Огонь и лед Кольца (джен)

Волна налетела на деревянную сваю, плеснула, поднимая мелкие щепки и рыбью чешую, и покатилась дальше. Следующая оказалась выше — и мелкие холодные брызги полетели на прохожих на дощатом тротуаре. Впрочем, никто не обратил внимания: пройти по Озерному городу, не замочив подол платья или низ штанин, было попросту невозможно. Только девочка-подросток лет четырнадцати, сидевшая на углу тротуара, поймала волну ладонью и поднесла воду к лицу. Несколько секунд она всматривалась в грязноватую жидкость (все хозяйственные отходы города летели именно в воду), затем резко, даже с каким-то отвращением, выплеснула ее обратно. Быстро встала и пошла прочь — к рынку, куда ей с утра приказала сбегать старшая кухарка. Она уже и так задержалась слишком сильно, и по возвращению не миновать взбучки: бургомистр любит вкусно покушать, но терпеть не может, когда ему подают обед позже назначенного срока.

Любой уважающий себя горожанин счел едва ли не своим долгом походить по рынку не меньше часу-полутора: посмотреть товар, выбрать и прицениться, но Толтэ сейчас было не до того. Пробежавшись по торговым рядам, она разыскала двух-трех знакомых торговцев и, быстро накупив несколько мешочков сахара, соли, специй и прочих мелочей, необходимых в хозяйстве, направилась обратно к дому бургомистра. Она старалась идти, не оглядываясь по сторонам и не прислушиваясь к разговорам вокруг, но отдельные фразы все же достигали ее слуха:

— …Старье носит, точно одеть нечего.

— Прибедняется, — хмыкнула другая торговка, вываливая на прилавок корзину еще трепыхающихся карасей. — Можно подумать, ее папаша-счетовод не мог бы приодеть…

— Еще б не мог, коль дерет с нас три шкуры налогов…

— Да вы че, бабы? Какой папаша? Мне вот сказывала намедни сестра троюродная соседа моего, Джорда, что перекрывал у них потолки этим летом, что ее сам бургомистр не раз в спаленку зазывал…

Толтэ сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Вдохнула, выдохнула. Снова вдохнула. Она могла стерпеть многое, но подобные слухи, уже не первый день ходившие по городу, приводили ее в ярость. Если ее отец Вольфан работает счетоводом у бургомистра едва ли не за еду и крышу над головой, то это не означает, что она согревает тому постель. В общем-то, никого бы такая ситуация не удивила: в конце концов, Озерный город — не Гондор или Нуменор, и нравы здесь куда свободней, но Толтэ страшно раздражали подобные сплетни. Вот и сейчас она не сдержалась:

— А ты бы, Моллен, лучше бы за своими дочерьми следила, — резко развернувшись к торговке, выпалила Толтэ на одном дыхании. — Вот третьего дня твоя старшая в новом ожерелье домой пришла, а им, между прочим, перед этим Альфрид похвалялся!

Лицо женщины медленно перекосилось от злости, но прежде чем она успела бы сказать хоть слово, Толтэ звонко рассмеялась и бегом бросилась прочь. Вовремя: непристойная ругань, полетевшая ей вслед, доказала, что Моллен и впрямь была оскорблена в лучших материнских чувствах. Но девочка стремительно мчалась вперед, почти не разбирая дороги; и лишь чудом не врезалась на бегу ни в чью лавку. Впрочем, уже на самом выходе из рынка она налетела на кого-то из прохожих.

- Ах, извините! — Толтэ судорожно вцепилась одной рукой в ручку сумки, второй — в подпорку крыши. Еще немного, и она сорвалась бы с тротуара в воду, а в предзимье это удовольствие явно ниже среднего. Но человек, что так спешил, не обратил на нее почти никакого внимания.

Присмотревшись, Толтэ узнала Барда — одного из лодочников, жившего в дальнем районе города и изредка, по словам отца, промышлявшего контрабандой. С интересом девочка наблюдала, как он стремительно бросился к лавке торговца старыми книгами.

„Интересно же человека потянуло на ученость — вроде бы раньше за ним такого не наблюдалось, — размышляла она по дороге к дому бургомистра. — Надо будет посмотреть, с чем это связано — как бы не с моим делом…“

Едва она переступила порог черного входа, как почти сразу же на нее налетела кухарка:

— Чтоб тебя нечистый забрал, копуша эдакая! Час ее жду, второй жду — все нет как нет! Уж обед подавать скоро, а десерт еще не начинала и готовить… Ой, не успею, не успею! — кухарка то причитала, едва не плача, то вновь набрасывалась на девушку. — А вот все из-за тебя! Вот я так и скажу господину Альфриду: „Это все из-за копуши Толтэ“! И господину бургомистру повторю, ей-ей повторю! — а увидев, что та раздраженно поморщилась, напустилась еще больше. — Ты-то нос не отворачивай, когда с тобой честные люди говорят! А то думаешь, читать эльфийские книжки умеешь, так уже и важность напустила!

Наконец она скрылась в недрах кухни, и Толтэ перевела дух. Еще одно раздражающее обстоятельство в ее жизни. Кухарка была женщиной неплохой, но, как и многие малограмотные люди, недолюбливала девушку, которая действительно понимала эльфийскую речь. Впрочем, Толтэ всегда утешала себя тем, что если бы эта женщина, равно как и бургомистр с отцом, могла хотя бы предположить, что именно девочка знала, то ее уже давно бы утопили — как ведьму и прислужницу темных сил.

Оглянувшись и удостоверившись, что рядом нет никого из прислуги, Толтэ стремительно побежала наверх. Быстро одолев крутую лестницу с немилосердно скрипящими ступенями, она добралась до чердака, и, привычно пробравшись на ощупь по узкому темному коридорчику, вошла в свою каморку. Захлопнув дверь, она, поколебавшись мгновение, так же привычно просунула под дверную ручку ножку старого стула. Теперь, наконец, девочка почувствовала себя в относительной безопасности. А то бургомистр последние полгода и впрямь нередко пытался под разными предлогами завлечь ее в свою спальню.

Переведя дыхание, Толтэ привычно оглядела каморку: все ли на местах? Но лежанка, маленький сундук, также служивший столом, и зеркало в некогда дорогой, но теперь изъеденной червями раме, были на своих местах. Она уселась на лежанку — прямо в коротком тулупчике, не раздеваясь — слишком сыро и промозгло было здесь, - и, сняв со стены зеркало, поставила его на сундучок.

Из мутноватого от времени стекла на Толтэ глядела худенькая девочка со слишком бледным, точно обескровленным лицом. „И что только нашел во мне этот жирный боров?“ размышляла она, рассматривая отражение в стекле. Дочь счетовода и впрямь была не похожа на крепких и раздобревших рыбачек Озерного города. Слишком узкий овал лица, слишком тонкие черты. Только глаза ее были красивыми: темно-серого, почти черного цвета, они казались темными бездонными колодцами; но время от времени, особенно когда Толтэ была взволнована, вспыхивали, точно звезды. В детстве ее часто сравнивали с эльфами; но когда в Озерный город и впрямь пожаловала делегация из Лесного королевства от короля Трандуила, его сын, мельком увидев Толтэ, содрогнулся и поспешил отвернуться от странной человеческой девочки. А сама она хорошо запомнила мелькнувшее на лице принца Леголаса выражение какого-то омерзения, смешанного со страхом. С тех пор не любила подобное сравнение.

Начал бить колокол; и сосчитав удары, Толтэ поняла, что кухарка ругалась не зря: был уже полдень, а господин бургомистр привык обедать в полпервого. Что ж, видать сегодня и впрямь не обойдется без скандала - а, впрочем, какая разница?

Переплетя косу, Толтэ вытащила из глубин лежанки старую обтрепанную книгу. „Легенды Первой Эпохи“, гласило полустертое название на синдарине. Это был список — причем неполный и неточный с какой-то другой книги, сделанный, скорее всего, кем-то из дунэдайн.

Открыла наугад:

«И когда Финголфин приблизился к вратам Ангбанда, он ударил рукоятью меча в черную сталь и вскричал, вызывая на бой Моргота: „Раб Валар! Решишься ли ты выйти против Короля нолдор на равных или же по-прежнему будешь прятаться в своих горах, как последний трус?“ И, Моргот, услышав его голос, задрожал от страха…»

Толтэ резко захлопнула книгу. Нет, сегодня ей совершенно необходима ясная голова; а читать о поединке Финголфина с Мелькором — верный способ удариться в совершенно ненужные воспоминания. Что было, то прошло; и нечего травить себе фэа и разум. Она вспомнила Барда на рынке: лодочник ведь не просто так суетился — случилось нечто весьма важное, и она должна сосредоточиться на том, что происходит здесь и сейчас.

Спрятав книгу, девочка взялась за шитье; но мысли и разум ее то и дело уплывали, и в рассеянности загнав себе в пятый раз иголку под ноготь, она с досадой бросила и это занятие. Время тянулось долго; снизу время от времени слышались голоса: грубая речь бургомистра, лебезящие интонации Альфрида, всхлипы кухарки. Видимо, женщине таки досталось за неудачную трапезу, и она выдала виновницу, потому что вскоре Толтэ услышала на лестнице шаги отца, а потом стук в дверь.

— Толтэ, милая, ты здесь? — послышался робкий голос. — Господин бургомистр желает тебя видеть.

Девочка не ответила. В другой раз она может, и попыталась бы соблюсти какие-то приличия, но сейчас было совершенно не до того.

— Дочь, господин очень гневается…

Она стиснула зубы от глухой злости. Хотелось выкрикнуть: „Лишь одного господина я признавала в этом мире, да и его здесь нет!“. Промолчала. Пусть отец разбирается сам. Толтэ не виновата в том, что он когда-то давно по юношеской глупости влез в долги, потерял все имущество, и был вынужден трудиться у бургомистра за нищенскую плату, не смея спорить с своим „господином“. Мать не выдержала потрясения и повесилась; это была официальная версия. Но по городу ходили и иные, весьма грязные слухи, что кое-кто из тогдашних приближенных бургомистра любил устраивать кутежи для своих приятелей, привлекая в качестве обслуги (во всех смыслах этого слова) молодых женщин, чьи отцы или мужья по какой-то причине не смели за них заступиться. Мол, после одной из таких гулянок жену счетовода и нашли повесившейся в своей каморке. Впрочем, Толтэ ее почти никогда не вспоминала.

Наконец, Вольфан умолк. Некоторое время он потоптался под дверью, потом Толтэ услышала тихие удаляющиеся шаги. Однако едва она успела перевести дух, как поняла, что успокоилась слишком рано: снизу раздался тяжелая поступь бургомистра. Да, видно, он и впрямь немало разозлен — обычно ведь не утруждал свое рыхлое тело подъемом по крутой чердачной лесенке.

— Где твоя дочь, Вольфан?

Ответа отца Толтэ не расслышала - тот, как и всегда, говорил слишком тихо.

— А я говорю, что эта малая дрянь еще пожалеет о своей наглости! — рявкнул бургомистр. — Совсем она у тебя страх потеряла! Ну да ничего, я ее быстро в чувство приведу, — и с этим словами он от души рванул старую дверь, явно надеясь вырвать задвижку. Ситуацию спасла лишь заранее вдетая ножка стула.

— А ну открывай, дрянь малолетняя! — бургомистр подождал реакции изнутри. Но той не последовало, и он снова ударил в дверь. — Открывай немедля, а то пожалеешь!

Толтэ оперлась локтями на крышку сундука и сжала виски. Ох, устроит сейчас господин бургомистр… Ожидания ее оправдались в полной мере: очень скоро из-за двери послышался вкрадчивый голос Альфрида:

— А что же господин так гневается на девчонку? Я вот по своему скромному разумению так полагаю: раз не хочет она выходить, так пусть и не выходит. Забьем ей дверь, так через день она тосковать начнет, а через два поумнеет…

— Это ты верно придумал! — расхохотался бургомистр. — А сыщи-ка мне плотника!

Вольфан, испугавшись за дочь, попытался было что-то возразить, но на его моления никто не обратил внимания; как, впрочем, и всегда. И не пробило еще и двух часов пополудни, как приговор был приведен в исполнение: несколько деревянных досок легли снаружи поперек дверного проема, не позволяя открыть дверь. Пригрозив напоследок: „Ты еще умолять меня будешь!“, — хозяин Озерного города оставил, наконец, свою пленницу в покое.

Когда шаги удалились, Толтэ перевела дух. Не лучшее положение из возможных, но все не так плохо: чердачное оконце хоть и невелико, но худенькая девочка-подросток могла в него протиснуться запросто. Под окошком — узкий карниз, а по бревенчатым стенам спуститься вниз хоть и непросто, но можно. Ведь не зря когда-то, вечность назад, в иной жизни, она без труда карабкалась по отвесным скалам, что кое-где подступали вплотную к родному городу…

Время тянулось ужасно медленно. Толтэ еще несколько раз пыталась занять хоть чем-нибудь руки и разум, но напряжение, словно разлитое в воздухе, не давало сосредоточиться. Слишком знакомо было ей это предчувствие грядущих перемен; и девочка не находила себе места. Когда тень от дома вытянулась, накрыв невысокие соседние здания, она, устроившись поудобней, насколько это было возможно на старом соломенном тюфяке, почти заставила себя забыться сном — тело настоятельно требовало отдыха. Но даже во сне Толтэ не было покоя.

Во сне она, как и не раз прежде, видела иной город — деревянный. Тонкая резьба обрамляет двери и окна. Это отец украсил их дом. А мать сидит за шитьем кружев, и соседская девчонка крутится рядом, присматривается к ее работе. Мать смеется: «Вон, в ученицы возьму — вышивальщицей будет!» Она улыбается и откуда-то знает ясно-ясно: девочка ведь и впрямь прославится этим искусством на весь мир. Так и зваться будет: Вышивальщица. А еще больше прославится ее сын, Феанор, Пламенный Дух…

Рядом младший брат играет. И нашел же, что притащить — небольшой кинжал. На рукояти — тонкая вязь дарственной надписи. Знакомый почерк — изящные мелкие значки с необычно длинными, чуть изогнутыми подстрочными хвостиками. Отец, увидев первый раз, удивился: «Зачем тебе?» Братишка тогда вскинулся: «Не тронь! Мое!» А она тут же вмешалась: «Не стоит. Это его судьба — танец со сталью». Родители не поняли, но поверили — как верили всегда.

Возвращение к действительности было, как и всегда, до боли внезапным и резким. Кажется, еще мгновение назад шутя таскала братишку за кончики острых ушек, а сейчас уже лежала, всматриваясь в темный низкий потолок над собою. Настоящее резко напомнило о себе: привычно надоедливым плеском воды снаружи, приглушенными человеческими голосами, доносящимися откуда-то снизу. Мгновение Толтэ еще лежала неподвижно. Затем резко вскочила, подошла к окну.

На Озерный город спустилась ночь — одна из последних предзимних ночей. Город засыпал: огоньки в домах гасли один за другим. Толтэ всмотрелась — не в соседние дома, известные до последнего бревнышка, не в двух лодочников, о чем-то споривших — но всмотрелась и вслушалась в окружающее, как умела она одна из здешних людей. И ей почудилось, будто издалека донеслись грохот и звон металла — словно зарево будущего.

«Пора!»

С этой мыслью Толтэ вытащила ножку от стула из двери и решительно подняла ею оконную раму. Ловко и грациозно она выскользнула наружу, на карниз, и осторожно пошла по узкой кромке над высотой в несколько ростов человека. Добравшись до следующего окошка, она всмотрелась — в мутное стекло и в мир, — нет ли кого? Но в доме бургомистра уже многие ложились спать, разве что счетовод иной раз засиживался допоздна. Впрочем, его-то как раз и не предполагала сегодня встретить Толтэ.

Убедившись, что по ту сторону окна никого нет, Толтэ быстрым и резким ударом разбила стекло и забралась внутрь. Еще какое-то время она потратила на выбор места на чердаке, откуда бы просматривалась городская площадь. Наконец девочка устроилась на маленькой скамеечке у подходящего окна, и снова принялась ждать. Единственной бедой этого времяпрепровождения в другой раз мог бы стать голод — ведь с самого утра Толтэ в рот не взяла ни крошки, но сейчас девочка была так взволнована, что его почти не замечала. Наконец, когда почти во всех окнах погасли огни, а звезды успели заметно повернуться, в дальнем конце площади послышалась возня и голоса стражников. Толтэ вскинулась: наконец-то наступил этот долгожданный момент! Да, спокойно поспать Озерному городу сегодня точно не удастся!

Не прошло и полчаса, как городская площадь была полна спешно пробудившегося народу. Стражники образовали полукруг у крыльца бургомистрова дома. Трудно было сказать, что важней для них было в этот момент: не упустить пленных горе-взломщиков городского арсенала или успокоить толпу горожан. Передние ряды напирали, пытаясь рассмотреть захваченных гномов получше; задние спешно выясняли, в чем причина тревоги. Шум малость притих лишь при появлении бургомистра, из-за спины которого осторожно выглядывал Альфрид.

Все внимание было сосредоточено на гномах; и Толтэ решилась подобраться поближе. Выскользнула снова на карниз, осторожно усевшись, спрыгнула на крышу одной из пристроек и вскоре спустилась на дощатый тротуар. Девочка осторожно пробралась через толпу поближе, как раз чтобы услышать конец пламенной речи Торина, сына Трайна, наследника Эреборского престола:

— Вспомните, каким был ваш город прежде! Говорю вам: я сделаю все, чтобы вернуть былое величие нашего края. Там, под Одинокой Горой спрятаны сокровища, которые принесут процветание всем нам!

Предводитель гномьего отряда не ошибся: при одном напоминании о возможности заполучить хоть малую часть несметных сокровищ Эребора у горожан заблестели глаза. Неудивительно, что слова Барда об опасности дракона, стерегущего Гору, остались лишь пустым звуком. Не стал исключением и бургомистр: заслышав о богатствах, он мигом объявил о готовности помочь «дорогим гостям в их нелегком деле освобождения их древнего царства». Тут же посыпались предложения отпраздновать столь важное знакомство. Словно по волшебству, распахнулись двери таверн, что выходили на площадь, и гулянка началась.

Вслед за толпой в таверну пробралась и Толтэ. Спряталась в уголку под лестницей, пристально наблюдая за гномами, что быстро поддались общему веселью. Но куда больше детей Аулэ девочку волновал их невысокий босоногий спутник, отзывавшийся на имя Бильбо Бэггинс. Вместе со всеми он поднимал кружки, до краев наполненные пивом, вместе со всеми выкрикивал смелые тосты за будущее, полное надежд, а вскоре и вовсе расположил к себе всю публику, принявшись распевать веселые застольные песенки. И лишь Толтэ замечала, как полурослик время от времени украдкой что-то вынимал из кармана куртки. Понаблюдав так с полчаса, она потихоньку выбралась из таверны.

На площади со всех сторон неслись звуки, что свидетельствовали о веселых гулянках; и Толтэ направилась прочь. Все быстрей и быстрей она пересекала один квартал за другим; и вскоре очутилась на самом краю города, где тротуары и стены домов смыкались в одну сплошную линию, не позволяя выйти из городских вод на лодке. Здесь она присела — как обычно, на самый край тротуара, подвернув ноги под себя, уперлась в ограждение и крепко задумалась.

Будущее, изменчивое и неверное… Ты всматриваешься в окружающую действительность — и видишь мир и вещи вокруг себя — не зрением тела, нет. Иначе. Словно тонкая дымка окутывает любой предмет, и звучит его Музыка — крошечная часть, отдельные ноты той Великой Песни, которой некогда был создан их мир. И, если отдернуть этот дымчатый полог, за ним раскрываются прошлое и будущее — любой вещи, которой ты коснешься. Сваи, что держат над водой тротуар, поют о времени, когда они были стволами деревьев, и их кроны шумели высоко в небесах. Едва слышна в них эта песня — отзвук песни валиэ Йаванны, матери живого. Но сейчас вода плещется вокруг, пропитывая их щели, мало-помалу забирая их себе — и все громче становится музыка Ульмо, Повелителя Вод. Потом она должна была бы стать единственно слышимой — но не станет. Короткий взгляд в будущее — и оно распахивается невероятно знакомой и близкой музыкой Огня — темного, в черноту, пламени, что властным порывом окутывает и эти сваи, и весь город. И в этой огненной тьме разворачивает над городом свои могучие крылья последний дракон Средиземья.

Она позволяет себе отдаться на волю видения — струящегося потока пламенно-темных нитей, что уводят в будущее, позволяет окутать свой разум столь знакомой и близкой силе — теме Мелькора, создателя драконов. Невольно приходят видения, уже не связанные с судьбой Озерного города. Вспоминаются родной город в Долине Звездного тумана, со всех сторон окруженной скалистыми горами, ледники которых сверкали в солнечных лучах; величественные очертания нерукотворного замка Хэлгор, что поднялся над одной из горных вершин. Давно уже, вот скоро десять тысячелетий, как там остались лишь пепел да развалины; но память ее фэа, подкрепленная даром Помнящей, по-прежнему хранит те картины необычайно ясно — в отличие от людей, она не умеет забывать, и раз прожитое навсегда остается с нею..

Усилием воли Толтэ вновь обращает взгляд в будущее. Она скользит по тонким нитям видений, что судьба выплетает перед нею; и лишь мгновение парит дракон над Озерным городом. Спустя миг черная стрела, что послана рукой Барда, находит крошечную щель между железными чешуями; и вот уже над могучим созданием Мелькора навеки смыкаются воды озера. А нити будущего разворачиваются дальше; и гремит битва под Одинокой горой, и схлестываются в ней пять армий четырех рас. Долго длится сражение, и неясно, кто побеждает. Но вот в небе появляются крылатые тени — на помощь эльфам, людям и гномам пришли Великие Орлы. От вида их Толтэ невольно содрогается: древняя ненависть к этим подручным Короля Мира заставляет кипеть кровь. Армия орков разбита начисто, и на север, откуда они пришли, люди и гномы отправляют свои отряды — чтобы очистить тот край от темных выродков. И вновь — такое-уже-было — идут Верные Свету по темным землям, и на мечах — черная кровь врагов. И гибнут искаженные твари под их ударами, и вот одна из стрел Барда находит свою цель — падает мертвой на землю не орчанка, но златоволосая дева-эльф в черных одеждах… На груди — брошь причудливой формы — знак Воды и Времени. «Оннэле!»

Толтэ сорвалась с места, давя в груди рождающийся крик. Судорожно помотала головой, отгоняя призрачные картины. Оннэле Къола, одна из немногих ее подруг еще с той, далекой жизни. Оннэле, что тогда весной поменялась с Гортхауэром венками, а после убеждала всех, что «ничего такого не было». У нее тоже был дар Видящей — пусть и не такой сильный, как у Элхэ, но ведь не зря она тогда заговорила с Айанто Мелькором о смерти! Та самая Повелительница Вод и Времени, что две эпохи хранила Ангэллемар — Землю-под-звездами. Та, что стала негласной королевой Ангмара — ведь Хэлкар, первый назгул тоже не раз полагался на ее советы! — и оказалась среди тех немногих, что сумели спастись от зачистки, устроенной Элрондом и Эарнуром…

«Ну уж нет!» Толтэ резко утерла рукой навернувшиеся на глаза злые слезы. Мало того, что месяц назад, точно так же просматривая будущее на ближайшие века, она увидела гибель Гортхауэра и уничтожение Мордора по вине этих самых хоббитов, будь они прокляты Тьмой! То видение выбило ее из колеи на несколько дней — ходила сама не своя, из рук все валилось. «Снова — победа Светлых, снова — исполненный Замысел; снова народам, что верны еще Тьме, придется спасаться отчаянным бегством на восток…» Тогда на нее накатило глухое отчаяние, и девочка всерьез подумывала о том, чтобы наконец воспользоваться даром Мелькора ее народу и умереть — покидая Арду навсегда, подобно людям. Но сейчас, при виде будущей смерти подруги, ее охватило странное чувство — искренняя готовность сделать все, чтобы помешать предначертанному. Она была зла — едва ли не впервые в своем существовании.

Резко развернувшись, Толтэ направилась обратно к центру города. Одна мысль билась в ее разуме: «Вы еще пожалеете, что связались с Валар и их прислужниками!» Мысль, как-то почти равно направленная и на эльфов Мирквуда, и на гномов, что пошли в свой поход к Эребору по подсказке Гэндальфа. И уж более всего на малый народец, некоторые представители которого должны были сыграть столь значимую роль в истории Средиземья.

В общем, когда девочка добралась до центральной площади, то настроение ее как раз подходило для того, чтобы отобрать у Бильбо Бэггинса то небольшое сокровище, которое он заполучил при встрече с Голлумом. Однако к облегчению самой Толтэ, понимавшей, что просто так вернуть Кольцо вряд ли удастся, празднество уже переместилось на второй этаж одной из таверн. Поэтому свою решимость девочке пришлось направить в иное русло. Быстро вскарабкавшись в окно своей комнаты, она стала готовиться к путешествию, возможность которого предвидела давно. Завязала в узел из простыни несколько монет, кое-что из мелких вещей, немного съестных припасов, укуталась поплотнее в еще один старый, кое-где порванный, полушубок, оставшийся ей от матери — нынешней матери, и покинула свою комнату тем же путем, что и раньше, не оглянувшись назад. В конце концов, существование в облике робкой горничной Толтэ в доме бургомистра Озерного города почти всегда было лишь временной игрой и притворством — и далеко не самым приятным из возможных. А разве могло быть иначе для девы Элхэ из народа Эльфов Тьмы, одной из Круга Девяти Рун, уроженицы Утумно и ученицы Черного Валы Мелькора, в ее восьмом воплощении?

Сделав очередной гребок, Толтэ аккуратно зафиксировала весла и устало откинулась на скамью. Необычно голубой для предзимья купол неба с редкими облаками чуть покачивался — в такт волнам, что качали лодку. Озерный город остался позади, но Одинокая гора, казалось, за несколько часов не приблизилась ничуть: грести вручную на довольно большой лодке (а иной достать не удалось!) для человеческой девочки-подростка было весьма утомительно.

Лодку она заполучила обманом: просто заявила смотрителю, что бургомистр поручил ей проверить принадлежащие ему сети. Вопросов ни у кого не возникло, и, немного покрутившись неподалеку от города для отвода глаз, она направилась прочь. Мимолетный взгляд в будущее подсказывал, что до вечера ее никто не хватится точно. А большего ей и не надо!

Вскоре, когда на озеро вновь опустилась легкая дымка тумана, Толтэ свернула к ближайшему берегу. Спрятав лодку между валунами, немного посидела, отдохнула и решительно продолжила свой путь. Теперь она держалась у берега, чтобы никто из города не обратил внимания на одинокую путешественницу.

К вечеру она добралась до северного берега озера и, оставив лодку у берега — все равно уже не понадобится! — направилась вверх по склону. Последние лучики уходящего солнца еще подсвечивали вершину Одинокой горы, но внизу уже сгустилась непроглядная темнота. Идти теперь приходилось, постоянно всматриваясь в те незримые нити, звон которых соединялся в музыку скал. Так Толтэ и добралась до широкого проема в чреве горы — когда-то здесь были главные ворота в Подгорное королевство. Пока через них не вломился дракон. Лишь секунду девочка задержалась на пороге, а затем решительно направилась в непроницаемо темные глубины.

Гномьи чертоги разворачивались перед ней — уходящими высоко вверх сводами; узкими мостиками в шаг шириною, что повисли над пропастью. Она шла — не опасаясь оступиться, всматриваясь — не телесным зрением. Вслушивалась в мелодии, окутывавшие ее. Громко звучала здесь музыка Валы Аулэ — ведь именно Ваятель создавал некогда земную твердь. Но в нее вплеталась иная мелодия, Тьмы и Огня, близкая и знакомая — ведь горы Средиземья были созданы Темным Валой Мелькором. Ее нити пронизывали Арду, уходя в невыразимые глубины, и сейчас Толтэ хорошо чувствовала, как внизу бьется сердце существа, которому именно эта мелодия дала жизнь. Смауг, Дракон огня, спал в недрах горы, ожидая своего часа.

И когда долгий спуск в подземелья остался позади, ее окружили горы золота гномской сокровищницы. Но Толтэ, скользнув по холмам из монет рассеянным взглядом (в ее настоящем родном городе золото не любили, предпочитая сталь и серебро всем прочим металлам, а денег не знали вовсе), решительно подошла к одной из них — ничем не приметной среди прочих. Присев, она потянулась разумом вглубь златых россыпей — туда, где дремали Пламя и Тьма, воплощенные в живом существе. Сейчас Толтэ предстояла непростая задача: убедить последнего из драконов Средиземья, что она — союзница, а не враг или добыча.

Тихо, осторожно коснулась спящего разума: «Смауг!»

В ответ — словно колыхнулась огненная завеса — пришел вопрос. Не словами, но полуоформленными чувствами: недовольства пробуждением, смутного любопытства. И голода.

«Кто здесь?»

Она не стала отвечать словами — лишь развернула в своем разуме картину: трехглавая гора, увенчанная башнями замка; тихо вздыхает лавовое озеро в глубокой расселине меж скал. И на одном из уступов скал — фигура, так похожая на человеческую, окутана плащом тьмы.

В ответ — удивление: «Откуда знаешь?»

«Я — его ученица».

Раскрылась в ответ сама, развернулась в незримом мире — легчайшим покрывалом из темных нитей, в которые вплетаются робкие лучики звездного света, словно тонкие стебельки. «Помнишь меня?»

Гора золота зашевелилась, монеты струйками потекли в стороны, и из глубины медленно поднялась голова дракона. Смауг пристально разглядывал свою гостью — она в ответ не отводила взгляд. Наконец он заговорил — вслух, словами:

— Ты выглядишь как человек, и младше, чем была в Твердыне.

— Я сменила телесный облик, пройдя через смерть, — отозвалась она.

— Для чего же ты разбудила меня, Черная Дева?

Давнее имя отдалось тоской и болью.

— Зови меня Элхэ — как называл Владыка, — ответила она. — Прости, что потревожила твой сон — но лишь для того, чтоб просить о помощи.

— Ты так уверена, что я захочу помочь тебе? — Смауг стремительно наклонил голову — теперь она смотрела прямо в вертикальный зрачок огромного глаза. Смотрела твердо и решительно:

— Да, потому что я прошу не для себя.

* * *

Позади было долгое путешествие — в тысячи лиг, полное трудностей и опасностей. Были и стычки с орками, и плен у Лесных эльфов, и побег по реке, и короткое гостеприимство жителей Озерного города. И, наконец, отряд гномов и хоббит стояли у цели: Одинокой горы, на вершину которой, к потайному входу в древнее гномье королевство, вела тонкая и опасная тропка. Но самая страшная опасность ждала их внутри горы — и все путники великолепно это понимали. Нет, конечно, они хотели верить, что дракон подох за полвека или же убрался восвояси. А как там на самом деле — пока не войдешь, не узнаешь.

И они вошли.

Ну, то есть как вошли — поднялись наверх, дождались восхода луны, открыли потайную дверь (скважину-то замочную видно было лишь в лунном свете!). И… втолкнули вовнутрь хоббита, взятого в путешествие в качестве взломщика.

Оправившись от первого шока, Бильбо стал спускаться в недра горы. Узкие коридоры сменялись огромными и великолепными залами, те — вновь запутанными проходами; но очередной спуск и поворот открыли перед полуросликом картину, от которой невольно замирало дыхание. От лестницы с верхнего уровня и вдаль, за ряды высоких колонн, сколько хватало глаз, громоздились целые горы золота, намного выше его роста. Бильбо сделал шаг, другой — оступился. Под ногу попала золотая чаша с чудной гравировкой. Другие такие же валялись поодаль. Тысячной… нет, миллионной доли этих сокровищ хватило бы, чтоб купить любой придорожный трактир в деревне Бри… и любой дом, и много-много другого…

От этих мыслей Бильбо отвлек проблеск чего-то белого в стороне. Ах да, Аркенстон. Сердце Горы. Нельзя забывать: он здесь, чтобы найти этот камень, символизировавший королевскую власть Трора, деда Торина. И Бильбо принялся судорожно оглядываться по сторонам. Множество камней — прекрасно ограненных и почти необработанных — лежало вокруг; но при ближайшем рассмотрении каждый из них, хоть и стоил дороже всей его родной деревушки в Хоббитании, но все же не казался тем сказочным сокровищем из легенд гномов. И полюбовавшись очередным кристаллом хрусталя или алмаза, Бильбо клал их обратно и шел дальше — искать Сердце горы. Кроме того, где-то здесь все еще мог спать дракон, и он изо всех сил старался не шуметь.

Шаг за шагом, хоббит заходил все дальше и дальше в гномью сокровищницу. Наконец, он прилег отдохнуть на склоне очередного золотого холма. Бильбо оглянулся, заметив, что лестница, по которой он спустился осталась далеко позади, а он не обошел еще и четверти площади сокровищницы.

«Хорошо, если Аркенстон лежит сверху, — размышлял он. — Тогда, может, до утра успею обойти весь этот зал. А если вдруг Камень под слоем золота? Что тогда? Звать гномов, чтоб перекапывали все здесь сами? И, кстати… Здесь где-то еще и дракон должен быть!»

Эта мысль заставила Бильбо судорожно вскочить и внимательно оглядеться по сторонам, одновременно прислушиваясь. Но ничего, кроме звяканья монет под ногами, полурослик не услышал, никаких признаков присутствия дракона в обозримом пространстве не наблюдалось, и он, успокоившись, прилег было снова на золотой холм, но внезапно ощутил — именно ощутил на себе чей-то взгляд.

Быстро оглянулся — никого. «Почудилось», — решил уж Бильбо, но внезапно раздался чей-то негромкий смешок — совсем близко.

— Что, мастер Бэггинс, устали рыться в гномьих сокровищах?

Бильбо сорвался с места. Ухватился за ножны, чуть вытянул Жало — и похолодел: лезвие эльфийского кинжала сияло неярким голубым светом, как обычно, в приближении орков.

Но орки никогда не пытались с ним заговаривать. И уж точно не обращались по фамилии.

— Кто здесь? — воскликнул Бильбо. — Покажись!

С тихим смешком из-за колонны выскользнула тень, сгустившись и приняв вид человеческой девочки-подростка. Полурослик от неожиданности попятился и сел, где стоял. Девица снова негромко рассмеялась.

— Не вижу ничего смешного, — заметил Бильбо. Не спеша, с достоинством, встал. — И позвольте поинтересоваться вашим именем, мисс, а то, признаться, не припомню, чтобы нас друг другу представляли.

— Простите, — из голоса девицы исчезли веселые нотки, — у меня не было намерения вас оскорбить, мистер Бэггинс. Кстати, ваше имя я слышала в Озерном городе. А меня… — она на мгновение запнулась, точно не зная, как представиться: — прежде звали Элхэ. Полынь — на языке людей.

— А можно спросить, мисс Элхэ? — и, дождавшись ответного кивка, Бильбо продолжил. — Вы-то сами кто будете? Разве не человек?

Она рассмеялась — задорно и ничуть не обидно:

— Сейчас — да, человек. А прежде была девой-эльфом.

— Разве так бывает: чтоб сначала эльфом, а потом человек? — изумился хоббит. — Это же все равно что мне эльфом стать…

— Вы правы, мистер Бэггинс, обычно — не бывает. Но мне, скажем так, помогли стать человеком.

— И у кого же рука-то поднялась на такое? — возмутился Бильбо. И, заметив удивление собеседницы, попытался объяснить. — Эльфы, они же прекрасные! А люди — ну они как люди…

— Зря вы так, — девочка заметно погрустнела. — Эльфы — пленники нашего мира. Даже после смерти они остаются в Арде — разве только в Чертоги Мертвых уходят. А Люди… Люди свободны выбирать свой путь, и в Арде они лишь гости. И после смерти уходят они за ее пределы, к другим мирам… Впрочем, заговорились мы с вами, мистер Бэггинс; а вы, должно быть, что-то конкретное тут искали, верно?

— Верно, — кивнул хоббит. — Да вот только найдешь тут что-то разве? — он выразительно махнул рукой на горы золота.

— Смотря что искать, — отозвалась девочка. — Вот если вы Аркенстон ищете, то и не стоит.

— Это почему же? — вскинулся Бильбо. — Да, и потом, с чего вы, мисс Элхэ взяли, что я Аркенстон ищу?

— Да потому что знаю: вас же сюда Торин отправил, — ответила она. — А искать не надо, потому как без меня вы его не нашли бы, — и с этими словами она вынула из-под накидки прекрасный светящийся камень.

Пораженный Бильбо поначалу ни слова не мог сказать. Сердце Горы лучилось дивным серебряным светом, точно изнутри. И при одном взгляде становилось ясно, почему из-за этого камня когда-то устраивали раздоры короли эльфов и гномов: он был прекрасен. Никакой кристалл из виденных когда-либо хоббитом прежде, не смог бы сравниться с Аркенстоном по красоте.

— Можно мне его? — Бильбо, придя в себя, решительно шагнул вперед. — Торин приказал принести…

Но Элхэ лишь стремительно спрятала камень под накидкой.

— Если Торин хочет получить этот камень, пусть спустится вниз под гору, и сам говорит об Аркенстоне со мною, — отрезала она.

Хоббит мгновение колебался.

— Хорошо. Хорошо, как скажете, мисс Элхэ.

* * *

Когда хоббит скрылся вдали на лестницах, ведущих на верхние уровни, из-за колонны поднял голову дракон:

— Ну вот, и сбежал твой хоббит. Говорил же, надо сразу его схватить…

— Нет, Смауг, — отрицательно покачала головой Элхэ. — Он скоро вернется — и приведет за собой гномов.

— А, может, мы их тогда схватим? — не без надежды поинтересовался дракон.

— Нет, мы их не схватим, — медленно и внятно отозвалась ученица Мелькора. — Мы отдадим им то, что они считают своим: Аркенстон и Одинокую Гору… — и в ответ на недовольное фырканье дракона добавила, — не просто так и не задаром, разумеется.