БАРХАТНЫЙ ЗАНАВЕС ЗИМЫ (гет)

Вечер опустился на Хогвартс тяжело и неотвратимо, словно бархатный занавес, сотканный из морозного воздуха и серебристых снежинок. Северус Снейп стоял у окна учительской — тёмный силуэт на фоне бушующей метели. За стеклом вихрились снежные потоки, превращая мир в хаотичную симфонию белого и чёрного. Снег шёл без устали с рассвета, укутав древние стены замка пушистым саваном, а Запретный лес — в таинственный, почти мистический наряд.

Он любил эту стихию. Любил её необузданность, её молчаливую власть, её способность стирать границы между реальностью и фантазией. В этой буре он находил странное утешение — словно природа, бушуя, разделяла его внутреннее состояние. Снейп втянул носом холодный воздух, пропитанный запахом льда и далёких древесных костров. В учительской было тихо. Пусто. Все учителя давно разъехались на каникулы, оставив замок во власти снега, призраков и… его собственных мыслей.

Мыслей, от которых не скрыться.

Гермиона Грейнджер.

Имя вспыхнуло в сознании, как искра, пробившаяся сквозь пепел. Он попытался отогнать её образ, но тщетно. Она преследовала его — не навязчиво, не агрессивно, а тихо, как тень, которая следует за тобой, даже если ты не хочешь её замечать.

Она изменилась. Не внешне — хотя и это было заметно: черты лица стали мягче, взгляд утратил юношескую пылкость, но приобрёл глубину, которую можно увидеть лишь у тех, кто прошёл через огонь и не сгорел. Нет, изменилась её суть. Та неукротимая энергия, которая когда‑то заставляла её поднимать руку на каждом уроке, теперь обрела форму тихой, но несокрушимой силы. Она больше не доказывала свою правоту — она просто была.

Семь лет. Семь лет она боролась с бюрократией, с предубеждениями, с миром, который не хотел её слышать. Она пыталась защитить эльфов, отстаивала права магических существ, спорила с министерствами, которые смотрели на неё как на героиню войны, а не как на человека с идеями. И проиграла. Не в битве — в истощении.

Теперь она здесь. В Хогвартсе.

Снейп вспомнил её собеседование. Оно состоялось в один из тех хмурых октябрьских дней, когда небо над Хогвартсом затягивало плотной серой пеленой, а в коридорах царил полумрак, разбавленный лишь дрожащим светом факелов. Директор сидел за массивным дубовым столом в своём кабинете — комната, пропитанная ароматами зелий и старой бумаги, казалась неприступной крепостью. Он просматривал документы, когда в дверь негромко постучали.

— Войдите, — произнёс он холодно, не поднимая взгляда.

Дверь приоткрылась, и на пороге появилась Гермиона Грейнджер.

Она выглядела… иначе. Не та юная гриффиндорка, которую он помнил: взволнованная, с вихрем непослушных волос и горящими от нетерпения глазами. Теперь перед ним стояла женщина — собранная, сдержанная, но в её взгляде читалась та же неукротимая решимость, что и прежде. Её каштановые волосы были аккуратно собраны в низкий хвост, а простое тёмно‑синее платье‑мантия подчёркивало строгость момента. В руках она сжимала папку с документами так крепко, что пальцы слегка побелели. За её спиной, в коридоре, виднелась переноска с котом — тот смотрел на директора с явным неодобрением, прищурив зелёные глаза.

— Директор Снейп, — начала она, сделав шаг вперёд. Голос звучал ровно, но Снейп уловил лёгкую дрожь. — Я… я бы хотела обсудить возможность работы в Хогвартсе.

Он медленно отложил перо, скрестил руки на груди и окинул её оценивающим взглядом. Молчание затянулось — он намеренно давал ей почувствовать напряжение, словно испытывая на прочность.

— И что именно вы предлагаете, мисс Грейнджер? — наконец произнёс он, слегка приподняв бровь. — Преподавание зелий? Сомневаюсь, что ваши навыки соответствуют требованиям.

Её губы дрогнули, но она не отступила.

— Нет, сэр. Я… я хотела бы изучать целительство под руководством мадам Помфри. И, если возможно, преподавать магловедение.

Снейп едва сдержал усмешку.

— Магловедение? Вы серьёзно? Вы же не магл, мисс Грейнджер. И вряд ли можете претендовать на экспертность в этой области.

Гермиона сделала глубокий вдох, словно набираясь смелости.

— Именно поэтому я могу преподавать лучше многих. Я выросла среди маглов, знаю их мир изнутри. Но я также прошла через войну, изучила магическую культуру до мельчайших деталей. Я могу показать ученикам, что эти два мира не так уж далеки друг от друга. Что магловская наука и магия… они дополняют друг друга, а не противостоят.

Снейп молча разглядывал её. В её словах не было хвастовства — только убеждённость. И это… раздражало. Потому что он не мог найти ни одной весомой причины отказать.

— Вы понимаете, что это не прогулка? — наконец процедил он. — Здесь нет места для экспериментов и идеализма. Хогвартс — это дисциплина, традиции, ответственность.

— Я знаю, — ответила она твёрдо. — И я готова к этому. Я не прошу снисхождения. Я прошу шанс.

Он снова замолчал, перебирая в уме возможные возражения. Но ни одно из них не казалось достаточно веским.

— А что насчёт вашей… общественной деятельности? — спросил он с лёгким сарказмом. — Вы ведь ещё недавно пытались переубедить половину министерств Европы. Неужто сдались?

Её лицо дрогнуло, но она быстро взяла себя в руки.

— Я не сдалась. Я просто поняла, что могу принести больше пользы здесь. В Хогвартсе. Где я могу влиять на будущее, а не спорить с прошлым.

Снейп откинулся на спинку кресла, задумчиво постукивая пальцами по столу. Он вспомнил, как она спасла ему жизнь. Вспомнил её упорство, её ум, её способность видеть то, что другие упускали. И вдруг осознал, что Хогвартсу действительно нужны такие люди. Люди, которые не боятся идти против течения, но при этом готовы работать.

— Хорошо, — произнёс он наконец, беря перо и разворачивая перед собой бланк заявления. — Допустим, я соглашусь. Но учтите: я не потерплю халатности. Ваши уроки должны быть безупречны. Ваши студенты — дисциплинированны. И если я увижу хоть малейший признак… самонадеянности, вы покинете этот замок без предупреждения.

Гермиона выдохнула — едва заметно, но Снейп это заметил.

— Я понимаю. И принимаю условия.

Он кивнул, поставил подпись и протянул ей документ.

— Тогда добро пожаловать в Хогвартс, профессор Грейнджер.

Она улыбнулась — впервые за всё время разговора. И в этой улыбке было что‑то такое, от чего у него на миг сжалось сердце.

— Спасибо, директор Снейп. Вы не пожалеете.

Он промолчал. Но, глядя, как она разворачивается к выходу, сжимая в руках папку и кивая ему на прощание, он вдруг подумал: Возможно, это и к лучшему.

С тех пор Хогвартс будто ожил. Не буквально, конечно — замок и так был полон призраков, скрипучих лестниц и тайных коридоров. Но в нём появился свет.

Гермиона стала этим светом.

Она не стремилась быть центром внимания. Не требовала благодарности. Но её присутствие ощущалось везде: в тёплых улыбках учеников, в чашках чая, которые она оставляла на столах уставших коллег, в свечах, которые она зажигала каждую ночь на подоконнике своей комнаты. Эти свечи… Они горели, как маяки, пробиваясь сквозь зимнюю тьму. И Снейп, возвращаясь из своих ночных прогулок по Запретному лесу, невольно замедлял шаг, глядя на это пламя.

Оно согревало.

Даже его.

Он не понимал, почему это так важно. Почему его тянет к ней. Почему её смех, редкий, но искренний, заставляет его сердце биться чуть быстрее. Почему он ловит себя на том, что ищет её взглядом в коридорах, прислушивается к её голосу в общей гостиной, ждёт её появления в учительской.

Они стали… друзьями? Пожалуй. Хотя это слово казалось слишком простым для того, что между ними происходило. Это было больше, чем дружба. Это было понимание.

Они пили чай у камина. Она рассказывала о книгах, которые читала, о новых методах преподавания, о своих учениках. Он слушал, изредка вставляя едкие замечания, но внутри — улыбался. Она смеялась над его сарказмом, а он наслаждался тем, как её глаза загораются в ответ. Однажды она пригласила его на кухню, чтобы угостить глинтвейном, который приготовила сама. Он принёс ей в ответ травяной чай, заваренный по секретному рецепту. Они говорили. Молчали. И это молчание было таким же ценным, как слова.

Но вчера всё изменилось.

Сочельник. Последний день перед каникулами. Хогвартс опустел. Ученики уехали, учителя разошлись. Только Гермиона осталась. Снейп знал, почему. Слухи в замке распространялись быстрее, чем проклятие: она в пятый раз рассталась с Роном Уизли. И в этот раз, кажется, навсегда.

А потом прилетела сова.

Он увидел её в коридоре — она стояла, сжимая в руках письмо, а её варежки и шарф лежали на подоконнике, забытые, как будто она уже не могла думать ни о чём, кроме того, что было написано на этом листе. Он не знал, что заставило его броситься за ней. Не знал, почему побежал через Запретный лес, продираясь сквозь сугробы, не чувствуя холода.

Он нашёл её на поляне.

Она плакала. Беззвучно, сжимая письмо в пальцах, размазывая слёзы по щекам, оставляя чёрные полосы от туши. Он подошёл тихо, почти неслышно. И когда она подняла на него глаза, полные боли, она просто шагнула к нему и уткнулась лицом в его мантию.

Он обнял её. Неумело, неловко, но крепко.

— Мои родители… — прошептала она, голос дрожал. — Они говорят, что любят меня. Но они не хотят возвращаться в этот мир. Они… они готовы отказаться от меня, если я не откажусь от магии.

Он молчал. Не знал, что сказать. Никогда не умел утешать. Но он прижал её ближе, чувствуя, как её тело содрогается от рыданий.

— Я не могу, — выдохнула она. — Я не могу отказаться от этого. От Хогвартса. От учеников. От… всего.

— Ты и не должна, — наконец произнёс он. Голос звучал глухо, но твёрдо. — Никто не заслуживает твоей жертвы, Гермиона. Ты слишком хороша для этого мира.

И тогда он поцеловал её.

Нежно. Осторожно. Как будто боялся, что она рассыплется, как снежинка на ладони. Она ответила, прижимаясь к нему, и в этот момент время остановилось. Снег падал. Свечи горели. И где‑то вдали, за пределами леса, за стенами замка, Рождество готовилось войти в их жизнь.

На следующее утро она уехала к родителям. На Рождество. Чтобы поговорить и попытаться ещё раз всё им объяснить.

А он остался.

Одиночество накрыло его, как ледяное одеяло. Он ходил по замку, слушал тишину, смотрел на погасшие свечи. Впервые за много лет он почувствовал, что ему не хватает кого‑то.

Вечер был холодным. Пустым.

И вдруг — шаги.

Он обернулся.

Она стояла в дверях. В руках — её шарф и варежки, те самые, что он нашёл вчера. На лице — улыбка. Та самая, с лёгкой ноткой грусти, но такая тёплая, что от неё таял лёд в его душе.

— Никто не должен праздновать Рождество в одиночестве, Северус, — сказала она, подходя ближе. — Это правило нельзя нарушать.

Он замер. Потом медленно раскрыл объятия.

Она шагнула в них.

— Поэтому ты вернулась? — спросил он, прижимая её к себе.

— Потому что это моё место, — ответила она. — С тобой.

Она зажгла свечи. Взмахом руки. Пламя вспыхнуло, озарив комнату мягким золотистым светом.

Он смотрел на неё. На её лицо, освещённое огнём. На её руки, которые всё ещё дрожали, но теперь от тепла. На её глаза, в которых снова горела надежда.

— С Рождеством, Гермиона, — прошептал он.

— Счастливого Рождества, Северус, — ответила она.

Снег продолжал падать.

Свеча в окне горела ярко.

И Рождество наконец пришло.

В ту ночь они сидели у камина, укутавшись в один плед. Огонь играл в камине. На их лицах играли отблески огня, рисуя причудливые тени, а за окном метель всё не утихала, будто пытаясь докричаться до них сквозь стены. Гермиона прижалась к плечу Снейпа, и он осторожно положил руку на её спину, чувствуя, как постепенно уходит напряжение последних дней.

— Знаешь, — тихо сказала она, глядя на танцующие языки пламени, — когда я шла сюда, думала, что должна что‑то объяснить. Почему вернулась. Но теперь понимаю — не нужно. Ты просто… знаешь.

Снейп слегка сжал пальцы, не находя слов. Но в этом прикосновении было всё: и облегчение, и благодарность, и робкая, ещё не до конца осознанная радость.

— Я боялась, — продолжила она, не поднимая взгляда. — Боялась, что если останусь с родителями, то потеряю себя. Что придётся выбирать между ними и тем, кто я есть на самом деле. А потом поняла… я не должна выбирать. Я могу быть и там, и здесь. Просто нужно найти способ.

Он кивнул, понимая, что за этими словами — годы борьбы, сомнений, попыток найти баланс между двумя мирами.

— Ты права, — сказал он наконец. — Ты не обязана отказываться ни от одного из них. Ты заслуживаешь того, чтобы быть счастливой.

Гермиона подняла глаза, и в её взгляде он увидел ту самую искру, которая когда‑то заставила его подписать её заявление. Искра, которая не гасла, несмотря ни на что.

— Спасибо, — прошептала она. — За то, что веришь в меня. Даже когда я сама в себя не верю.

Он не ответил. Вместо этого наклонился и снова поцеловал её — на этот раз увереннее, словно подтверждая то, что не мог выразить словами.

За окном метель постепенно стихала, оставляя после себя лишь тихий шелест снежинок. А в этой комнате, согретой пламенем свечей и теплом двух сердец, наступало новое утро. Утро, в котором было место надежде.