На здоровье, милорд (гет)

Рохан испокон веков славился своим крепким элем — терпким, густым и плотным, разительно отличавшимся от лёгких и благородных напитков Гондора. Вина и настойки, которыми угощали гостей в Долинах Андуина, казались мягче, уступали по силе роханскому элю, но пились легко и плавно, как медовуха, обманчиво скрывая свою крепость до поры. И лишь потом, когда было уже поздно, они могли неожиданно вскружить голову даже бывалому воину, не привыкшему к коварству гондорских напитков.

Боромир всегда возвращался с родины не с пустыми руками. Нет, караваны, конечно, доставляли в Рохан вина, но он предпочитал сам отбирать каждую бутылку — ведь только так можно быть увереным в качестве. К тому же, кто посмел бы продать сыну наместника что-то недостойное?

Он был неизменным участником всех крупных пиршеств в Эдорасе. Здесь, за длинными дубовыми столами Медусельда, среди шума голосов и звона кубков, его принимали не как чужака из соседнего королевства, а как своего — верного друга и родича. Особенно теперь, когда большую часть времени он проводил в Рохане и соединил свою судьбу с дочерью этой земли. Его супруга, словно хранительница двух миров, не отходила от него весь вечер, нежно держа под руку. В каждом её жесте читалась тихая гордость: вот он, её гондорец, который всем сердцем полюбил Рохан — и более всего тот Рохан, что отражался в её глазах.

В тот памятный вечер пир бушевал как никогда — своды Золотого Чертога дрожали от раскатистых песен, хмельной мёд и эль лились рекой, а воздух звенел от смеха и тостов. У одной из резных колонн, тяжело привалившись к прохладной резной поверхности, сидел уже изрядно захмелевший Эомер, пытаясь сохранить остатки достоинства.

— Эй, Эо... — его рука неуверенно взметнулась в воздух, промахнувшись мимо проходящей девушки. Язык заплетался всё сильнее, а движения становились всё более размашистыми и неточными — каждому в зале было очевидно, что молодой хозяин вечера основательно перебрал.

Девушка, заметив его состояние, мягко опустилась рядом. С материнской заботой она убрала с его разгорячённого лба выбившуюся прядь золотистых волос, с которой он безуспешно пытался справиться уже несколько минут.

— Ну и развезло же тебя сегодня, — с нежной усмешкой заметила она, качая головой.

— Д-да... — Эомер икнул, тяжело выдохнул, пытаясь собраться с мыслями. — Не пойму только одного: мы же пили наравне с твоим благоверным, а я вот... сижу тут как мешок с сеном, а он... он ещё на ногах держится, как ни в чём не бывало!

И действительно, неподалёку стоял Боромир — там же, где она его оставила, уводя пошатывающегося Эомера. Он оживлённо беседовал с воинами, смеялся, и, несмотря на количество выпитого, держался на удивление уверенно и собранно.

— Ну что я тебе скажу... — усмехнулась девушка, — вот тебе урок на будущее: никогда не пытайся тягаться с гондорцем в искусстве пития его же собственных настоек.

— Да ведь они слабее нашего эля! — возмутился Эомер, попытался резко подняться и едва не рухнул ей на плечо. — Но это их коварное правило... пить залпом...

— В этом-то вся и хитрость, — донёсся через плечо довольный голос Боромира.

Поднять Эомера оказалось только началом испытаний — удержать его на месте было куда сложнее. Стоило девушке на мгновение отвлечься, как он, движимый какой-то пьяной идеей, норовил умчаться по своим загадочным делам. Благо, найти его не составляло труда — нужно было просто идти на голос. Захмелевший маршал Марки с небывалым воодушевлением распевал какую-то замысловатую гномью песню, которой его когда-то обучил Гимли. Правда, слова он явно придумывал на ходу, а мелодия звучала настолько своеобразно, что даже самый искушённый знаток гномьих баллад не признал бы в ней оригинал. Впрочем, мало кто мог похвастаться умением правильно произносить слова на кхуздуле даже на трезвую голову, не говоря уже о таком состоянии.

К слову, и сам Боромир к тому часу уже изрядно захмелел. С виду он ещё держался прямо — привычка наследника Наместника — но стоило присмотреться, и становилось ясно, что вино добралось до него не хуже, чем до остальных: мир качался, будто лодка на волнах, а ноги, обычно уверенные, подрагивали на каждом шагу. По дороге домой он вдруг ощутил, как предательски сжало внизу живота: дотерпеть явно не удастся. Пришлось, смутившись, попросить жену подождать и поспешно свернуть к ближайшим кустам.

— Все так делают, — пробормотал он, будто оправдываясь, хотя для неё это давно не было новостью.

— Логично, — усмехнулась она. — Степь, а не Белый Город; ночные вазы тут разве в покоях.

Ему же эта простая мысль казалась ужасно неловкой — вино путало мысли, гордость заставляла оправдываться. К счастью, никто не обратил внимания на столь «недостойный», по его мнению, манёвр. Да и плевать было бы на чужие взгляды, если бы не её мнение, по-прежнему самое важное.

Роханка привыкла к подобным сценам: здесь бурно отмечали и победы, и поражения. Но всякий раз её особенно трогал вид этого статного гондорца. Его благородное нуменорское происхождение выдавала идеально гладкая кожа щёк — там, где у рохиррим давно бы пробивалась щетина, у него даже в зрелые годы не росло ни единого волоска. На этом фоне румянец, проступающий после вина, был особенно заметен. А вот ниже, по линии челюсти и шеи, темнела густая, словно щётки для вычёсывания лошадей, борода, и усы обрамляли виноватую улыбку на губах — наследие не столь древней крови.

— Прости… — прошептал он, коснувшись её локтя. — Пойдём?

— Пойдём, — мягко ответила она.

Умилял её в эти минуты каждый его жест: как он старательно отворачивается, уверяя, что пахнет вином и не хочет её мучить; как спустя миг всё-таки прижимается к её руке, словно большой доверчивый кот. Он изо всех сил пытался идти ровно, но шаг за шагом всё же склонялся к её плечу больше, чем требовало равновесие — и именно эта тихая беспомощность делала его особенно дорогим.

Но сильнее всего она растрогалась, когда они, наконец, добрались до своих покоев после долгого пути по извилистым коридорам замка. Как обычно в такие вечера, она не спеша принялась развязывать многочисленные тесёмки на платье — это был неторопливый, почти медитативный процесс, особенно если не прибегать к помощи служанки. В тишине комнаты она едва различала звуки, доносившиеся со стороны Боромира — лишь приглушённый шорох одежды и негромкое бормотание выдавали его присутствие. По доносившимся звукам казалось, что он пытается устроиться ко сну, неуклюже борется с одеждой и постелью. Учитывая его нынешнее состояние, она понимала, что даже простая задача снять сапоги и тунику превращается в настоящее испытание, и совсем не рассчитывала, что он сумеет полностью раздеться.

Когда она, наконец, обернулась, перед ней предстала картина, одновременно удивительная и невероятно трогательная: Боромир, пошатываясь, но с необычайной тщательностью складывал свою нижнюю рубашку, старательно разглаживая каждую складку, прежде чем положить её рядом с не менее аккуратно сложенной туникой. Даже в столь нетрезвом состоянии он сохранял врождённую педантичность и внимание к деталям. Но что по-настоящему поразило её — это не аккуратность, а то, что на широкой кровати одиноко лежала всего одна подушка, тогда как вторая была заботливо устроена на полу чуть поодаль, словно приготовленная для ночлега.

— Зачем ты… — удивилась она, нахмурившись.

— От меня пахнет, — пробормотал Боромир, устраиваясь на полу и подкладывая подушку под голову.

Она не сдержала улыбки и покачала головой. На самом деле **она вовсе не чувствовала запаха перегара** — ни от него, ни от кого бы то ни было. Почему так выходило, Эодред не знала; шутила, что, наверное, с детства выработала иммунитет к этому аромату: вокруг неё воины и крестьяне слишком бурно праздновали победы и оплакивали утраты, так что нос попросту перестал реагировать.

— Иди сюда, глупый, — позвала она, присаживаясь на край кровати. — Поверь, ты пахнешь ничуть не сильнее любого роханца после пира.

Боромир поднял голову, посмотрел на неё с той почти детской серьёзностью, какая бывает у очень пьяных людей, отчаянно пытающихся казаться трезвыми.

— Я не хочу… — начал он, но она уже наклонилась к нему, протянула руку:

— Либо ты идёшь сюда, либо я ложусь к тебе на пол — и будем оба отлёживать бока на этом холодном полу.

Он, наконец, сдался, позволил ей поднять себя и проводить к постели. Ещё пытался держать дистанцию, но она без лишних слов притянула его к себе, проигнорировав слабые протесты. Вскоре он расслабился, прижался носом к её плечу и пробормотал что-то нечленораздельное — возможно, снова извинялся — прежде чем провалиться в глубокий сон.

Идиллия, впрочем, длилась совсем недолго — уже ближе к полуночи Боромира начало основательно штормить, и последствия выпитого дали о себе знать во всей красе. Утром он этого не вспомнит: как и того, что, в отличие от многих других мужей, которые в такие хмельные ночи могли без всякого стеснения валяться прямо на полу замка, не обращая ни малейшего внимания на чьё-либо присутствие, а особо разгорячённые даже пытались приласкать своих жён прямо тут же, перед тем как окончательно потерять сознание, он каждый раз с упрямым достоинством исчезал за ширму, не желая смущать Эодред тем, что сам считал своей «недостойной слабостью». Каждый раз, возвращаясь на нетвёрдых ногах, он смущённо бурчал извинения, словно был виноват в том, что оказался слишком по-человечески уязвим к крепким напиткам.

Ближе к предрассветным часам мучения немного поутихли: голова всё ещё нещадно раскалывалась, в животе предательски крутило, но хотя бы прошло то невыносимое тошнотворное волнение, что терзало его половину ночи. Он лежал, уткнувшись горячей щекой в прохладную подушку, временами проваливаясь в неглубокий, беспокойный сон — вздрагивал всем телом, тяжело вздыхал, а Эодред, сидя рядом, тихо и успокаивающе гладила его руку от напряжённого плеча до локтя, внимательно следя за тем, как подрагивают усталые мышцы под её ладонью. Она прекрасно понимала, что это всего лишь неизбежное эхо вчерашнего веселья, но всё равно продолжала свой тихий, почти целительный ритуал — может быть, так ему станет хоть немного легче в его страданиях.

Когда в покои неслышно зашёл слуга, Боромир едва нашёл в себе силы приподнять тяжёлую голову от подушки. Казалось бы, кто на его месте первым делом не попросил бы воды, целебных настоев, но только не он. Первым делом, несмотря на хриплый голос и явное недомогание, он с искренней заботой поинтересовался:

— Как там Эомер?

Слуга сдержал улыбку, быстро кивнул:

— Всё хорошо, милорд. Спит. Вчера еле его угомонили, — теперь он всё же не удержался, уголки губ дрогнули. — Наручи потерял, всё собирался за ними идти.

Эодред невольно усмехнулась. Рохиррим, получив вчера подарок с символикой Гондора, примерил его у себя в покоях и тотчас забыл, заговорившись с Боромиром. Потому один вышел из башни с гербом чужого королевства на руке, а другой… оставил в комнатах бочонок драгоценной настойки, привезённой аж из Минас-Тирита.

Уже у самых дверей большого зала оба одновременно спохватились, но возвращаться через весь замок показалось верхом неприличия: гостей ждали, трубы создавали торжество, и каждый запоздалый шаг ощущался бы на весь Эдорас.

— Я знаю, что делать, — сказал Эомер весело, толкнув его локтем и поправив подаренные наручи. — Возьмём похожую из наших погребов, а настоящую твою распробуем позже.

Так «гондорской» стала настойка, наспех выбранная в погребах Медусельда и сваренная роханскими умельцами. По вкусу и крепости она едва отличалась от подлинной, но по последствиям… лучше всех о них мог бы рассказать сам Боромир, который вряд ли придёт в себя раньше обеда.