Проверено на грамотность 
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Оглядываясь назад, она могла теперь ясно видеть свою ошибку.
Ошибку, глупость и небрежность, которые вместе неоспоримо складывались в вину — теперь, когда в подобном анализе уже не было ровным счётом никакого проку, всё стало таким простым и до обидного очевидным. Точно как в люто, подсердечно ненавидимых ею прорицаниях, где если ты понял, наконец-то, смысл пророчества, то это всегда означает лишь, что уже слишком поздно, и ты ничего не сумеешь изменить или исправить; и это буквально сводило с ума. Гермиона ненавидела ретроспективный анализ, прорицания и концепцию предопределённости.
В чашку рухнула со всплеском тяжёлая капля и Гермиона проводила её бездумным взглядом, не сразу поняв, откуда та взялась. Ах да, её собственная слеза, неэстетично скатившаяся с кончика носа. Вплоть до этой секунды Гермиона и не догадывалась, что плачет. Слёзы не имели смысла, поскольку были бесполезными. Она сама была бесполезной, по крайней мере — в самопорученной миссии по исправлению Ситуации. Да, вот как она теперь называла это про себя, не «кровавый террор», или «геноцид», или «катастрофа», или «преступление». Даже не «фатальный поворот истории». «Ситуация». Удивительно, что с таким-то подходом она не совершила чего-то столь же вопиющего раньше.
Гермиона поднесла к губам курящуюся паром чашку, полную чая с молоком и сахаром, хранящую на дне ядовитую жемчужину слезы. Вкус чая напоминал ржавчину и грязные опилки, и вместо столь желанного тепла он скользнул в желудок комком тошноты. Гермиона сомкнула веки и выпила его до дна, залпом.
Вокруг неё тихо жужжали разговоры, людские голоса сливались в странную хаотичную мелодию со звяканьем посуды и приборов, хлопками двери и гулом улицы, сочащимся через окно. В какой-то момент она словно бы собрала все отдельные партии воедино — очевидным образом это был джаз — но в следующую секунду они вновь рассыпались беспорядком нот. Ошибка, небрежность, глупость. И вина.
Ошибка заключалась в утрате бдительности.
Она привыкла делиться с Томом кусочками знания о будущем — обронённые там и сям случайные фрагменты, разрозненные детали и забавные мелочи, иногда чуть менее забавные, иногда и не мелочи (известие о грядущей высадке маглов на Луну произвело на Тома разрушительный эффект; ещё пару суток после того он был физически неспособен обсуждать что-либо другое), но тогда — лишь крупными мазками, чтобы обозначить перспективу. Без подробностей, которыми она и не владела. В конце концов, это составляло лишь часть обширного и всё растущего багажа знаний, который они разделяли на двоих, и этот багаж, говоря откровенно, давно и прочно включал в себя такие области знаний, которые прежняя (будущая?) Гермиона, образца 1997 года, не захотела бы разделить вообще ни с кем, попади они к ней в руки. Гермиона нынешняя, версии 1949 года, по-прежнему этого не хотела, однако твердо придерживалась позиции, что Том обязан разделять их с ней. Она действительно должна была обеспечить себя уверенностью, что в точности знает весь его прикуп в любой ещё пока не разыгранной партии. Кто-то назвал бы это одержимостью контролем; Том бы назвал это разумной предосторожностью; она называла это вынужденной мерой и необходимостью. В конечном итоге термин был неважен.
Некоторые вещи, находящиеся в их непроизвольно сложившемся совместном интеллектуальном владении, были спорными с точки зрения закона или морали. Или закона и морали. Все другие были помечены в её сознании мысленными ярлыками «Плохо», «Очень плохо», «Просто ужасно» и «Ни в коем случае». Тем не менее, нельзя было исключить вероятность того, что где-то и когда-то, при каких-то экстраординарных обстоятельствах, наступит момент быстро и без лишних колебаний пустить что-либо (всё) из этого в ход. Последний довод королей, оружие гарантированного уничтожения, ultima ratio.
И вот на таком-то фоне знания о художественной литературе откровенно терялись. Их опасный потенциал не бросался в глаза, и Гермиона позволила утрате бдительности привести себя к небрежности.
Небрежность состояла в недопустимом анахронизме.
Она помнила историю литературного кружка «инклингов»(1) — в общих чертах — и в памяти отложилось также, что неизвестный покуда широкой публике лингвист, оксфордский профессор Джон Рональд Руэл Толкин, написал свой magnum opus где-то в середине — конце сороковых. Чего она, однако, не помнила — а следовало бы — так это того, что между написанием и публикацией имел место некий временнóй зазор, обусловленный, по всей видимости, дефицитом бумаги и прочими неурядицами послевоенного времени. Англия, в конце концов, всё ещё жила по карточкам — естественно, что повсеместное нормирование как-то да затронуло книгоиздательскую индустрию. Таким образом, в 1949 году не было практически никаких шансов, что некий Том Марволо Риддл ознакомится с сочинениями вышеназванного профессора. Бога ради, в любой известной ей версии истории его в этот момент даже не было в Англии.
И как же удобно для него сложилось, что под боком имелась теперь одна излишне болтливая Гермиона, которой всегда в радость поделиться содержанием интересной книги.
Помнится, разговор у них каким-то образом зашёл об архетипах, и Том иронически высказался в том ключе, что со времён Гомера в литературе не осталось принципиально новых сюжетов, а Гермионе захотелось продемонстрировать, что рождение архетипа может происходить непосредственно у них на глазах, и, в запальчивости упомянув «Властелина колец» и столкнувшись с зияющей бездной отсутствия контекста, она только наскоро прикинула временные рамки, сочтя их приемлемыми. И вот так это и произошло. Знание, которого ещё не существовало, просочилось прямиком к тому, кто не должен был им обладать.
Следом за небрежностью на огонёк заглянула глупость, и глупостью было отсутствие самоцензуры. Что с того, что она ненавидела, не принимала сам концепт — цензура была отвратительна, аморальна, но разве это означало, что нельзя иногда остановиться и подумать — а кому и что ты сейчас говоришь? Разве так трудно было заранее догадаться, какая именно часть истории больше всего понравится благодарному слушателю, и какая именно деталь в особенности завладеет его вниманием? Нет, нет, совсем не трудно, это всё были очевидные вещи, так почему она не притормозила даже тогда? Но она не притормозила. И достойной наградой за глупость было услышать глубокий завораживающий голос, в задумчивости проговаривающий:
— ...чтобы всех отыскать, воедино созвать...
— Том, — что-то в его интонации, какая-то опасная вибрирующая нота, сразу же не понравилось ей, и она попыталась вмешаться — сама не понимая пока, во что и зачем.
— ...и единою чёрною волей сковать... — та самая нота только усилилась, обертоны в его голосе, казалось, размножаются на глазах и играют в салочки у неё за спиной.
— Том! — он запрокинул голову назад — она сидела на диване, поджав ноги, а он расположился на полу перед ней, в окружении полудюжины раскрытых книг и пары дюжин закрытых, громоздившихся стопками, — и улыбнулся с выражением нежного поддразнивания на лице.
— Мысль интересная, но явно требует доработки, — книги были моментально отброшены и забыты; перебравшись с пола на диван — ей пришлось спешно потесниться, спасая кружку с чаем и свои лодыжки, — и поигрывая палочкой, он уставился в потолок.
— Вот, например. Что если наши артефакты снова растворятся вместе со всей одеждой, но на этот раз внезапно, и мы не будем готовы... — такой эпизод действительно имел место, но ожидать его повторения, да ещё и внезапного, всё же мог только параноик. Впрочем — это же Том. Она подавила вздох.
— ...или очередная древняя и забытая магия случайно разрушит их...
— Господи, Том, — потому что да, в их случае слова «древняя», «забытая» — и «опасная», которое Том любезно пропустил — определённо могут и даже должны стоять в одном предложении со словом «очередная». Этот факт нельзя было отрицать, хотя Гермиона не понимала до конца, чувствует ли от этой мысли гордость и радость или стыд и сожаление; возможно, всего понемногу.
— ...и, кстати, то любопытное проклятие на твоей бисерной сумочке, можно слегка изменить вектор... — Том развернулся к ней всем телом, подогнув к груди обхваченное руками колено. Голос его, приобретший было привычную чопорную сухость, постепенно снова напитывался эмоциями, и она уже могла различить их, эти крошечные огоньки, вспыхнувшие в черноте его зрачков — искры, из которых разгорались костры одержимости; и первые дымы уже долетали до неё. Прежде чем она осознала, что происходит, все части катастрофы сложились воедино.
— ...и скомбинировать протеевы чары с элементами Фиделиуса, но в качестве носителя вместо кольца использовать что-то более неотъемлемое, например, хм-м-м... — она буквально могла видеть, как мысль формируется в его мозгу, обретая вес, и плотность, и такие ужасающе знакомые контуры.
— Это я во всём виновата, — констатировала она вслух, но он, разумеется, не услышал. — Только я. Зачем я вообще рассказала тебе о Толкине... — и вот тут до неё по-настоящему дошло. Во вспышке какого-то истерического озарения перед её внутренним взором всплыл фронтиспис, украшенный по низу эльфийской вязью и по верху — гномьими рунами, но что за год там стоял? Сорок пятый или всё же — вот гадство, так и есть — пятьдесят четвёртый!(2) Если идея пробралась к нему в голову именно таким путём, то этого никак не могло происходить сейчас. Это должно было случиться через целых пять лет, а может и больше, а может — и намного больше, и она только что своими руками...
— ...например, как татуировка... — о, нет-нет-нет, а вот и оно...
— ...точно, это подходит, и... — ...приблизила Конец Света.
«О, Гермиона, — шепнул внутренний голос со вкрадчивой, совсем Риддловской насмешкой, — тебе есть, чем гордиться. Кто знает, додумался бы вообще Том — этот новый, менее злой на весь мир и более вменяемый Том, — до идеи Тёмной Метки без тебя?»
Она не знала. В ужасе она попыталась придумать какой-то план по минимизации ущерба. И действовать нужно было быстро.
— Я сдаюсь!
— Хм? — казалось, поезд его мыслей, мчавшийся вперёд на всё возрастающей скорости, резко остановился. С нечитаемым прищуром он глядел на неё, ожидая продолжения. Она сглотнула:
— Да. Я помогу тебе. Я уже видела эту штуку и знаю, что ты пытаешься сейчас изобрести.
Он будет больше привязан к идее, если выдумает всё сам, но если дать ему что-то готовое, идея и её результат утратят львиную долю своей привлекательности. С болью в сердце — ведь она любила эту часть в нём, любила учёного и изобретателя, любила этот гибкий находчивый ум — она занесла руку, чтобы разрушить радость открытия и запятнать восторг созидания. Так было нужно. Ему не должно было быть интересно и весело, нет, только не с этим; нельзя было позволить ему увлечься.
— Сократим решение. Но учти — дизайн полностью мой.
Она надеялась, что он клюнет на это. Том любил знания из будущего, а она предлагала очевидную сделку, и цена смотрелась приемлемо. «Дай мне ещё кусочек могущества, а я дам тебе возможность стоять у горна и раздувать мехи для моей собственной версии Кольца Всевластия». И она собиралась перепортить все заготовки в этой кузнице.
— Кто вообще говорит о дизайне?! — он выглядел оскорблённым до глубины души, — Это не просто дизайн! Для магии зачастую важна форма, но ты же в курсе, правда?
«О, больше, чем ты можешь себе представить». Она выдохнула и ринулась в атаку:
— Вот именно, форма важна, да, поэтому — никаких змей, черепов и их комбинаций, ты меня понял? — она нахмурилась как могла грозно, скрещивая руки на груди и пытаясь всем видом показать — эта позиция не сдаётся, нет и нет!
— Эй, но черепа и змеи — это же стильно! — Том явственно развеселился.
— Это жутко. И зловеще, — отбила она, действительно имея в виду каждое слово. Стильно? Половина магической Британии рыдала от страха, потому что это было стильно?
Теперь уже и он скрестил руки на груди, выражение его лица приобрело оттенок упрямства:
— Звучит как синонимы к «стильно».
— Нет, просто — нет и всё, — Гермиона не могла позволить себе уступить, только не в этом конкретном споре. — Она должна быть более... безобидной. И более милой.
«Хотя бы на вид». Вряд ли такая вещь может стать истинно безобидной по сути. Гермиона открыто изучала реакцию Тома в поисках подсказок для дальнейших действий.
— Милой, — повторил он безо всякого выражения в голосе и на лице, источая каждой пóрой кожи презрение к самой концепции милого. Она поспешила закрепить успех:
— Да, как, например... звезда. Или цветок.
Том одарил её взглядом, словесным эквивалентом которому могло бы стать лишь знаменитое «это Нас не забавляет» королевы Виктории(3).
— Никаких цветов, — его гнев, рассеянный в воздухе, можно было практически ощутить на вкус.
— Даже ликориса? — с цветами, конечно, уже вышел перебор; она лихорадочно пыталась припомнить хоть какие-нибудь мужественные цветы, которые он не принял бы за насмешку. Увы, кроме паучьей лилии на ум приходили только мак и сильфий — не совсем то, что нужно, мягко говоря.
— Цитируя тебя — просто нет, — отрезал Том, и она видела, что он уже начинает по-настоящему злиться; это было правильно, хотя и очень опасно. Если разыграть эту часть партии без ошибок, то можно саботировать всю идею, компрометировать и опошлить её на корню.
Она поднажала:
— Или радуга, — по его лицу прошла короткая, но явственная судорога омерзения, — или кролик...
— Кролик? — что это за странный взгляд?
В растерянности она забормотала:
— Кролик не кажется зловещим. Все любят кроликов. И они милые.
Она ожидала насмешек, отрицания, насмешливого отрицания или вспышки ярости. Но Том молчал. Некие загадочные эмоции одна за другой промелькнули на его лице, так быстро, что ей не удалось опознать ни одну. Их калейдоскоп остановился в конце концов на чём-то, что у другого человека сошло бы за благоговейное восхищение. Откровение. Радость. Молчание затягивалось и ей стало не по себе, хотя она не смогла бы объяснить — почему. Он всё смотрел и смотрел на неё — и улыбался.
— Том?..
Его улыбка расползалась всё шире, превращаясь в усмешку, превращаясь в ухмылку, превращаясь в гримасу поистине сатанинского веселья. Казалось, он наслаждается какой-то гигантской шуткой, которую по секрету шепнуло ему само Мироздание. Он окинул её нежным и собственническим взором, словно сжал мимоходом рукой, и по непонятной причине у неё возникло странное впечатление, будто он гордится ею.
— Знаешь, что, Гермиона? — его глаза сияли. — Я думаю — кролик подходит.
И, конечно же, она не знала.
Откуда бы ей было знать? Том не слишком-то откровенничал с ней о своём детстве, а несколько коротких случайных оговорок, услышанных когда-то от Гарри, никак не помогали сложить целостную картину. Он — не Тёмный Лорд из будущего, а именно он, этот Том, её Том — бывал временами бездумно жесток, и почти всегда был обдуманно мстителен. Но ей и в голову не приходило доискиваться — а как давно он таков, как он есть, ведь она помнила, что в будущем он станет — может стать — чем-то многократно худшим, абсолютным монстром, и все её мысли, все усилия и чаяния были направлены к предотвращению этой пагубной метаморфозы. Она смотрела вперёд, а не назад.
И не то чтобы она верила в «природную добродетель», но ей и впрямь казалось, что маленькие дети в целом добры, или хотя бы менее злы, чем подростки и взрослые — абсурдное убеждение, как она теперь осознала, особенно учитывая её собственный опыт в младших классах магловской школы, и тем более нелепое с учётом совокупного человеческого опыта — помимо Руссо(4) и Корчака(5) она ведь читала и Голдинга, и Бэнкса. Но ни «Повелитель мух»(6), ни «Осиная фабрика»(7) не подготовили её в должной степени.
Когда она узнала — о, когда она позже увидела сделанный им набросок и заполучила в своё распоряжение весь контекст и причину, по которой он вообще согласился на такую глупость, на что-то настолько смехотворное как кролик, — ей сразу надо было заподозрить неладное: кролик! да она и заподозрила, но что толку, — она была уничтожена.
Это ведь буквально была та самая вещь, которую просто невозможно сделать ещё хоть немного хуже — шёпот: «морсмордре», зелёное призрачное сияние, череп и змея в небе, череп и змея на коже, уродующий лица страх, смерть и боль, и невосполнимые потери, Тёмная Метка — но она смогла, смогла, она действительно умудрилась, чёрт побери, испортить худшую вещь в мире!
При взгляде на череп с выползающей изо рта змеёй у неё по коже бежали мурашки, волоски на задней стороне шеи вставали дыбом и под ложечкой набухал какой-то противный ком. Но при виде рисунка с кроликом она ощущала, как что-то ужасное, холодное и очень-очень мёртвое игриво дотрагивается до неё где-то глубоко внутри, глубже любых пределов плоти, и нет ни спасения, ни защиты от этого прикосновения.
Том её похвалил.
Искренне, насколько она могла судить. Теперь она согласилась бы на череп, на змею, на любой кровавый ад — но кролик нравился ему больше. Он так и сказал.
Хлопнула дверь, разноголосый смех брызнул и рассыпался осколками, словно разбившаяся чашка, на мгновение воскресив в памяти полустёршееся воспоминание — тёмный кинозал и Стивен Хокинг(8) на экране, в своей коляске, искалеченный и пленённый снаружи, безгранично свободный внутри, произносящий заимствованным у компьютера голосом суровые и безжалостные слова: «возрастание беспорядка, или, по-иному, энтропия, — вот что отличает прошлое от будущего». Чашка на экране падала и падала, разлетаясь вдребезги — а затем магия обратной перемотки заставляла её вернуться к целостности, взлететь и занять своё место на столе(9).
И с этим тревожащим образом на изнанке век Гермиона очнулась. Чай остыл, молоко степлилось, лимон схватился на разрезе едва различимой твёрдой корочкой, на сахарницу по-хозяйски уселась чёрная толстая муха. Слёзы высохли, оставив на лице неприятную стягивающую плёнку. Воспоминания отхлынули, и реальность оказалась простой, такой простой.
В ней существовал единственный путь — не единственный правильный, а вообще единственный, не предполагающий альтернатив. Этот путь лежал перед ней во всей своей холодящей душу ясности. Но Гермиона всё-таки не зря носила в прошлом тот красно-золотой галстук. Страшно или нет, она знала, что должна делать.
Однажды — события так спрессовали бег времени, что казалось — это было столетия назад, — Том аппарировал через Пролив(10) и половину континента, используя почтовую открытку в качестве фокуса и свой каприз увидеться с ней в качестве мотивации. У Гермионы не имелось даже открытки, лишь образ из памяти, зато расстояние было куда как меньше, да и с мотивацией всё обстояло отлично. Она оставила на аккуратно сложенной салфетке оплату за полдник и щедрые чаевые — некрасиво было так долго занимать столик, но она оценила, что никто её не потревожил — пригладила волосы, растёрла ладонями горящее от слез лицо и вышла на улицу, в клубящийся туман, в сумерки и моросящий дождь, в угрюмый поток людей и машин. Два переулка спустя она обнаружила укромное место позади пожарной лестницы, вполне подходящее для её целей.
Рывок был сильнее, чем обычно. Тело Гермионы будто проминалось сквозь сито, одновременно закручиваясь и стекая в воронку. Она сжалась до размера атома и взорвалась, как родившаяся вселенная. Вокруг неё что-то словно бы лопнуло, треснуло и посыпалось — она догадалась, что это были какие-то защитные чары, а ещё она определённо продавила чей-то антиаппарационный барьер — что ж, какая жалость для того, кому придётся потом разбираться с получившимся беспорядком. Вокруг неё лежали руины зимнего сада: разбитый вазон, перевёрнутая шпалера, смятые и безнадёжно испорченные розовые кусты; ветер задувал сквозь разбитый стеклянный потолок, с которого часто-часто капало. Где-то в стороне что-то продолжало гореть со свистом и хлопками, точно шутиха. Гермиона едва ли потратила полсекунды на разглядывание всего этого. Она крутанулась и прямо за своей спиной нашла то, что искала.
Её основными преимуществами сейчас должны были послужить внезапность и скорость, а потому заклинание уже искрило на кончике языка и, едва вихрь аппарации выплюнул её в эпицентр причинённых разрушений, она уже целилась палочкой прямо в удивлённо распахнутые глаза, игнорируя всё остальное — подпрыгнувшие кудри, чужую руку, быстро — но недостаточно быстро — выхватившую палочку, приоткрывшийся рот, который так ничего и не успел сказать.
— Авада Кедавра!
И тело Беллатрис Лестрейндж бездыханным комком осело ей под ноги, словно большая чёрная птица, застреленная в упор.
Это было не ради мести за ещё не случившееся прошлое. Не во имя лучшего будущего. И не для общего блага.
Гермиона просто хотела обеспечить себе отсутствие конкуренции.
Педантично проверив у трупа отсутствие пульса и реакции зрачков на свет, она аппарировала прочь.
1) Неофициальный литературный кружок, существовавший в Оксфордском университете в период 1931—1949 годов; именно на его собраниях были впервые зачитаны своими авторами ещё неоконченные рукописи романов «Властелин колец», «За пределы безмолвной планеты», «Канун Дня Всех Святых» и др. Название происходит от игры слов «inkling» — «намёк, догадка, подозрение» и «ink» — «чернила».
2) «Властелин колец» был полностью закончен автором к 1949 году, но первый том, «Братство кольца», увидел свет только в июле 1954-го («Две крепости» впервые изданы в ноябре 1954-го, а «Возвращение короля» — осенью 1955-го).
3) «We are not amused». Считается, что этот пассаж Виктория выдала в ответ на не вполне подобающую историю, рассказанную неким придворным на приёме (по крайней мере, так утверждает Кэролайн Холланд в своих «Записках незамужней дамы»). Фраза много где обыгрывалась — например, в серии «Клык и коготь» («Tooth and Claw», 22.04.2006) второго сезона сериала «Доктор Кто».
4) Жан Жак Руссо (1712-1778) — франко-швейцарский писатель и философ, чьи труды совершили переворот в педагогике. Автор концепции «благородного дикаря», он считал нравственность и доброту врождёнными качествами, которым вредят цивилизация и социум в их текущем виде, а потому проповедовал «возврат к природе».
5) Януш Корчак (Эрш Хе́нрик Го́льдшмидт, 1878-1942) — польский педагог и писатель, выдающийся гуманист, посвятивший всю свою жизнь и творчество детям, автор популярной во всём мире повести «Король Матиуш Первый» («Król Maciuś Pierwsz», 1923).
6) «Lord of the Flies», 1954. Роман Уильяма Голдинга, по сюжету которого дети, поневоле оказавшиеся в изоляции на необитаемом острове, вскоре морально деградируют и скатываются в первобытную жестокость.
7) «The Wasp Factory», 1984. Роман Иэна Бэнкса, повествующий о жизни ненормального подростка, садиста и живодёра, вся семья которого отличается странностями, старший брат психически болен, а сам герой ещё в детстве совершил три убийства.
8) Британский физик-теоретик, космолог, астрофизик и писатель. Из-за бокового амиотрофического склероза страдал от постепенно прогрессирующего паралича, а впоследствии и от утраты речи. Продолжал активно работать, несмотря на недуг, преследовавший его большую часть жизни.
9) Гермиона вспоминает кадры из документального фильма «Краткая история времени» («A Brief History of Time», 1991).
10) Имеется в виду Ла-Манш, пролив между побережьем Франции и островом Великобритания.
 |
|
|
Отличная версия создания Метки
жду наконкц главу в основном произведении успехов в творчестве |
|
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Популярное
VKontakte
WhatsApp
Telegram
Отключить рекламу