И забилось застывшее сердце (гет)

«Моя дорогая...»

Нет, не годится! Никакая она мне не дорогая!

«Моя уважаемая...»

А за что ее уважать? За то, что вчера дала мне леща?

«Моя непокорная...»

Если напишу так, то поймет неправильно.

«Моя...»

А с какой стати она — моя?

Моя...

Я ли виноват, что она заманила меня в свои сети?

Покусывая кончик пера, я улегся на лавку. Дурманящий аромат растопленного воска в подсвечнике всегда действовал на меня как снотворное. Но сейчас мне не хотелось спать. Ведь я впервые за свои две с половиной сотни лет, наконец, вспомнил, как и почему оказался здесь, в винном погребе, обреченный на изоляцию от солнечного света до конца своих дней.

И хотя прежде, будучи простым человеком, я обожал вино до одури, ставши бессмертным и запертым внутри помещения, кишащего всеми сортами моего любимого напитка, я возненавидел его пуще жизни. Дни, месяцы, годы, века напролет я только и делаю, что вдыхаю этот запах. Этот — и еще один.

А все из-за нее...

Из-за моей...

Да-да, Бледная Леди, это я о тебе.

Это ведь ты сделала меня своим цепным псом, который должен сторожить все эти проклятые бочки с вином и нападать на тех, кто осмелится проникнуть в погреб. Зуб даю, тебе совершенно не нужны были мои чувства. А ведь когда мы только встретились — что, кстати, тоже произошло здесь, — ты показалась мне совершенством. Даже несмотря на свой весьма и весьма преклонный возраст. Ума не приложу, как тебе удалось охмурить меня, шестнадцатилетнего юнца, который еще в детстве зарекся, что ни за что на свете не спутается с «бабой старше него»! И правда, как, Бледная Леди, как?

Я был прекрасным вором, способным облупить любую жертву, и не менее прекрасным лучником, поражающим серебряной стрелой любую нечисть...

А вот тебя — не смог.

И теперь жестоко расплачиваюсь за это, бессмысленно лежа на лавке в ожидании новой порции ни о чем не подозревающих взломщиков. Эх!.. Были воры в наше время — не то, что нынешнее племя... Никакой хватки, никакого хитроумия! Даже Серый Лис — и тот был как-то убедительней. А ведь я уже и его пережил.

Я страшно одичал. Животные инстинкты вроде жажды адреналина, крови и зрелищ просыпались во мне только во время прихода незваных гостей, и удовлетворение соответствующих потребностей зачастую не приносило мне никакого наслаждения, но зато казалось вполне сносным способом весело провести время, так как я был готов трижды помереть со скуки — именно со скуки, а не от недостатка крови на зубах.

Я снова принял сидячее положение и занес руку с пером над мятым клочком бумаги. Ах, кажется, навыки письма еще не растеряны...

А, собственно, о чем я хочу написать?

«Моя...»

— Ш-ш! Не топай так громко! — послышалось где-то за тяжелой дубовой дверью, и я готов был поклясться, что мое небьющееся сердце чуть не подскочило в предвкушении веселья.

— Не топай сам, идиот! — буркнул кто-то в ответ.

Я беззвучно захохотал. Какие глупцы! Думают, что их никто не услышит? Что ж, скоро моя очередь выходить на сцену.

За дверью началась какая-то возня, и я невольно замер на месте. Обычно воры не церемонились и с размаху выдалбливали эту дверь; я уже замучился каждый раз менять на ней петли. Да и запах какой-то подозрительный.

— Ты кого идиотом назвал, дурачина?

— Дурачина? Ха, да твои комплименты мне как осиновый кол в сердце!

Тут я слегка опешил. Впервые слышу, чтобы кто-то из грабителей так выражался. Что-то здесь нечисто. А может, я просто схожу с ума?

— Принюхайся. Это точно он.

— А что, если это ловушка?

Ух ты, какие догадки! Давненько я не встречал таких смышленых ребят!

— Ну, если только это не какой-нибудь другой вампир...

Ась?!

— ...тут прячется.

АСЬ?!

Честное слово, я ими восхищаюсь. Но как они поняли?

— Ты хорошо начистил серебро?

— Ага. Мой клинок сверкает так, что всякая нежить сдохнет, лишь взглянув на него.

Так-так. Надо быть начеку. Но следующие слова меня просто добили.

— От нежити и слышу. Смотри же, сам будь осторожнее.

Так вот почему они почуяли меня! Жаль. А ведь было бы весело погонять их по погребу, пока не выбьются из сил и сами не поползут в руки ко мне или моей — моей?! — госпоже.

— Ну, в любом случае, мы будем равны.

— Согласен, дурачина.

— Да иди ты!..

Тут я не выдержал. Наверное, ждал слишком, слишком, слишком долго. Я, значит, не выдержал и, предусмотрительно зажмурив глаза, сам распахнул дверь.

Я сделал это так резко, что здорово двинул ею по незваным гостям. Но те устояли на ногах и, конечно же, направили свое оружие на меня.

— Ты...

Услышав звук бьющегося о пол клинка, я приподнял веки. Несколько минут прошли в полной тишине. Мы стояли и в упор разглядывали друг друга, пока у нас не зарябило в глазах. А затем...

— Это правда ты?

А это правда... они?

Ком застрял у меня в горле, и я чуть не расплакался. Это же мои друзья — друзья детства!

Левые кисти их рук были окровавлены.

Кто посмел обратить их в нечисть? За что?!

— Ребята, вы... — Я потерял дар речи от внезапно нахлынувшей тоски; вся моя напускная веселость сразу сошла на нет.

Они не проронили ни слова, только молча и как будто с неверием смотрели на меня. Я думал, что уже никогда не увижу их. Последний раз наша встреча состоялась, когда мне было девять. Тогда мы, валяясь на влажной от росы траве и балдея от прохлады осенних солнечных лучей, взахлеб обсуждали наше будущее. Один хотел стать выдающимся алхимиком и найти средство, дарующее бессмертие, другой — Клинком, постигшим технику усмирения стремящихся к разрушению клеток тела путем многочисленных медитаций... Так или иначе, все сводилось к поиску злополучного бессмертия, которого в итоге мы глотнули сполна.

Я же хотел поскорее покончить с операцией по освобождению Сиродила от Мерунеса Дагона, помогать нищим (чем и занимался в Гильдии воров), а еще — жениться на той, в кого был влюблен чуть ли не с малых лет. Ох, как я этого хотел!

— Ребята, — повторил я и протянул к ним руки. Мне безумно захотелось поскорее обнять их.

— Мы искали тебя два столетия, — сказал один. — Какое счастье, что поиски наши увенчались успехом.

— И теперь мы навечно будем вместе, как в старые добрые времена, — подхватил другой.

Лица их оставались непроницаемы, но невероятно теплый, в противовес ледяной вампирской коже, тон голоса словно бы мгновение за мгновением оживлял мое застывшее сердце.

— Позвольте мне... — начал было я, делая шаг навстречу товарищам.

— Нет уж, позволь мне, — раздался позади ребят до боли знакомый кровожадный голос.

И тут я увидел, как по груди старшего начало расползаться багрового цвета пятно. Оно становилось все больше и больше, а я все пялился на него, как дурак, и совершенно не обращал внимания на торчащий из груди младшего серебряный кол, которым Бледная Леди проткнула моего товарища со спины.

— Время спать, мальчики, — прокаркала старуха. — Сладких снов.

Друзья пали замертво; никто перед смертью не издал ни звука. И именно в эту минуту я осознал, что произошло. Черствость моя, порожденная апатией ко всему в этой винной тюрьме, исчезла. Я словно очнулся от мертвого сна.

— Ты что творишь?! — набросился я на стерву, не помня себя от ярости. — Ведь они мои единственные!.. Как ты посмела?! Ненавижу! Проклятая старуха, мразь, гадюка, кровопийца! — И голыми руками схватил ее за шею.

Она не сопротивлялась.

— Что? — бросила она мне в лицо, грязно ухмыляясь. — Придушить меня вздумал? Я не против. Слишком долго я жила с одной лишь мыслью: ску-у-у-учно... А сегодня мне было скучнее, чем всегда.

Я вздрогнул. Скука! Вот что двигало ей все эти годы. Скука.

— Угадай, кто обратил твоих дружков, — издевалась она. — Да-да, это была я! Ты же знаешь, одни и те же люди и вещи со временем надоедают, вот мне и пришла в голову мысль позабавиться.

Я — единственный, кроме них, кого она когда-либо обращала. И, как несложно догадаться, для весьма известных целей, помимо охраны погреба.

— Ненавижу тебя, — в бессильной злобе прошептал я. — Убийца.

Скука двигала и мною, просто я никогда не хотел себе в этом признаться. Все время бессмертия, до сегодняшней ночи.

— Убьешь меня — сам станешь убийцей, — глумливо прохрипела Бледная Леди.

— Плевать. Да и потом, ты мертва уже давно.

Хватка на ее шее стала сильнее; скрюченная рука с серебряным клинком дрогнула, но так и не поднялась на меня.

А старуху я все же придушил. Заколол лезвием, которое она обронила, и вволю поиздевался над ее мерзкой оболочкой.

Давно мечтал это сделать.

Сердце было готово разорваться от тоски и печали, как только я бросал взгляд на бездыханные тела своих верных друзей. Чем они провинились? За что их убили? Тоже — со скуки?..

В одной из подземных тюремных камер, что находились неподалеку от погреба, я обнаружил две повязки — порванные и растоптанные. Однако сквозь разводы грязи на удивление отчетливо проступали выведенные от руки инициалы.

Наши инициалы. Меня и моих ребят.

Мы обменялись ими еще в детстве, намертво пришив к запястьям, в залог вечной дружбы. Видимо, Бледная Леди сорвала их силой.

Тогда-то я и понял все.

Чары, которыми она околдовала меня когда-то, испарились после ее смерти. Ко мне вернулось множество утраченных воспоминаний, и до меня вдруг совершенно неожиданно и совершенно не к месту дошло, что письмо, которое я так старательно пытался написать, адресовалось вовсе не ей.

* * *

Несмотря на значительное облегчение, гнетущее чувство утраты близких людей преследовало меня все последующие годы. Даже когда я, скрываясь в тени деревьев днем и несясь во всю прыть ночью, достиг оставленного мне в наследство еще в мои шестнадцать лет убежища под названием Глубокое Презрение на окраине Лейавина и исцелился от вампиризма, чувство это пульсировало в унисон с моим сердцем, что вновь забилось в груди.

В этом мире остались лишь две вещи, которые согревали мою душу. Первая — служение беднякам. За те двести с лишним лет, которые я провел в винном погребе, их количество почти не убавилось, и я понял, что обязан сделать все, чтобы им жилось легче. Более того, я возглавил новую Гильдию воров, унаследовавшую традиции той, что руководствовалась идеями Серого Лиса.

Вторая — моя юношеская мечта, которую я, наконец, осуществил.

«Моя навеки единственная.

Моя, моя, моя.

Я бесконечно, пока живу, буду повторять эти слова. Потому что знаю, что мы принадлежим только друг другу.

Я верю, что мы еще встретимся. Человеку, который пишет это письмо, не удалось увидеть тебя вновь до того, как он обрел гнетущее бессмертие. Мне больно от того, как мучительно долго мы жили порознь. Я знал тебя еще маленькой. Мы только взглянули друг на друга, а я уже понял, что навсегда связан с тобою. Чудо ли это? Думаю, что да, ведь я не забыл тебя даже после адских дней апатии и скуки, в которые окунулся по уши, став жертвой так называемой Бледной Леди — вампира. Возможно, тебе доводилось слышать о ней. Я несказанно счастлив, что мне удалось исцелиться и вновь стать человеком. А главное — сохранить свои чувства к тебе.

Я страшусь нашей встречи. Ведь ты теперь куда старше меня, быть может, уже при смерти, а я — все такой же подросток, которому еще только предстоит пожить нормальной, человеческой жизнью.

В то же время я как никогда желаю нашей встречи. Ведь я по-прежнему люблю тебя. Люблю. И уже не как наивный мальчишка, а по-настоящему. Даже если годы бессмертия стали помехой на нашем пути, — я никогда тебя не забуду.

Мы обязательно встретимся, моя Н.»

— Встретимся, — прошептала она, прижимая к груди письмо; к горлу подступил ком. Воспоминания из детства оказались куда ярче, чем она могла себе представить. — И почему ты решил, что наша встреча состоится не иначе как только на том свете? Идиот несчастный. — Слезы градом полились из глаз. — Раз тебе удалось исцелиться, то и я найду способ.

На кладбище была только она, пришедшая навестить могилу своих родителей. Вот уже более двухсот лет она наведывается сюда, и всегда лишь в то время, когда спят живые. Письмо она нашла на крыльце своего дома. Ночь стояла тихая и безлунная, но девушку это нисколько не трогало. Днем выходить еще опасней. Лицо покроется кровавым потом, по телу пойдут ожоги, и ей останется от силы пять минут.

— Конечно, — проговорила она, прикрыв глаза, — я найду способ. Я хочу вернуться к жизни. И к нему — тоже.

— Найдешь, моя Н, — прошелестел позади чей-то голос, и чьи-то теплые руки почти невесомо опустились ей на плечи. Девушка замерла, не смея даже вздохнуть. Если это мираж, то пусть он никогда не исчезнет. Голос, между тем, был очень знакомый — неужели детские воспоминания так сильны? — и до безумия приятный. — Да, я идиот. Но отныне я не могу назвать себя несчастным.