коде, то он найдет способ переписать саму программу. Он не сдастся Эггману, не станет батарейкой в его стерильном аду. Он найдет край этого мира и заглянет за него. Он узнает правду сам, даже если для этого ему придется разогнаться до частоты, на которой реальность просто перестанет существовать.

Он развернулся.

Первый шаг выжег в траве черную полосу. Второй — превратил воздух в ревущий вакуум. Соник сорвался с места, направляясь прочь от мастерской, прочь от друзей, в сторону бескрайнего океана, который теперь казался единственным пространством, способным выдержать его жар.

Это не был героический бег. Это был побег из собственной клетки.

Камера реальности начала стремительно подниматься вверх, словно испуганная птица, улетающая от эпицентра взрыва. Грин Хилл начал уменьшаться, превращаясь в яркое пятно среди лазури. Мы видели, как синяя искра несется по побережью, оставляя за собой шлейф из дыма и искаженного пространства.

Выше. Еще выше.

Облака расступились, и теперь весь Южный Остров был виден как на ладони. И в этот момент иллюзия окончательно рухнула. С этой высоты, сквозь фильтр «глитча», стало ясно, что остров — это не кусок земли в океане. Его очертания были слишком правильными, его реки изгибались под углами в сорок пять градусов, а горы напоминали радиаторы охлаждения.

Весь Южный Остров сверху выглядел как гигантская, древняя материнская плата, впаянная в текстуру океана. Леса были массивами транзисторов, петли — конденсаторами, а мастерская Тейлза — крошечным чипом, который пытался осознать свою роль в глобальной схеме.

И по этой плате, по её золотистым дорожкам, неслась одна-единственная маленькая синяя искра. Она была слишком яркой, слишком быстрой для этих старых цепей. Она перегружала систему, заставляя сектора под собой вспыхивать красным и гаснуть навсегда.

На экране в углу обзора вспыхнули цифры, отсчитывающие системное время.

09:00:00 AM.

Это было начало. Начало Конца.

Синяя искра достигла края острова и, не сбавляя скорости, прыгнула в океан. В момент соприкосновения с водой вместо брызг в небо ударил столб статического шума.

Мир вокруг камеры начал дрожать. Изображение пошло горизонтальными полосами, цвета инвертировались, превращая лазурь в ядовитую зелень, а зелень — в кровавый пурпур. Звук океана сменился оглушительным, ровным гулом «белого шума», который заполнял всё пространство, не оставляя места для мыслей.

Экран начал стремительно гаснуть, покрываясь «снегом» неисправного телевизора.

Последнее, что мы увидели перед тем, как тьма окончательно поглотила всё — это одинокий синий блик где-то далеко на горизонте, там, где небо и вода сливались в одну бесконечную ошибку доступа.

Белый шум стал невыносимым, а затем...

Резкий обрыв.

Черный экран.

[СИСТЕМА ПЕРЕЗАГРУЖАЕТСЯ...] [ОБНАРУЖЕН НОВЫЙ ПОЛЬЗОВАТЕЛЬ: EGG_ARCHITECT] [ЗАПУСК ЭПИЗОДА 2: ЖЕЛЕЗНАЯ УТОПИЯ]

[СТАТУС : ОЖИДАНИЕ КОМАНДЫ]