ДОБРОЕ УТРО (гет)

— Директор, я бы предпочёл этого не делать. У меня есть более срочные дела, которыми нужно заняться, — в очередной раз попытался отговориться Северус, стараясь сохранить привычную невозмутимость.

— Северус, ты знаешь правила — ты согласился с ними. И я тебя знаю. Тебе больше нечем заняться, кроме как проверять эти эссе, которые ты так любишь задавать, — Минерва ответила с той непоколебимой уверенностью, которая годами выручала её в спорах с самыми упрямыми коллегами.

Её взгляд скользнул по циферблату часов:

— Уже почти 7:30. Давай, не опоздай. Она ждёт тебя.

Понимая, что аргументы исчерпаны, а сопротивление бесполезно, Северус молча покинул кабинет директрисы. Шаги его эхом отдавались в пустынном коридоре, пока он направлялся в Большой зал.

И действительно — у массивной двери, уже стояла Гермиона Грейнджер. Утренний свет, пробивавшийся сквозь высокие окна, играл в её волосах, придавая им оттенок тёплого золота. В глазах читалось неподдельное ожидание, почти детское волнение.

— Доброе утро, профессор Снейп. Вы готовы? — её голос звучал мягко, но с той твёрдостью, которую она всегда проявляла, взявшись за дело.

Северус едва заметно поморщился, окинув взглядом двенадцать величественных елей, выстроившихся вдоль стен подобно молчаливому караулу. Их ветви устремлялись к сводчатому потолку, словно пытаясь дотянуться до самого неба. Затем вновь обратил взор на свою спутницу — её неподдельный энтузиазм казался почти вызывающим в его холодных, сдержанных глазах.

— Будет ли это утро удачным, профессор Грейнджер, покажет время, — произнёс он ровным, бесстрастным тоном, в котором, однако, проскальзывала нотка смирения перед неизбежным. — Раз уж директор столь непреклона в соблюдении установленных правил, давайте приступим. Каким образом вы предлагаете организовать работу?

— Я уже распорядилась, чтобы домовые эльфы доставили украшения, — Гермиона широким, почти торжественным жестом указала на многочисленные коробки, аккуратно расставленные вдоль длинных столов. Каждая из них, казалось, таила в себе маленькое чудо. — Как вы смотрите на то, чтобы разделить ели между нами — шесть вам, шесть мне? Или предпочтёте работать сообща?

Северус мысленно содрогнулся. Никогда прежде ему не доводилось заниматься подобными делами — ни с одной ёлкой, ни с шестью, ни в одиночестве, ни в чьей‑либо компании. Он неизменно держался в стороне от праздничных мероприятий, и, к его немалой радости, Дамблдор никогда не принуждал его участвовать в этой рождественской суете.

Нынешняя задача выглядела особенно устрашающе: ели возносились к потолку, и Северус с трудом представлял, каким образом можно украсить их ветви, особенно верхние. Какие элементы декора подойдут? Как добраться до самых макушек? Вопросы роились в его голове, но он сдержал невольное раздражение, привычно спрятав эмоции за маской безразличия.

Он согласился с правилами, инициированными Минервой — жеребьёвкой для распределения обязанностей по украшению елей, — однако никак не предполагал, что его имя окажется среди первых, если вообще появится в этом списке.

Окинув критическим взглядом горы коробок — Мерлин, сколько их тут? — он наконец принял решение:

— Позвольте мне сначала помочь вам. А потом решим.

Гермиона расцвела улыбкой — той самой, что появлялась, когда её охватывало вдохновение. В этот раз, как вдруг осознал Северус, единственным свидетелем этой искренней радости был он сам. И от этого осознания внутри что‑то едва уловимо дрогнуло.

Она принялась открывать коробки.

Мишура взлетела в воздух, словно стайка разноцветных птиц, за ней последовали блестящие ёлочные шары, переливаясь всеми оттенками радуги. Гермиона начала с верхних ветвей, ловко управляясь с украшениями, а он сосредоточился на нижних ярусах, постепенно втягиваясь в процесс. Маленькие фигурки плавно опускались на ветки — он машинально повторял её движения, и странное чувство сопричастности начало заполнять пространство между ними.

Когда все ветви, кроме верхушки, были украшены, Гермиона протянула ему два украшения — звезду и ангела. Их поверхность мерцала в свете магических огней, обещая стать достойным завершением работы. Северус без колебаний указал на звезду.

— Вот так и нужно украшать ёлку, — мысленно отметил он, и в этой простой мысли вдруг обнаружилась неожиданная гармония, которой он давно не испытывал.

Они работали молча, бок о бок. На второй ёлке оказалось чересчур много золотых украшений, и Северус решил компенсировать это на следующей, добавив больше серебра. Гермиона заметила его замысел и улыбнулась — тихо, без слов, но так, что эта улыбка сказала больше, чем могли бы выразить любые фразы. В результате следующие две ёлки они украсили в жёлто‑синей гамме — по молчаливому обоюдному согласию, словно вели беззвучный диалог через цвет и форму.

Спустя пару часов все двенадцать ёлок предстали во всём своём праздничном великолепии. Они стояли, словно стражи рождественского чуда, переливаясь в свете магических огней. Каждая из них обрела свой характер, свою историю, сотканную из терпения, внимания и неожиданного взаимопонимания.

Гермиона первой нарушила их добровольное молчание:

— Мы сделали это!

Её глаза светились искренним восторгом, отражая тысячи крошечных огоньков. Северус ответил ей лёгкой, почти незаметной улыбкой — тем редким проявлением эмоций, которое означало куда больше, чем могло показаться на первый взгляд.

К собственному удивлению, он испытывал приятное удовлетворение. Было нечто особенное в том, чтобы видеть плоды своего труда, воплощённые в этих нарядных деревьях. В этом тихом сотворчестве, где слова были не нужны, а понимание рождалось из совместных действий.

Тот факт, что ему не пришлось выслушивать долгие разговоры или самому поддерживать беседу, оказался неожиданно освежающим. Казалось, они прекрасно сработались — по крайней мере, когда дело касалось рождественских ёлок. И в этом открытии таилась своя, непривычная для него прелесть.

Когда домовой эльф пришёл забрать пустые коробки, Гермиона повернулась к нему:

— Спасибо за помощь, профессор. Мне понравилось работать с вами.

Понравилось. Это простое слово отозвалось в нём неожиданным теплом, словно искра, разгоревшаяся в давно остывшем камине. Оно пробудило что‑то давно забытое, спрятанное глубоко внутри.

— Мне тоже было приятно, — признался он, к собственному удивлению. Слова прозвучали тихо, но искренне — без привычной иронии, без защитной холодности.

Гермиона снова одарила его улыбкой — тёплой, искренней, без тени насмешки, без намёка на формальность:

— Что ж, приятного вам остатка субботы, профессор.

Он кивнул, чувствуя, как внутри что‑то меняется, едва уловимо, но необратимо:

— И вам тоже, профессор Грейнджер.

Северус направился обратно в свои покои. Шаги его были размеренными, но в них появилась новая лёгкость. И если бы кто‑нибудь снова обратился к нему с приветствием «Доброе утро», он был уверен — теперь он сможет ответить по‑настоящему добродушно.

В его душе, обычно холодной и сдержанной, теплилось непривычное ощущение — лёгкое, как снежинка, и тёплое, как огонь в камине.

~~☆☆~~

Северус шёл по тёмным коридорам Хогвартса, и непривычное тепло всё ещё жило в груди, словно крошечный огонёк, укрытый от сквозняков времени и привычек. Тишина замка, обычно такая уютная и привычная, сегодня казалась наполненной новыми оттенками — будто сам воздух пропитался мерцанием рождественских огней и лёгким ароматом хвои. Казалось, даже каменные стены дышали иначе после нескольких часов, проведённых за украшением ёлок.

Он замедлил шаг у высокого окна, глядя на заснеженный двор. В матовом стекле отразилось его лицо — строгое, с глубокими тенями под глазами, выточенными годами сдержанности и молчания. Но теперь в уголках губ таилась едва заметная мягкость, словно трещина в ледяной глади, сквозь которую пробивался свет. Северус поймал себя на том, что мысленно возвращается к последним часам: к лёгкому, почти невесомому смеху Гермионы, к её сосредоточенному выражению, когда она подбирала сочетания цветов, к тому мгновению, когда она благодарно кивнула, почувствовав его поддержку, — он помог ей дотянуться до верхних веток, и их пальцы на миг соприкоснулись.

— Мне тоже было приятно, — повторил он про себя. Эти слова вырвались неожиданно, почти против воли, будто прорвались сквозь баррикады многолетней настороженности. Но, к удивлению, он не жалел о них. Они остались в нём — лёгкие, настоящие, не отравленные иронией.

Дойдя до дверей своих покоев, он на мгновение замер. В голове всплыл образ: Гермиона, стоящая перед украшенной ёлкой, в свете мерцающих огней. Её глаза светились тем особым светом, который бывает только в преддверии праздника — чистым, тёплым, почти детским. И в этом свете она выглядела… по‑домашнему. Не профессор Грейнджер, не бывшая ученица, не коллега — просто человек, нашедший радость в простом, искреннем деле.

Северус тихо вошёл, взмахом палочки зажёг несколько свечей. Комната встретила его привычным полумраком и мягким теплом камина. Он опустился в кресло, всё ещё мысленно перебирая детали прошедшего утра.

Странно, но сегодня даже привычные мысли о зельях, студенческих ошибках и бесконечных отчётах не приходили. Вместо этого в памяти оживали мелочи: как Гермиона аккуратно раскладывала мишуру, будто каждое украшение имело свою историю; как её пальцы ловко справлялись с хрупкими шарами, словно танцевали среди них; как она на мгновение обернулась к нему с улыбкой — той самой, которую он редко видел, — без тени настороженности, без привычной сдержанности, без намёка на формальность.

Он закрыл глаза, вслушиваясь в потрескивание огня. Где‑то глубоко внутри зародилось ощущение, похожее на предвкушение. Не того холодного, напряжённого ожидания, к которому он привык, а чего‑то тёплого, почти забытого. Будто в этой череде однообразных дней вдруг открылась дверь в мир, где можно было просто… наслаждаться. Не анализировать, не оценивать, не защищаться — а просто быть.

Северус усмехнулся собственным мыслям. — Старею, — подумал он, но без привычной горечи. Скорее с лёгким удивлением, словно обнаружил в себе что‑то новое, давно погребённое под слоями привычек и обязанностей.

В камине вспыхнул особенно яркий огонёк, отбрасывая причудливые тени на стены. Северус вытянул ноги, позволяя себе расслабиться. Сегодня он не станет проверять эссе. Сегодня он просто посидит, глядя на огонь, и позволит себе вспомнить, как выглядит настоящая улыбка Гермионы Грейнджер — та, что освещает не только лицо, но и пространство вокруг, превращая обычный вечер в нечто почти волшебное.

А где‑то в другом конце замка Гермиона, вернувшись в свои комнаты, тоже не спешила браться за дела. Она стояла у окна, прижимая к груди небольшую ёлочную игрушку — серебристую звезду, которую Северус в конце концов выбрал для последней ёлки. Звезда была лёгкой, почти невесомой, но в ней словно сосредоточилась вся теплота этого утра.

— Он улыбнулся, — думала она, и сердце замирало от странного, радостного волнения. Не та холодная усмешка, к которой она привыкла, не ироничный изгиб губ, а настоящая, пусть и едва заметная, но искренняя улыбка. Она видела её — короткое, почти неуловимое мгновение, когда его лицо изменилось, стало мягче, человечнее.

Гермиона прислонилась к оконной раме, глядя на падающий снег. Белые хлопья кружились в воздухе, словно танцуя под невидимую музыку. В голове крутились воспоминания: как они молча работали рядом, погружённые в общее дело; как он неожиданно предложил помочь ей с тяжёлой коробкой, не дожидаясь просьбы; как его пальцы на мгновение коснулись её руки, когда они вместе вешали украшение. Это прикосновение было мимолетным, но оставило после себя странное тепло, которое не исчезало.

Она прижала звезду к груди, чувствуя, как внутри разгорается тёплое, почти детское предвкушение. Рождество ещё не наступило, но ощущение чуда уже было здесь — в этих неожиданных моментах, в этих тихих взглядах, в этой новой, хрупкой связи, которая, казалось, только начинала зарождаться. Как первые ростки под снегом, как первые лучи рассвета — едва заметные, но неумолимо пробивающиеся к свету.

За окном кружился снег, укрывая Хогвартс белым покрывалом. А внутри замка, в двух разных комнатах, два человека, привыкших к одиночеству и сдержанности, впервые за долгое время позволили себе просто радоваться — тихо, почти незаметно, но по‑настоящему. Их радость не нуждалась в словах, не искала подтверждения — она жила в мелочах, в тишине, в тепле огня и мерцании ёлочных огней. И в этом было что‑то почти волшебное — то, что делает обычные дни особенными, а сердца — чуть более открытыми к чудесам