Среди миров, в мерцании светил... (гет)

Снегопад этой ночью был необыкновенно силён, но к утру немного утих, и теперь, когда Леон неспешно шагал к книжному магазинчику, невольно любуясь окружавшим его видом, снег падал большими мягкими хлопьями, похожими на перья диковинной птицы. «Когда падает снег, госпожа Метелица выбивает свою перину», — вспомнились слова из старой сказки, которую мать рассказывала ему в детстве. Всё вокруг окрасилось белым — крыши домов, крыши припаркованных автомобилей, козырьки над дверьми, подоконники и, конечно же, ветви деревьев, сгибавшиеся под тяжестью облепившего их снега.

В воздухе пахло чем-то неясным, но приятным — возможно, это запах зимней свежести смешивался со сладким ароматом булочек из ближайшей пекарни. Леон втянул ноздрями воздух, но тут же спохватился и ускорил шаг. К сестре за сладостями он сможет заглянуть и потом, сейчас же его путь лежит в другую сторону.

Рождественское и новогоднее убранство на витринах магазинов и окнах кафе уже сменилось украшениями ко Дню всех влюблённых — повсюду мелькали красные и розовые сердечки, нарисованные помадой или краской следы поцелуев, тонкие, словно выведенные тушью силуэты пар, держащихся за руки, сидящих за столиком или целующихся. Леон этот праздник не любил, считая его чересчур слащавым и приторным, да и многие годы у него не было никого, с кем можно отмечать День святого Валентина. Вряд ли женщину, с которой ты виделся пару-тройку раз или с которой встречаешься раз в месяц, если не реже, можно назвать высокопарным словом «возлюбленная».

Но в этот раз дела обстояли несколько иначе.

Мир вокруг был удивительно тих, словно Леон попал в сказку, где время остановилось, и все жители городка уснули зачарованным сном. Он знал, что на самом деле это не так — просто ещё рано, начало выходного дня, ещё и праздник, никто не торопится покидать дом, даже если на улице стоит чудесная погода. Небо было затянуто молочно-перламутровыми облаками, и падавшему из них снегу, казалось, не будет конца. Леон усмехнулся, вспомнив давнюю поговорку: «Любой северянин знает — когда идёт снег, всегда тепло. Попробуйте объяснить это южанину!».

Он и забыл, когда в последний раз так наслаждался простым снегопадом — должно быть, ещё в далёком детстве, когда гулял за ручку с мамой, высунув язык и ловя снежинки... Потом было не до веселья — приют, служба в армии, учёба, работа в полиции... Только сейчас, уже покинув эту систему и наблюдая за ней как бы со стороны, Леон понял, насколько трудной, суматошной и зачастую несправедливой была его жизнь на протяжении всех этих лет. В детективном агентстве, конечно, тоже случалось всякое, и дни могли быть очень загруженными, но это не шло ни в какое сравнение со службой в полиции.

Можно сказать, впервые за много лет Леон ощущал себя свободным человеком.

В агентство он попал благодаря сестре Анжелике, точнее — двум её друзьям, основателям и на тот момент единственным сотрудникам агентства: дерзкой, отважной и боевой Жаклин, любительнице переодеваний (особенно в молодых людей), и скромному меланхоличному Раулю, голосу разума, уравновешивавшему её безрассудство. Сначала они с Леоном друг другу не особо понравились, но потом как-то притёрлись, и вот уже полгода Леон числился полноправным сотрудником агентства.

История того, как Леон, сирота из приюта, рано лишившийся матери и никогда не знавший отца, отыскал свою сестру, сама по себе тянула на детективный роман — правда, с небольшими отголосками Диккенса. Анжелика, пухленькая, белокурая и улыбчивая, была лучшей сестрой, которую только можно пожелать. Она владела небольшой пекарней, и в округе испечённые ею лакомства пользовались большим спросом. На дружеские посиделки она всегда приносила полную корзину булочек с корицей, маленьких пиццеток, хрустящих завитушек, щедро посыпанных сахарной пудрой, и все пятеро охотно воздавали им должное. Пятеро — Леон, Анжелика, Рауль, Жаклин и Анри, широко известный в узких кругах певец. Голос у него был прекрасный, но его лёгкое высокомерие и насмешливая язвительность порой неимоверно раздражали Леона.

Иногда он, Жаклин и Рауль распутывали дела втроём, иногда подключали Анри и Анжелику — хотя Леон был решительно против того, чтобы втягивать сестру в расследования, она с радостью втягивалась сама. Он любил Анжелику всей душой, признавал, что Жаклин, Рауль и даже Анри, несмотря на все их недостатки, верные друзья, которые всегда придут ему на помощь... и всё же порой чувствовал себя чужим среди них. Жаклин и Анри были влюблены, Анжелика и Рауль тоже, пускай и по-детски глупо скрывали друг от друга свои симпатии, Леон же оказывался пятым лишним, пятым колесом в телеге, и от этого тоскливо сжималось сердце.

Женщину, которую он любил, невозможно было представить среди гогочущей и шутящей компании молодёжи, — нет, она была совсем из иного теста, и любовь Леона находилась в стороне, противоположной дружбе, как книжный магазинчик находился в стороне, противоположной пекарне Анжелики.

С Луизой де Круаль он познакомился во время своих сумасшедших поисков сестры — и был поистине сражён этой женщиной. Яркая, целеустремлённая и отважная, она всегда брала то, что хотела, всегда добивалась своего, не глядя на цену, и это завораживало и пугало одновременно. Хищная и опасная, де Круаль прекрасно умела манипулировать людьми, но с Леоном была всегда — или почти всегда — честна, и это подкупало. Кроме того, она действительно здорово помогла ему в расследовании и — последнее по перечислению, но не последнее по важности — была чертовски красива.

Витрину книжного украшали маленькие красные сердечки, вырезанные из бумаги и аккуратно налепленные на стекло, вывеска с витиевато выведенным названием «Книжная лавка де Круаль» обзавелась ловко прицепленным букетом искусственных красных роз. Луиза, со всей её циничностью, не отказывалась от Дня святого Валентина, потому что «покупателей вся эта мишура привлекает». На самом видном месте, насколько Леон мог разглядеть через стекло, были выставлены любовные романы — от проверенной временем классики вроде «Унесённых ветром», «Мадам Бовари», Джейн Остин и сестёр Бронте до куда более современных и, скажем так, спорных вещей — «После» и «50 оттенков серого».

Покачав головой, Леон толкнул дверь. Он ожидал, что магазин будет закрыт, но дверь легко подалась, и он шагнул внутрь. Тщательно вытер ноги о плотный полосатый коврик с надписью «Добро пожаловать» — если натоптать в магазине грязными сапогами, де Круаль его прибьёт, и вовсе не в фигуральном смысле. Расстегнул пальто — здесь было намного теплее, чем снаружи, прошёл к полкам, прищурился, рассматривая книжные новинки. На подоконнике пристроился старенький, но находившийся в отличном состоянии проигрыватель, на нём крутилась виниловая пластинка, и по небольшому помещению разливалась мелодия незнакомой Леону песни. Песня была на английском — американском варианте английского, если точнее, — и в ней явно пелось про зиму, снег и Рождество. Луиза могла бы просто включить колонку, но она обожала виниловые пластинки и вообще всё, что Леон называл старомодным, а она — винтажным.

Де Круаль, безусловно, была очень образованной и начитанной, и её любовь к книгам воплотилась в этом магазине — её маленьком хобби. О её настоящем роде деятельности Леон знал крайне мало. Она могла быть и сыщицей-консультантом, как Шерлок из сериала, и консультантом-преступницей, как Мориарти из того же сериала, и Леон не удивился бы, если бы узнал, что она работает на британскую разведку. Не только на британскую — на любую разведку мира.

Но правда была в том, что Леону было бы всё равно, даже если бы она зналась с самим чёртом с хвостом, рогами и копытами.

Лёгкое прикосновение к плечу заставило его дёрнуться и резко развернуться, мигом прокручивая в уме все боевые навыки, — годы службы в полиции давали о себе знать. Стоявшая за его спиной де Круаль только тихонько рассмеялась.

— Эй, спокойно, это всего лишь я!

— Дурацкая привычка подкрадываться сзади, — буркнул он. — Добрый день, кстати.

Она выглядела как всегда ослепительно со своими тёмно-рыжими волосами и большими зелёными глазами, с капризным изгибом рта, в чудесном длинном платье, волнами окутывавшем её фигуру, перехваченном по талии тонким шёлковым поясом. Оно было тускло-розового цвета с серым отливом. Леон не особо разбирался в цветах, но вспомнил, что очень похожее платье — и по цвету, и по фасону — было у главной героини сериала «Поющие в терновнике». Пыльно-розовый, вот как он называется. Или, для любителей чего-то более романтичного, «пепел розы».

— Косплей на Мэгги Клири? — он кивнул на платье. — Надеюсь, ты не собираешься бросить меня ради священника?

Она от души расхохоталась.

— Вот что значит встречаться с мало-мальски образованным человеком! Ни одна из знакомых, перед которыми я хвасталась этим платьем, даже не вспомнила «Поющих в терновнике»! Даже обидно, учитывая, что я возилась над ним несколько месяцев!

— Ты сама его сшила? — поразился Леон.

— Разумеется! Если хочешь носить что-то по-настоящему выдающееся, на магазины полагаться нельзя — кто-то обязательно купит точно такую же вещь, как у тебя!

— Есть что-нибудь, чего ты не умеешь? — он с восхищением покачал головой.

— Есть, наверное, — Луиза пожала плечами. — Но с каждым годом список этих вещей всё меньше.

— Ты прекрасна, — искренне произнёс Леон, вновь окидывая её взглядом.

— Ты тоже неплохо выглядишь, — с ноткой снисходительности ответила она. — Смена деятельности явно пошла тебе на пользу.

Она погладила его по щеке, и Леон вздрогнул от неожиданности. С женщинами, которые у него были до этого, он в основном проводил ночи, днём они были порознь, и никто не гладил его ласково по щеке, не обнимал сзади, крепко прижимаясь к спине, не тёрся по-кошачьи о руку, не ерошил спутанные светлые волосы — они у Леона были, конечно, не такие длинные, как у кудрявого музыканта Анри, но всё равно доходили до плеч. Де Круаль обожала тактильный контакт, и Леон никак не мог к этому привыкнуть, хотя её прикосновения нельзя было назвать неприятными.

Песня на пластинке сменилась чем-то, более знакомым Леону, — «Let it snow», которую он всегда мысленно называл «Да будет снег». Снег за окном, будто повинуясь призыву мелодии, повалил гуще, и он с лёгкой тревогой подумал, что Анри, Жаклин и Раулю будет сложно добираться с другого конца города, если дороги завалит. С другой стороны... если они, скорее всего, опоздают, что мешает ему ненадолго задержаться в магазине с Луизой, прежде чем отправиться в пекарню сестры?

— У меня для тебя подарок, — спохватился Леон, вспомнив, зачем пришёл. — На День всех влюблённых. Знаю, мы оба не считаем его настоящим праздником, но раз уж он сегодня, а мы в данный момент встречаемся... в общем, вот, — он осторожно извлёк из-за пазухи тёмно-синюю бархатную коробочку и протянул де Круаль. Та приняла её с подозрительностью, причину которой он понял не сразу.

— Не бойся, там не кольцо, — усмехнулся он, сообразив, наконец, почему Луиза так нахмурилась. Издав вздох облегчения, она открыла коробочку и вынула из неё изящную серебряную заколку в виде змейки с двумя ярко-зелёными кристаллами глаз.

— Это не просто украшение, — заметил Леон, наблюдая за де Круаль, внимательно рассматривавшей заколку. — Потяни за хвост.

Она так и сделала, и из хвоста вылезла длинная тонкая игла из прочного металла, очень острая.

— Это для самозащиты, так что постарайся, пожалуйста, не закалывать каждого, кто натопчет в магазине или заляпает страницы, — поспешно добавил он, увидев в её глазах огоньки столь же яркие, как глаза змейки. Де Круаль усмехнулась.

— Благодарю за заботу, — она вернула иглу в хвост, плотнее закрутила его и принялась пристраивать заколку в волосы, бывшие до этого распущенными. Змейка, может, по цвету не очень подходила к пыльно-розовому платью, зато идеально сочеталась с глазами Луизы.

— Обожаю мужчин, которые умеют выбирать подарки, — промурлыкала она.

Леон тихонько хмыкнул. Многочисленные знакомые из самых разных сфер дарили де Круаль либо цветы, которые она принимала со сдержанной благосклонностью, либо сертификаты в салоны красоты («Как будто я думаю только о своей внешности и ни о чём больше!» — возмущалась она), либо сладости. Леон и сам подумывал не заморачиваться и купить коробку шоколадных конфет — от мыслей о Луизе, медленно отправляющей в рот конфету или слизывающей горькую пудру какао с сладкого трюфеля, внизу живота разливалось горячее тепло. Но потом он подумал о любви де Круаль ко всяким безделушкам, мелочам и цацкам — она собрала целую коллекцию заколок, колечек, подвесок, вееров — у одного из них в ручке даже прятался настоящий кинжал, и Леон не был уверен, что он ни разу не применялся по назначению.

А что до змейки — де Круаль всегда ассоциировалась у него с этим скользким, гибким и опасным, но завораживающе красивым созданием.

Кое-как пристроив заколку в волосах, Луиза прошла к прилавку, наклонилась и вытащила оттуда какой-то пакет.

— Ты будешь смеяться, но у меня для тебя тоже есть подарок, — заявила она.

— Ко Дню всех влюблённых? — Леон и правда был готов рассмеяться. — Мне? Берегись: ещё немного, и мы станем до отвращения скучной и ничем не примечательной парой влюблённых, которые ходят за ручку и целуются у всех на виду, так что тошно смотреть!

— С нетерпением жду, — фыркнула она, бросая пакет. Леон поймал его, раскрыл и вытащил пару длинных чёрных перчаток из мягкой кожи, с бахромой по краю, выглядевших необыкновенно эстетично. Он внимательно осмотрел их, осторожно надел, отложив пакет на прилавок, сжал и разжал пальцы... Перчатки сидели идеально. Тут что-то словно вспыхнуло в его мозгу, и Леон бросил быстрый взгляд на де Круаль.

— Мне на днях приснился сон, — произнёс он почти виноватым тоном. — Странный сон, очень яркий и реалистичный. На дворе был век семнадцатый, наверное, времена Короля-солнце и мушкетёров — тех, которые у Дюма. И я был капитаном королевских гвардейцев: маршировал на парадах, стоял в карауле, видел Людовика Четырнадцатого, Анну Австрийскую и Луизу де Лавальер... Это был очень длинный и суматошный сон: сначала я гонялся за государственными преступниками, потом они за мной... Самое забавное, что этими преступниками были моя сестра и её друзья: Рауль, Анри и Жаклин! И ты там тоже была — мы с тобой вместе похищали какой-то ларец. Я об этом вспомнил потому, что во сне на мне были точно такие же старинные чёрные перчатки — тогда они, понятное дело, не были старинными...

Леон умолк и вскинул взгляд на де Круаль — она подошла совсем близко, глаза её ярко сверкали. Пластинка выводила очередную рождественскую мелодию, но он не слышал её, поражаясь внезапно гулкому биению собственного сердца.

— Забавно, — негромко проговорила Луиза, снова проводя рукой по щеке Леона, заправляя за ухо прядь светлых волос — они у него всегда были причёсаны чёрт знает как. — Мне тоже часто снится подобное — как будто я в другом времени, вокруг все эти наряды, кружева, парики, шпаги, балы, дуэли, интриги... Наверное, сказывается влияние слишком большого количества любовных романов, — она с пренебрежительным видом обвела рукой книжные полки, потом снова взглянула на Леона, и глаза её потеплели.

— Как перчатки? — мягко поинтересовалась она.

— Как влитые. Их ты тоже сама сшила?

— Нет, ну что ты! — де Круаль тихо рассмеялась. — Нашла в одном магазине, где продаются разные старые, но удивительно хорошо сохранившиеся штуки.

— Спасибо, — Леон тряхнул головой, развеивая странное туманное ощущение, вдруг накатившее на него. Луиза подошла ещё ближе, обдавая тонким запахом духов, опустила руки на его плечи и прильнула к его губам в долгом страстном поцелуе.

Голос на пластинке продолжал самозабвенно петь о Рождестве, метели и тепле камина, снег снаружи повалил ещё гуще, словно они оказались внутри снежного шара, а Леон обнял де Круаль, неожиданно хрупкую в своём тонком пыльно-розовом платье, огладил затянутыми в перчатки руками её плечи и спину, чувствуя, как тело снова охватывает жар.

Анжелика и её друзья могут подождать, странные сны могут уйти в подсознание и никогда больше не возвращаться, клиенты могут не найти занесённую снегом дорожку к книжному магазину. В этот миг они с де Круаль остались вдвоём в тихом убежище посреди зимы, и Леон хотел, чтобы это продолжалось как можно дольше: пусть будет этот горячий поцелуй, и её руки на его плечах, и смутно знакомая музыка, и блеск заколки-змейки в волосах, и уютная мягкость перчаток...

И да будет снег.

Дождя в этот день, слава всем богам, не было, и на холодном, сером с примесью молочно-белого небе, затянутом тучами, ясно выделялся тёмный силуэт Заброшки. Местные мальчишки и девчонки так её и называли — Заброшка, с большой буквы. Бетонный куб высотой в двенадцать этажей, потемневший от времени и бесконечных дождей, с давным-давно выбитыми стёклами и чернеющими провалами окон, с многочисленными следами гари, притягивал к себе детей, точно магнит. О здании ходили самые разные слухи — что это бывший институт, где когда-то проводили опыты над животными и даже над людьми, что по его коридорам до сих пор бродят опасные мутанты, в разбитых окнах по ночам загорается свет, хотя электричества там, конечно, нет, а кое-кто даже клялся, что видел призраков.

Лёнька не особо верил в эти слухи. В свои двенадцать лет он был самым старшим в их маленькой компании из пяти человек и, наверное, самым разумным. Идея пролезть на Заброшку, пускай и днём, ему не нравилась с самого начала, но попробуй скажи об этом остальным — заклеймят трусом, и насмешек потом не оберёшься, особенно от Женьки с Андрюхой! «Не можешь победить — возглавь», — так, кажется, говорят взрослые? Ну он и решил возглавить их маленький поход в Заброшку.

Светлые жёсткие волосы Лёньки, обычно растрёпанные, были стянуты в хвост, чтобы не мешать обзору, прищуренные голубые глаза придирчиво оглядывали местность. Его младшая сестра Анжелка, круглолицая и плотная, вскарабкалась на холм, тяжело дыша и сопя, и остановилась, глядя на брата такими же голубыми глазами, огромными и умоляющими.

— Лёнь, а там точно ничего нет? — робко спросила она. — Ни монстров, ни привидений?

— Привидений не бывает, — с лёгким раздражением ответил он. — Самое страшное, на что мы можем наткнуться — это какие-нибудь бездомные бродяги, но они не станут нападать на пятерых человек сразу, — Лёнька говорил это с уверенностью, которой вовсе не ощущал.

Сзади зашуршали кусты, и на холм взобралась остальная часть их команды. Неразлучные друзья — кудрявый кареглазый Андрюха с вечной улыбкой до ушей, любящий мурлыкать под нос песенки собственного сочинения, и Ромка, высокий для своих одиннадцати лет, всегда серьёзный и задумчивый, — сейчас что-то оживлённо обсуждали. Женька, как обычно, одетая в брюки и куртку, собрала золотистые вьющиеся волосы в хвост и спрятала под капюшон, так что её можно было принять за мальчишку, что нередко и случалось. Во дворе она выходила победительницей из всех драк, и её вспыльчивого нрава и острого языка боялись даже многие хулиганы. Неудивительно, что именно ей пришла в голову идея пробраться в Заброшку, и неудивительно, что остальные, даже осторожный Лёнька и рассудительный Ромка, сдались под её напором.

— Как хорошо, что сегодня нет дождя! — она полной грудью вдохнула свежий воздух и потрепала светло-русые косы кинувшейся к ней Анжелки.

— Вот и пойдём скорее, пока он не начался, — буркнул Лёнька. Эта затея с каждой минутой нравилась ему всё меньше.

— Да не будь ты таким букой! — заметил Андрюха. — Зато представь, сколько рассказов будет! Лизка точно сойдёт с ума от зависти!

Лизка была девчонкой из местной банды — рыжей, красивой и острой на язык. Она нравилась Лёньке, и все его друзья об этом знали, поэтому удар попал точно в цель. Стиснув зубы, он погрозил Андрюхе кулаком, но тот только рассмеялся. Насупившись, Лёнька закинул на плечо дубинку и стал спускаться с холма, остальные последовали за ним.

Пусть Заброшка и была недалеко, к походу они постарались подготовиться основательно. Мальчишки вооружились дубинками — мутанты не мутанты, а кто знает, какая нечисть может там обитать! Женька тоже взяла дубинку, а ещё захватила пакет с бутербродами и парой бутылок воды. Анжелке, как самой младшей, доверили нести только фонарик — он был тяжёлый, таким в случае чего можно отбиваться не хуже, чем дубинкой. Вернуться они планировали до темноты, пока родители не хватились, и теперь решительно шагали по тропинке, стараясь не сбиться с пути и не шуметь слишком сильно.

Заброшку было видно издалека, и казалось, что до неё рукой подать, но на деле топать пришлось ого-ого сколько! Тропинка начиналась у подножия холма и уводила сначала в заросли невысокого кустарника, а затем в лес, сперва не выглядевший особенно густым и пугающим. Вся пятёрка бывала здесь не единожды, но всякий раз, заходя под сень деревьев, они ощущали непонятный страх, словно что-то древнее и могучее следило за ними из сумрака, пряталось за мощными стволами, таилось среди корней. В лесу всегда клубился туман, было влажно и сыро даже в солнечные дни, и ребята поёжились, плотнее запахивая одежду, застёгивая молнии, натягивая капюшоны.

Вокруг полыхали краски осени — жёлтые, золотые, оранжевые, красные, алые, багряные, коричневые, бурые и другие, названий которых они не знали. Листья усыпали деревья, шелестели и переговаривались, ковром стелились под ноги и громко шуршали, не оставляя шанса пройти беззвучно. Завораживающая картина, наверное, — если не видишь её каждый день с самого рождения.

В месте, где они жили, шёл уже семьдесят девятый год осени. В других городах, областях и уж тем более странах ребята не бывали, но слышали, что там ещё хуже. Где-то беспрестанно лили дожди, затапливая дома, и люди передвигались только на лодках; где-то царила вечная зима, совсем как в сказке про Нарнию, которая была у Ромки, и люди там тратили кучу энергии на обогрев, а растения выращивали в теплицах. Где-то было вечное лето, и солнце беспощадно выжигало всё кругом, так что люди кутались в длинные накидки и заматывали лица платками, чтобы защититься от жары, песка и пыли. Где-то целые города ушли под землю после землетрясения или были настолько облучены радиацией, что там невозможно было жить.

Ребята знали, что вечная осень — не самое плохое, что могло выпасть на их долю. У них, по крайней мере, не всегда лил дождь: хватало и солнечных дней. Они могли выращивать в теплицах овощи и фрукты, в округе хватало диких животных, которых добывали охотники, и имелись фермы, где разводили домашний скот. Дети могли бегать по твёрдой земле, а не передвигаться исключительно на лодках, и почти из всех окон был виден красивый лес.

И всё-таки становилось невыносимо больно при мысли, что они, возможно, никогда не увидят лета, как не видели его их отцы и матери, и только бабушки с дедушками ещё помнили его. Лето описывалось в книгах, его можно было увидеть в фильмах, очень редких и потому драгоценных, о нём рассказывали старики, но никто из пятерых не видел его своими глазами. Они привыкли к всепроникающему холоду и частым дождям, к порывам ветра и пасмурному небу, к листьям разноцветным либо гниющим, а зелёными видели лишь ели да сосны. И они смутно представляли, что может быть иначе, могут существовать зелёные листья на деревьях, горячее солнце, тёплая вода, в которой можно купаться без страха простудиться, белый мелкий песок, сыплющийся сквозь пальцы, и яркое синее небо без единого облачка. Что в кронах деревьев могут вить гнёзда и петь птицы, а над водой порхать бабочки и кружиться стрекозы.

Почему с землёй такое произошло, никто из детей не знал. Взрослые на расспросы отвечали туманно: мол, «люди слишком много воевали» и «никому не было дела до климата». В школе им этого тоже не объясняли. Их учили совсем другому — немного читать, писать и считать, но больше мастерить оружие, охотиться, разбираться в растениях и оказывать первую помощь.

Порывы ветра пробегали по верхушкам деревьев, заставляя листья шелестеть, а ворон тревожно каркать и взлетать, кружась над своими гнёздами. Вороны были одними из немногих птиц, сумевших выжить и приспособиться к новым условиям, и именно их чаще всего можно было увидеть и услышать в этих краях — они то летали над поселением, то, как сейчас, кружили меж стволов, оглашая воздух хриплым карканьем, и внимательно следили за пробирающейся пятёркой маленькими красными глазками. Лёнька стало неуютно от этих цепких взглядов, и совсем некстати вспомнились рассказы о том, что вроде как раньше, до всех катастроф, глаза у ворон не были красными и не светились...

Поёжившись, Лёнька тряхнул головой, плотнее натянул капюшон и ускорил шаг. Анжелка едва поспевала, тяжело дыша и поскальзываясь на влажной земле, и он крепко взял её за руку. Ромка с Женькой тоже притихли, настороженно оглядываясь по сторонам, и только Андрюха словно ничего не замечал, бормоча под нос какую-то песенку.

Деревья возвышались вокруг них — огромные и мрачные, с раскидистыми кронами, они заслоняли свет, хотя солнца на небе и так не было. Толстые стволы, такие, что в одиночку и не обхватишь, густо покрытые тёмно-зелёным мхом, казались идеальным убежищем для какого-нибудь мутанта — вот-вот выскочит из тени что-то лохматое и рогатое, капая ядовитой слюной и горячо дыша! Тропинка стала совсем незаметной, приходилось идти, глядя вниз, чтобы не споткнуться о корягу или незаметную кочку и не подвернуть ногу. Туман сгустился, сумерки обступили их, будто внезапно наступил вечер, хотя ребята знали, что сейчас часа четыре дня, не больше. Очередной порыв холодного ветра заставил их вновь содрогнуться, и все пятеро вздохнули с облегчением, когда деревья расступились, и впереди показалось здание Заброшки.

Лёнька выпустил руку сестры и упёрся ладонями в колени, пытаясь отдышаться. Девочки смотрели на Заброшку словно зачарованные, Андрюха негромко присвистнул, Ромка встревоженно огляделся и с опаской уставился на тёмные провалы окон.

— Вы уверены, что там никого нет? — шёпотом спросил он.

— Нет, — так же тихо ответил Андрюха. — Откуда нам знать, мы же раньше здесь никогда не были!

— И сквозь стены видеть не умеем, — со смешком добавила Анжелка, отчаянно стараясь скрыть страх.

— Может, ну его? — одними губами проговорил Ромка. — Что-то оно мне не нравится...

— Вы с ума сошли? — зашипела Женька. — Мы полчаса тащились сюда через лес, чтобы развернуться и потопать обратно, так ничего и не увидев? Нет, ну если вы струсили, можете идти домой, но тогда я одна пойду внутрь!

— Я тебя одну не пущу! — забыв про шёпот, возмутился Андрюха.

— И ничего мы не струсили! — хором с ним возмутился Ромка.

Лёнька тяжело вздохнул. В их компании все, включая его самого, велись на «слабо», и Женька беззастенчиво этим пользовалась.

— Пойдёмте все вместе, так безопаснее, — он вскинул дубинку и решительно зашагал к Заброшке.

Внутрь они пробрались через разбитое окно, и под их ногами сразу же захрустели осколки стекла, зашуршала осыпавшаяся штукатурка. Возле окон было светло, но внутри таилась темнота, и фонарик Анжелки пришёлся как нельзя кстати. Круглое белое пятно света выхватывало из окружающей черноты то очертания стола, то опрокинутое кресло, то белый прямоугольник двери, то какие-то провода и трубки. Всем казалось, что за пределами освещённого пространства вот-вот появится что-то страшное, мелькнёт длинный хвост или мохнатая лапа, донесётся из темноты глухое рычание или протяжный вой. Подбадривая и подталкивая друг друга, ребята медленно пробирались по коридорам, кабинетам и лабораториям, не выключая фонарик даже там, где свет проникал с улицы.

В первые минуты было боязно, и в то же время их не покидало чувство азарта, стремление изучить все тайны этого места, докопаться до самой сути, найти что-то удивительное, будь то мутант, призрак или какая-нибудь секретная лаборатория. Но минуты шли, а ничего страшного не происходило: никто не выпрыгивал на них из-за очередного поворота, в помещениях не было светящихся колб с бурлящей жидкостью или странных гудящих приборов, и даже клеток, куда могли запирать подопытных для экспериментов, они не нашли. Постепенно все успокоились, мальчишки и Женька опустили дубинки, фонарик в руке Анжелки перестал дрожать и выписывать круги.

— И это всё? — к четвёртому этажу их спокойствие начало сменяться лёгким разочарованием, и Андрюха стукнул кулаком по стене, подняв облачко пыли. — А разговоров-то было... Призраки, монстры, секретные подвалы, шприцы с ядами...

— Я не слышала ни о каких шприцах, — нахмурилась Женька. — А где ты... Лёнька, не шаркай ногами!

— Я не шаркаю! — вскинулся тот.

— Он не шаркает, — подтвердила Анжелка, которая держалась ближе всех к брату, крепко сжимая обеими руками фонарик.

— Тогда откуда... — Женька оборвала фразу на полуслове и вскинула руку. Все замерли и замолчали, повинуясь этому жесту, и в наступившей тишине стал ясно слышен мерный шаркающий звук, словно кто-то большой неторопливо шагал за стенкой, подволакивая сразу обе ноги. Ребята переглянулись и даже в полумраке, разгоняемом лишь светом фонарика, различили страх на побледневших лицах друг друга.

— Прячемся, — одними губами проговорил Андрюха, находившийся ближе всех к очередной двери, и толкнул её. Она, слава небесам, распахнулась беззвучно, без малейшего скрипа, и все пятеро кинулись внутрь. Они даже не успели толком рассмотреть помещение — поняли только, что это лаборатория, разделённая посередине перегородкой со стеклом. Спрятавшись под двумя большими столами и выключив фонарик, все пятеро застыли, стараясь не издать не звука. Анжелка зажала рот рукой, чтобы не дышать слишком громко, и Лёнька прижал её к себе, другой рукой вцепившись в дубинку.

Шарканье приближалось. Вот дверь слегка покачнулась, и тусклый луч света, падавший из дверного проёма, перегородила широкая тень. Что-то большое медленно вошло внутрь, покачиваясь и переступая с одной ноги на другую. Теперь было понятно, что ноги у этого существа не две, а четыре, — точнее, не ноги, а лапы, огромных лапы, покрытых густой чёрной шерстью. Существо подошло ближе к столам, и ребята смогли различить в полумраке его силуэт.

Оно было похоже на собаку, но не на одну из тех многочисленных шавок, которые порой прибивались к людям, питались объедками и оставались охранять дома, а порой сбивались в стаи и могли быть смертельно опасны. Нет, это было нечто среднее между собакой и медведем: крупное животное, обросшее свалявшейся тёмной шерстью, источавшее сильный запах псины, обманчиво медлительное и неповоротливое. Оно стояло сейчас в проходе между столами, тяжело дыша, изо рта капала слюна, и каждый из ребят мог поклясться, что ощущает тяжёлый гнилостный запах, исходящий из разверстой пасти. Они не могли думать ни о чём другом, кроме светящихся глаз, глядящих прямо перед собой, влажного чёрного носа с дёргающимися ноздрями и поблёскивавших в глубине пасти клыков, и каждый представлял, как они сомкнутся на его горле.

Казалось, прошла вечность перед тем, как существо развернулось и всё той же неторопливой шаркающей походкой побрело прочь. И ещё одна вечность перед тем, как его шаги затихли в глубине здания. Лишь тогда все пятеро смогли выдохнуть и испуганно уставиться друг на друга.

— Никто здесь не живёт, говорите? — просипел Ромка, разом лишившись голоса.

— Мне страшно, — пискнула Анжелка, плотнее прижимаясь к брату, и он погладил её по волосам, с трудом расцепив пальцы другой руки, которой сжимал дубинку.

— Чёрт, если рассказать кому, никто не поверит! — Андрюха рубанул кулаком воздух, глаза его горели от возбуждения. — Мы только что видели мутанта, самого настоящего!

— Если мы немедленно не выберемся отсюда, рассказывать будет некому! — сердито начал Лёнька, но тут Женька, уже успевшая выбраться из-под стола и прокрасться к двери, коснулась ладонью стекла, разделявшего комнату. Коснулась наверняка случайно, но стекло внезапно отреагировало: оно засветилось голубовато-зелёным светом, заставив её ойкнуть и отскочить. Остальные тут же вылезли из укрытий, готовые в случае чего кинуться ей на помощь. Лёнька бросил взгляд в сторону двери: шаркающих шагов слышно не было, но кто знает, какие ещё твари могут здесь водиться?

Стекло перестало светиться и вдруг исчезло, словно растворилось. Вместо него возникла яркая картинка луга, залитого солнцем, и в лица ребятам ударил поток света. Картинка двигалась: трава шевелилась от лёгких прикосновений ветерка, над ней порхали бабочки, мелькали быстрокрылые стрекозы, и был ясно слышен стрекочущий звук насекомых, которых взрослые в своих рассказах называли «кузнечиками». От картинки исходило тепло, и Женька, словно заколдованная, сделала несколько шагов вперёд.

— Не надо! — испуганно воскликнул Андрюха, но было уже поздно: ещё пара шагов, и Женька вдруг очутилась внутри картины. На миг она замерла, как и её друзья по другую сторону, застыла под золотистыми лучами, точно ожидая, что они испепелят её, превратят в пыль, как лазеры из фантастических книг, хранившихся у Ромки. Но ничего не произошло, и Женька махнула рукой.

— Идите сюда! Здесь так тепло!

— А это не опасно? — Ромка с опаской приблизился к краю картины. — Вдруг это какая-то радиация или...

— Это не похоже на радиацию, — уверенно заявил Андрюха, хотя про радиацию читал только в тех же фантастических книжках, и первым присоединился к Женьке. За ним последовали и Ромка, и Лёнька с Анжелкой.

Это была не картина — это они поняли быстро. Это был скорее переход, портал в какое-то другое место, где во все стороны, насколько хватало глаз, простирался зелёный луг, залитый солнечным светом. В траве то и дело мелькали белые, жёлтые, оранжевые, красные, синие и фиолетовые головки цветов, повсюду порхали бабочки — нежно-белые, ярко-жёлтые, точь-в-точь как лимоны, выращиваемые в теплице, светло-голубые, как глаза Лёньки и Анжелки, красно-коричневые с чёрными крапинками. Неумолчно стрекотали кузнечики, где-то в вышине перекликались птицы, но никто не смог различить их быстрых силуэтов в небе, сколько ни запрокидывал голову. Небо было настолько ярко-голубым и так сильно контрастировало с мутным серым небом, которое они привыкли видеть, что становилось больно глазам.

Было очень жарко, и вскоре все поскидывали куртки, закинув их за плечо или завязав вокруг пояса. Они подставляли лица, шеи и руки лучам солнца, обжигающе горячим, слепящим до боли, раскалённым добела, лучам невозможного солнца, которого не было и не могло быть в их мире, где солнце показывалось лишь изредка, возвращая краски небу и листве на деревьях, — без него даже самые яркие осенние листья казались тусклыми и блёклыми. Они бегали по траве, падали на неё и кувыркались, смеясь, когда острые травинки щекотали и кололи их, вдыхая чудесный свежий запах. Они гонялись за бабочками и стрекозами, хотя понимали, что никогда не смогут поймать этих быстрокрылых созданий. Лёнька, отбежав в сторону от остальных, присел и быстро нарвал цветов, вместе с которыми вырывались и травинки — ярко-зелёные, как изумруды на картинках, как глаза рыжеволосой Лизки. Он ни о чём особенном не думал в этот момент — просто чувствовал, что должен сохранить часть этого волшебного мира, забрать себе, унести в их серый осенний мир.

И вдруг посреди всеобщего веселья тонко и испуганно прозвучал голосок Анжелки:

— Смотрите!

Она указывала на границу между лугом и лабораторией. Пустое пространство начало мерцать и загорелось голубовато-зелёным светом — таким же, как от прикосновения Женьки. Никто из пятерых не знал, что это значит, но ведомые каким-то звериным чутьём, они, не сговариваясь, рванули к проходу и влетели в лабораторию, толкаясь и налетая друг на друга. Каждый боялся остаться один в этом чудесном и незнакомом мире, и в то же время каждый ощутил неясную тоску, вновь очутившись в мрачной лаборатории.

Мерцающий свет вспыхнул и померк, и видение луга исчезло, сменившись обычным стеклом. У всех пятерых вырвался громкий вздох разочарования. Анжелка всхлипнула, Лёнька скрипнул зубами, Женька вскинула руку, но замерла, так и не коснувшись стекла, а затем медленно опустила её.

Заброшку они покинули без приключений — ни собака-медведь, ни другие твари, которые могли здесь обитать, не показывались. После пережитого им уже не хотелось исследовать другие этажи, и они торопливо зашагали через лес, ёжась сильнее обычного от ветра, ставшего вдруг особенно холодным и пронизывающим. Очень долго все молчали, и лишь на подходе к домам Андрюха наконец-то открыл рот.

— Как вы думаете, это же было оно, да? Это было... лето?

— Думаю, да, — Ромка с трудом сглотнул. — Наверное... наверное, это какой-то портал. Как в «Хрониках Нарнии», только там шкаф вёл в страну вечной зимы, а у нас в лето. Он включился от прикосновения Женьки, но там, наверное, ограниченное время...

— Эх, и ведь не поверит же никто! — Андрюха снова рубанул кулаком воздух. — Скажут, мы всё выдумываем!

— Почему, поверят, — вскинул Лёнька. — Я... я там цветов нарвал, — он показал несколько цветков, которые в суматохе распихал по карманам. Они помялись, но выглядели по-прежнему яркими и совершенно не осенними.

— Для Лизки, небось, нарвал? — прищурилась Женька. Лёнька, умудрившись не покраснеть, погрозил ей кулаком.

— Это же здорово! — воскликнул Андрюха. — Мы можем показать их взрослым и всё рассказать, и нам поверят! То есть сначала, конечно, нам влетит, но потом нам поверят! И вдруг взрослые сделают что-нибудь... чтобы мы смогли путешествовать в лето. Или так, чтобы у нас тут тоже было лето, — он резко замолчал и втянул носом воздух.

Анжелка неожиданно громко всхлипнула.

— Ты чего? — Лёнька повернулся к ней. — Не реви. На вот, держи, — он протянул ей цветок, названия которого не знал или не помнил, но цветок был голубой, под цвет её глаз.

— Я тут подумала... а вдруг это всё исчезнет, когда туда придут взрослые? — она сжала цветок в кулачке и шмыгнула носом. — Вдруг это открывается только раз в жизни, как в сказке, и только когда не ищешь нарочно?

— Тогда... — Лёнька опустился на одно колено и обнял сестру за плечи. Она уткнулась в его куртку, и он почувствовал, что Анжелка вся дрожит. Ромка смотрел на них сочувствующе, Андрюха изо всех сил втягивал в себя воздух, Женька отвернулась и смотрела в сторону Заброшки, плечи её едва заметно вздрагивали.

— Тогда, — он откашлялся и заговорил уверенней, — мы сами построим такой портал. Вырастем, придём на Заброшку, прогоним этого собакомедведя... или приручим, и пусть он охраняет лабораторию. Мы сделаем такой портал и будем ходить в лето, загорать на солнце... а потом придумаем, как сделать, чтобы солнце было и у нас. И больше не будет вечной осени, слышишь? Я тебе обещаю! Мы все обещаем, верно?

— Обязательно! — подхватил Андрюха.

— Конечно, — ответил Ромка.

Женька ничего не сказала, но дёрнула плечом и кивнула. Лёнька крепче обнял сестру и почувствовал, что её дрожь потихоньку ослабевает, как будто её вновь согрело горячее летнее солнце.