Средневековая сказка (джен)

Макиавелли как-то сказал: "Золото портит людей".

Он был не прав. Людей портит не золото. Людей портит власть.

Власть — возможность распоряжаться жизнью и смертью, посылать войска и направлять финансовые потоки, извлекать прибыль и снова пускать её в дело. Право начинать и заканчивать войны, одарять привилегиями и отнимать их, право казнить и миловать.

Власть опускается на плечи невесомой горностаевой мантией, с каждом годом пригибая к земле всё ниже.

За власть интригуют, рвут кость из пасти ближнего, а зачастую и горло. Ради власти люди забывают про честь и достоинство, родственные связи и дружеские привязанности. Даже любовь стоит власти. Даже смерть.

Страшная штука — власть. Страшная и неумолимая, как старость.

Он смотрит на свой портрет, что висит на стене, рядом стоит подсвечник. Что видит он? Себя молодого — на портрете ему нет и тридцати. Статный мужчина, гордая осанка, широкие плечи, сильные руки, прямой открытый взгляд, копна рыжих волос. Придворный художник ничуть не польстил ему — он таким и был в тот год, когда взошёл на престол.

Он не смотрит в зеркало. Он знает, что отразится в нём сейчас. Сгорбленный мужчина с усталым потухшим взглядом. Рыхлый живот, опущенные плечи. От былой шевелюры — только редкая прядь на макушке. Слава Всевышнему — мода на парики прикрывает хотя бы этот недостаток. Да что толку? Все и так знают. Здесь, в этом проклятом дворце, все знают всё про всех. А если кто не знает — так или доложат (если по должности положено), либо нашепчут (если, напротив, не положено).

Его плечи давно отвыкли от тяжести панциря — он много лет не водит войска в атаку. Зачем? Есть генералы — вот пусть они стараются. Это их работа.

А его работа — держать в руках скипетр, а чаще — перо, чернильницу и песочницу. Сидеть до поздней ночи, разбирая отчёты и донесения, подслеповато щурясь на огонь свечи, продумывать бюджет, издавать указы, утверждать законы, вводить налоги. Подданные его не любят — но это нормально.

Никто не любит правителей. Особенно — они сами.

Пусть не любят. Пусть хотя бы слушаются. Этого — достаточно.

Он сам бы с удовольствием разогнал бы этот крысятник — Дворянский Совет. Всего делов — приказать гвардии. И тогда полетят головы и польётся кровь. И можно будет наконец вздохнуть и взять в руки полную власть. Абсолютную.

Страшные мысли в его голове. Не просто страшные — державные.

В не столь далёкой Швеции так и было. Король Кристиан вырезал всех неугодных дворян за три дня. Стокгольмская кровавая баня — надолго запомнил её народ. Что мешает повторить?

Старость... Старость и слабость...

Дни его жизни катились к концу — и он это знал. Лекари сбились с ног, изыскивая, покупая и составляя лекарства, что держат его буйный дух в одряхлевшем теле. Инквизиция ловит ведьм и колдунов — и отправляет на костёр не раньше, чем они покажут неспособность изготовить философский камень, эликсир бессмертия или хотя бы годное средство для потенции. С архиепископом они друзья, и Domini Canes — Псы Господни — без страха ходят по его земле.

А слабость... Что же, слабость чуют хищники. Волки и лисы, что крутятся у подножия трона. Вот уже три покушения он пережил за этот проклятый год.

Хотя... Вчерашнее было как-то... Не то чтобы неправдоподобно... Наигранно, что ли. Четверка оборванных раубриттеров* — и стража, почётная, доннерветтер, гвардия — побежала без оглядки.

Надо их всё же казнить. Пусть вчера простил, но нужно сказать начальнику департамента безопасности — пусть их по-тихому удавят. Кроме, пожалуй, молодого артиллериста — он-то совсем мальчишка, да и непонятно, на кой он увязался с почётным эскортом. Его дело — пушку наводить, а не государя охранять. Пусть живёт... Пусть...

Стране нужен молодой волк. Сильный, готовый рвать зубами и цепляться когтями. За власть. За силу. За почёт и уважение. Эх, был бы у него сын... Какого короля можно было бы воспитать.

А может, тот, молодой — сможет? Он не воспитан, он чуть ли не простолюдин, он, в конце, концов, не умеет есть ножом и вилкой... Ах, боги, какое вчера было позорище на фуршете! Какой стыд... и все придворные всё видели.

Недаром старый Хансен, верный постельничий, больше, чем слуга, почти друг — хотя какие друзья у королей, не смешите — предложил просто и незатейливо травануть гостя? Две капли "Белой Госпожи" — и никто ничего не узнает. И даже дочка не заподозрит.

Эх, дочка... Была бы ты сыном. А так — принцесса, что с тебя взять? Ты получила блестящее воспитание, у тебя были лучшие учителя со всей Европы. Ты могла выбирать любого жениха — герцог Мансен, виконт дЭвре, граф Моррисон... А кого ты выбрала?! Кого?!

Стыд, стыд и позор. И пока король сидит в опустевшем тронном зале, пока слуги убирают следы торжества... С тобой развлекается какой-то менестрель! Надежда и опора королевства...

Нет, можно... Можно и воспитать. Кнут и пряник, учитель фехтования и преподаватель изящных манер. Финансы и право — есть, кому научить. Только бы дожить. Дожить до того дня, когда можно спокойно оставить страну на этого. Молодого. И заранее составить список дворян — кто будет лоялен новому господину, а кто будет дожидаться его ошибок. Вторых — казнить, пока не поздно. Пока гадюка не укусила.

Пусть... Пусть он продвигает своих фаворитов, пусть осыпает милостями, чтобы знали — всем, что имеют, эти новоявленные обязаны ему. Молодому властелину. И, если он не удержится на вершине — они падут вслед за ним. Надо составлять списки... Что ж, сна нет ни в одном глазу — этим мы и займёмся.

Но дочка... Принцесса моя, если бы ты хотя бы понимала, как подставила своего бедного старого отца... Эх!

Придворные с профессиональной ловкостью увернулись от запущенной в стену чернильницы — и тут же засуетились, пытаясь отмыть свежее пятно.

А наутро в королевские покои ворвался верный Хансен — белый, как мел и с трясущимися руками...

— Принцесса, мой король!

— Что — принцесса?

— Такая-сякая, сбежала из дворца!

И последняя мысль в гаснущем сознании глупого короля: "Надо было травить..."