Странник (гет)

Цельта не знала, откуда он пришел. Он появился в «Зеленом коне» на исходе лета, прибыл на подводе с торговцами — те поехали дальше, а он остался.

Был он молод, печален и как будто недавно ранен: чуть сутулился, правая рука на перевязи, левую тоже берег, да и шел до крыльца медленно. За спиной висели меч в ножнах и плотно набитый походный мешок, у пояса — кинжал. Все это, как и поношенная одежда, и крепкие сапоги, указывало на то, что он из числа странствующих воинов, готовых предложить себя и свое оружие тем, кому есть в нем нужда, и неважно, зачем.

В отличие от других странников-наемников, которых доводилось видеть Цельте, он оказался молчалив и не разговорился даже после двух добрых кружек лучшего пива. Никто из прочих постояльцев не решился завязать с ним беседу, кроме пьянчуги Вешта-бобыля из деревни Зальма, — старый болтун так и ушел несолоно хлебавши. Когда же подошла после долгих колебаний сама Цельта, странник будто заранее угадал ее вопросы.

— Не знаю, как надолго я задержусь тут, хозяйка, — только и сказал он. — Мне просто нужно тихое место. Не тревожься, я заплачу столько, сколько попросишь.

По его речи Цельта вмиг поняла, откуда он родом, — слишком уж он чеканил слова. Зато вправду заплатил за месяц вперед, серебром, хотя Цельта мельком заметила у него в кошеле и золото, по виду чужеземное. Заметила и золотую серьгу, едва поблескивающую из-под потускневших от пыли рыжеватых волос. Когда он зашагал, тяжело наваливаясь на резные перила, по лестнице к отведенной ему комнате, все головы в общей зале невольно повернулись в его сторону. Сам он даже не оглянулся.

С тех пор он не показывался — сидел безвылазно у себя и, видно, впрямь лечил раны: первые дни Цельта едва успевала отстирывать его рубахи от крови. Помимо еды, странник заплатил за кувшин лучшего южного вина, но, как рассказывал юный подавальщик Белеза, пил его медленно, если вообще пил. И Цельта вспомнила, что в некоторых землях принято обрабатывать раны вином.

Постоялец не отличался ни красотой, ни приветливостью; даже просто приглядным его было не назвать. И все же он вызывал любопытство, хотя Цельта за годы трудов в «Зеленом коне» — сперва с мужем, потом одна — повидала немало необычных, загадочных и даже опасных людей, которым предоставляла кров. И не просто вызывал любопытство, но влек к себе, так, что невыносимо хотелось расспросить, разговорить его. На это Цельта пока не решалась, ограничиваясь наблюдениями и догадками, которые позволяло ей ее положение хозяйки гостиницы: постоялец был родом из северных краев, неприхотлив и скромен в быту, зато явно удачлив в своем ремесле, хотя не сорил деньгами, как часто водилось у наемников.

От товарищей по ремеслу он отличался еще в одном: ни разу не спросил насчет гулящих девок или веселых вдовушек из деревни. Цельта изрядно удивилась этому, хотя тут же рассудила, что, должно быть, он слишком тяжело ранен, чтобы думать о женщинах. Однако вскоре она убедилась, что недооценила силы своего постояльца.

Это случилось на восемнадцатый день после его прибытия в «Зеленый конь». В тот день лил дождь, превратив двор гостиницы в месиво, Белеза прихворнул и не пришел, а прочие слуги чистили дорогу, скотный двор и конюшню. Заодно в гостинице остановились двое знакомых торговцев из столицы, с толпой слуг и охранников, стряпуха и оба поваренка на кухне надрывались который день, и Цельта сама разносила еду и чистую одежду тем, кто не желал спускаться в общую залу.

Дверь в комнату странника была приоткрыта. Цельта толкнула ее боком, вошла — и едва не выронила поднос с едой и выстиранную рубаху, неловко замерев на пороге.

Странник, вполоборота к ней, казался живой молнией, как и меч в его руке. Цельта мало понимала в боевых умениях, но поневоле залюбовалась — не то движениями странника, плавными и стремительными, не то крепкой статью, будто свитой из тугих мышц и жил. Впрочем, он услышал ее и резко обернулся: лицо чуть раскраснелось, но дыхание оставалось ровным. Кончик меча уперся в дощатый пол.

— Не даю тебе покою, хозяйка, — сказал странник, усмехаясь. — Сперва кровь мою отстирывала, теперь вот… — Он потянул ворот промокшей от пота рубахи. — Снимать не хочу — не приведи боги, кто увидит. Вы тут к таким зрелищам непривычны.

— Я много чего видела, — ответила Цельта и поставила поднос на низкий сундук у стены. — Здесь бывают разные люди.

Он молча кивнул и убрал меч в висящие на вбитом в стену гвозде ножны. Цельта положила свернутую рубаху на спинку низкой кровати и собралась было уйти, когда вновь нахлынувшее любопытство все же победило.

— Ты давно ушел с севера? — спросила Цельта.

Казалось, он не удивился вопросу, хотя лицо его будто застыло. В прищуренных глазах цвета дикого камня мелькнуло странное выражение — словно гнездящаяся глубоко внутри многолетняя тоска, что терзает душу, как ее ни гони.

— Давно, — сказал он. — Правда, я не сам ушел. Моя бы воля…

Он замолчал. Как ни пылало то самое любопытство, чутье подсказало Цельте, что больше спрашивать не стоит, и она так же молча ушла, поневоле раздумывая о его словах «не приведи боги, кто увидит». Что же такого он может прятать? Шрамами от боевых ран, даже самыми уродливыми, мало кого удивишь, но вдруг все гораздо хуже — может, следы дурной болезни, колдовской порчи или рубцы от кнута и кандалов, верные спутники преступников?

Впрочем, в последнее Цельта не верила. Как бы мало она ни знала своего постояльца, он выглядел честным человеком. Честным, одиноким — и глубоко несчастным.

* * *

После того дня странник начал спускаться в общую залу — не столько говорить, сколько слушать, поняла Цельта, хотя разговоры большей частью касались местных сплетен и цен на урожай, обещающий быть богатым. Один раз прибыли купцы с юга, и странник о чем-то говорил с ними — Цельта не сумела узнать, о чем. Если даже хотел наняться в охранники, его явно постигла неудача, поскольку он остался в «Зеленом коне» — к тайной радости Цельты, хотя она сама не понимала, чему радуется.

Вскоре тайная радость сделалась явной.

Гостиница стояла шагах в пятистах от деревни Зальма; как раз за нею раскинулись луга, где селяне пасли скот. Большая часть слуг Цельты приходили из Зальмы, в том числе вышибала Теттем, которого ее покойный муж Атриб приютил лет восемь назад голодным оборванным мальчишкой, а теперь «мальчишка», вымахавший почти на пять локтей, был счастливо женат на местной девушке, но продолжал трудиться у своих благодетелей. В самой гостинице ночевали разве что пожилой сторож Каян с внуком Тирром, дальние родственники Атриба, да еще конюх и скотник. Впрочем, за те неполные двенадцать лет, что Цельта прожила здесь, никаких происшествий не случалось ни днем, ни ночью — разве что пошумят изредка подвыпившие постояльцы.

Цельта в тот вечер уже собиралась ложиться спать, покончив с хлопотами, когда в дверь громко застучали, будто ногами, и закричали: «Открывай скорее!» Растерявшийся Тирр тут же отодвинул засов, не дождавшись ни Цельты, ни деда. Тот уже выскочил из своего закутка, держа наготове тяжелую дубинку, когда в дверь ввалились человек пять, все рослые, оборванные, плечистые, тоже с дубинками. У всех за поясами торчали кинжалы, а у одного даже меч — видимо, это был главарь.

— Спишь, хозяйка? — рявкнул он, так, что задрожали ставни на окнах. — А ну, буди челядь да подавай всего, и побольше — не видишь, люди голодны!

«Люди? Скорее, разбойники!» — едва не бросила Цельта в ответ, но удержалась. Ноги ее задрожали, в горле мигом пересохло, и она, кое-как совладав с собой, велела Тирру принести из погреба пива, а сама пошла в кладовую.

— Побольше тащи, все, что есть! — ревели незваные гости ей вслед. — Захочешь припрятать, все найдем!

Будто неживая, Цельта собирала еду: копченый окорок, половину жареного гуся, кусок печеной свинины, тушеную кислую капусту с салом, сыр, остатки утреннего хлеба и пирогов. Когда она вошла в залу, нагруженная снедью, главарь как раз выхватил у Тирра кувшин с пивом и одним духом осушил его, свободной рукой отвесив мальчишке затрещину, так, что он покатился под соседний стол.

— Ах ты, разбойник!

Вскинув дубинку, старый Каян бросился на главаря. Крик Цельты утонул в дружном гоготе и брани. Послышался глухой треск и стук, дубинка отлетела в угол, а старик упал на пол, заливая его кровью из разбитой головы. Отшатнувшись почти к лестнице, Цельта выронила свою ношу и зажала рот руками.

— Неучтиво ты нас встречаешь, хозяйка, — сказал главарь, его товарищи дружно поддакнули.

Цельта кое-как собрала с пола оброненную снедь, на трясущихся ногах подошла к столу. Разбойники — ибо они, без сомнения, ими и были — тотчас накинулись на еду, будто голодали месяц, а то и больше, запивая пивом, которое успел принести им бедняга Тирр. Цельта покосилась на него: он слабо шевелился под столом, но вставать не спешил, тогда как Каян лежал, точно мертвец. Где-то поблизости тихо скрипнуло что-то, и Цельте показалось, что ее сердце замедлило бег и вот-вот остановится.

— А что, хозяйка, — вновь заговорил главарь и подмигнул ей, — девки у тебя тут есть? Нет? Жаль. Ну да ладно, нам и ты сгодишься, ты бабенка еще молодая, приглядная. Люди говорят, мужа у тебя нет — поди, соскучилась без мужика. Так что давай, тащи нам еще харчей, а потом скидывай рубаху, пока не порвали. Хочешь, так можешь сплясать нам, веселее будет!

Другой разбойник подхватил: «Точно, пусть попляшет» и потянулся за висящим у пояса свернутым хлыстом. Приятели с хохотом остановили его — мол, погоди, успеется, а сами прикрикнули на Цельту, будто на нерасторопную рабыню. Она же помертвела еще пуще, чувствуя, что вот-вот попросту сомлеет от страха.

Помощи ждать было неоткуда. Спору нет, зальмские мужики без труда скрутили бы этих головорезов, но до Зальмы еще нужно добежать и поднять тревогу. Мелькнула мысль о спящих в конюшне слугах и тут же растаяла: в лучшем случае они все еще спят. В худшем — попались на глаза разбойникам и уже мертвы или ранены.

— Чего мнешься, дура? — рявкнул главарь. — Или жаль уходить от нас? Добро, дожрем потом, ночь длинная. А ну, иди сюда!

Он смел со стола опустевшие миски и кувшины. Застывшая на месте Цельта молча смотрела, как вертится на полу волчком резная солонка, как очнувшийся Тирр пытается отползти к двери. В следующий миг в зале громыхнул гром и сверкнула молния.

Громом был стук подошв о пол, а молнией — клинок меча, сразивший разом троих: они сидели рядом, спиной к лестнице. Оставшиеся двое с бранью вскочили из-за стола. Главарь схватился за меч, но вынуть не успел — получил рукоятью в лицо и свалился мешком на осколки разбитой посуды. Последний разбойник дернул было из ножен кинжал и тотчас улегся обок с главарем.

Странник бросил меч на стол и кинулся к обоим разбойникам.

— Дай веревку! — велел он Цельте.

Все еще дрожа, но уже не от страха, Цельта кинулась в чулан. Когда она вернулась с мотком веревки, странник уже скрутил одного разбойника его же собственным хлыстом. Следом настал черед главаря, который слабо зашевелился.

— Не дергайся!

Странник оглушил его локтем в челюсть и, закончив свое дело, поднялся. На Цельту он не смотрел, но обернулся к Тирру, который почти дополз до двери.

— Молодец, парень, — сказал он и вздернул мальчишку на ноги. — Голова не кружится? Тогда давай, во весь опор в деревню, зови людей. И старосту зови. И пусть телегу пригонят для этой мрази.

Тирр кивнул, хотя губы его кривились.

— Они деда убили… — выдавил он.

Странник оглянулся на бесчувственного Каяна.

— Не реви раньше времени. Может, жив еще твой дед. Давай, бегом!

Тирр убежал. Странник притворил за ним дверь и бросился к Каяну, заодно подозвав знаком Цельту. Она шагнула было вперед — и вновь замерла, глядя на трупы: у двоих были начисто снесены головы, у третьего рассечена шея. Странник, видимо, заметил все.

— Мешки бы, хозяйка, да побольше, — сказал он. — Тогда вынесу отсюда эту падаль. Только давай прежде стариком займемся.

— Он жив? — прошептала Цельта.

Она закрылась ладонью, чтобы не видеть трупов, и подошла. Каян вправду выглядел не лучше мертвеца, но дышал, пускай слабо. Странник тем временем осмотрел его окровавленную голову.

— Кость не проломлена, разве что треснула, — сказал он. — А рану стоило бы зашить. Жаль, лекаря у вас тут нет.

— Знахарка в Зальме есть, я тебе еще тогда говорила. — Голос Цельты дрожал — тоже не от страха. — Ты отказался…

— Если хочешь, позови, хуже не будет, — отозвался странник и осторожно поднял Каяна, точно больное дитя. — Ступай принеси тряпок для перевязки, а прочее у меня есть.

Пока они вместе хлопотали над Каяном, прибыли люди из Зальмы во главе со старостой, и с ними Тирр и конюх. Как оказалось, он догадался затаиться, когда разбойники обшарили двор и убили проснувшегося скотника, и как только они принялись ломиться в гостиницу, побежал за подмогой в Зальму, ненамного опередив Тирра. Снаружи, во дворе, скрипела телега и слышалось лошадиное ржание, так что мужики проворно вытащили из залы всех разбойников — и мертвых, и живых.

Староста молча выслушал рассказ Цельты, кивая, и перевел взгляд на стоящего здесь же странника.

— Кто такой будешь? — спросил он.

— Вольный наемник, — был ответ. — Пока без дела. Ищу заработок.

— Так, считай, заработал, — хохотнул староста. — Я про этих душегубов слыхал в соседнем городе, вроде бы за них в самой столице награду объявили…

— Награда ваша, — прервал странник. — Я не задержусь здесь надолго.

— Зачем тогда вмешался? — спросил староста. — Думал шкуру свою спасти?

Странник прищурился.

— Не люблю, когда измываются над безвинными, — только и сказал он.

Староста пожал плечами и принялся распоряжаться, деревенские загомонили чуть ли не разом. К Цельте, растолкав всех, подбежал едва одетый Теттем с сожалениями, что не оказался рядом в миг опасности. Цельта привычно уверяла его, что самое страшное позади, а сердце ее странно полыхало, разгоняя теплые волны по всему телу.

Вряд ли Теттем, хотя он и был крепче странника и выше на полголовы, вот так совладал бы разом один с пятью врагами.

* * *

«Я не задержусь здесь надолго», — сказал в ту ночь странник, посеяв в душе Цельты странную горечь. И все же он задержался: ухаживал за раненым Каяном и даже колол по утрам дрова, проявляя сноровку не меньшую, чем в бою. Цельта слабо пыталась противиться, уверяла, что это она должна теперь ему, а не он ей, но на самом деле радовалась.

Она не хотела, чтобы он уходил. Не только потому, что он спас ее.

Цельта не знала другой жизни, а здесь, в «Зеленом коне», она прожила, бесспорно, лучшие свои годы. Когда Атриб забрал ее, семнадцатилетнюю сироту, жившую из милости у родичей, она была благодарна ему и старалась быть доброй женой и помощницей в гостиничных делах, разве что сетовала, что детей нет. Но как бы ни дорожила она своим мужем и ни горевала после безвременной его смерти почти три года назад, с ним она не ощущала ничего подобного.

«Если бы он — о боги, я даже его имени не знаю! — если бы он всегда был здесь, со мной… не только потому, что он сильный и отважный… Он как твердая земля под ногами, как воздух… и он сам одинок и несчастен, хотя ни за что не признается в этом. Так почему бы нам не подарить счастье друг другу?»

В первые дни разговоров хватало, люди из Зальмы валом валили в «Зеленый конь», чтобы посудачить и заодно взглянуть на победителя разбойников. Однако тот явно не желал внимания и пресекал любые попытки втянуть его в беседу — когда словом, а когда одним красноречивым взглядом. Покончив с делами, он уходил к себе и не показывался. А когда не стало нужды в делах, не показывался вовсе, разве что если появлялись путники из чужих краев.

Дни шли, и Цельта тревожилась все сильнее. Дважды странник расспрашивал заезжих купцов и путешественников о дальних землях и о возможных войнах, и после второй беседы словно призадумался. «Не иначе, он узнал что-то и теперь думает уйти, — поняла Цельта. — Но куда — на войну за чужое серебро, где запросто могут убить и зарыть в общей яме с другими такими же беднягами? Если бы он знал, если бы я могла сказать…»

Сказать она по-прежнему не могла, зато все чаще глядела на себя в зеркало, свадебный подарок Атриба, — даже в юности она не грешила этим. И видела, что глаза ее все еще сверкают молодо, морщин нет, а темные косы, всегда спрятанные под багряной вдовьей повязкой с бахромой на лбу вместо обычных медных или серебряных монет, пышны и густы, как прежде. И стан ее хоть и округл, но строен — помнится, Атриб часто говаривал, что мало кому из мужчин по душе «кататься на костях». И все чаще приходила упрямая дума: «Так отчего бы одинокой бездетной вдове в свои нестарые еще двадцать восемь лет не помечтать о счастье? И не побороться за него?»

Несмотря на думы и на жаркий огонь в крови, Цельта все еще сомневалась, пока однажды странник не купил у нее кусок сала, копченого мяса, сухарей и крепкого вина — как он сказал, ровно столько, чтобы наполнить походную флягу. Тогда Цельта едва не спросила: «Уходишь?», но удержалась, хотя сердце ее упало. «Нет, если он уйдет, я не смогу… Я должна ему открыться, поговорить по душам. Будто много ему счастья в нынешней его жизни. Что за радость — таскаться по всему свету, не имея ничего? А так…»

Что «так», Цельта не смела отвечать сама себе, но в душе у нее ревела такая буря, что все валилось из рук — благо, постояльцев сейчас было немного. Промаявшись целый день, она и к вечеру не нашла покоя. Когда же стало ясно, что уснуть она не сможет, она пошла к нему, сама не зная, зачем идет и что скажет.

Близилась полночь, и все в гостинице спали, кроме двух нанятых в Зальме сторожей, которые несли теперь дозор снаружи. Рука со светильником дрожала, скрипели чуть слышно половицы под ногами, и кровь гремела в ушах бешеной горной рекой. Подойдя к двери, Цельта затаила дыхание и прислушалась: внутри тоже поскрипывал тихо пол — значит, странник не спит.

Руки и ноги затряслись пуще прежнего, по вискам и по спине скатились обжигающие струйки. Цельта резко выдохнула — «Нет, отступать нельзя, это трусость!» — и, открыв дверь, вошла.

Странник только что поставил в дальний угол свой походный мешок и обернулся — видимо, услышал шаги. Цельта прикрыла дверь, но не нашла в себе сил двинуться с места, лишь стянула свободной рукой края толстого вязаного платка, наброшенного поверх рубахи.

— Стряслось что-то, хозяйка? — спросил тем временем странник.

Сказав это, он подошел ближе, и Цельта увидела в этом добрый знак себе. Отблески тусклого огня отразились в его глазах, вспыхнули на волосах и бороде. Цельта собралась с духом и тоже шагнула вперед.

— Не уходи, — тихо попросила она.

Он молча смотрел на нее, тяжело сглотнул, словно подыскивал нужный ответ или вовсе не хотел отвечать. Цельта подошла еще ближе.

— Почему ты непременно должен уйти? — продолжила она. — Почему непременно должен быть воином? И зачем — чтобы погибнуть неизвестно где, даже не ради защиты своей земли, а по чужой прихоти? Неужели нельзя…

— Нельзя, хозяйка, — ответил он и отвел взгляд. — Это моя жизнь, и я не знаю другой. И пока не желаю знать.

— Но ведь ты совсем один во всем мире! — почти вскричала Цельта. — У тебя нет ни дома, ни семьи, ни родных. Ты можешь обманывать сам себя, но ты несчастен, это видно.

— Однажды все несчастья заканчиваются, — сказал он и вдруг усмехнулся. — К слову, я притягиваю к себе несчастья. Вон, остановился у тебя — и навлек беду. Так что лучше мне будет уйти.

Он качнул головой. В ухе сверкнула резвой искоркой серьга — самоцвет в ней, казалось, подхватил бледный огонек светильника и превратил его в сияние радуги на ярком солнце. Странник, видимо, заметил это и прикрыл ухо волосами. Цельта же истолковала это по-своему.

— Это дар женщины? — сказала она. — Твоя серьга… Ты носишь ее в память о ней?

— Да, в память, — ответил он со странной печалью, почти скорбью в голосе. — Но не о женщине. Поверь, хозяйка, я не из тех, кто способен сделать женщину счастливой.

— Неправда! — воскликнула Цельта и подошла еще ближе. — Ты уже сделал счастливой меня, просто тем, что появился здесь… Быть может, я неправа, но я не могу больше молчать. Ты уверил себя, что не нужен никому, но ты нужен мне, такой, какой ты есть! Если ты останешься, я сделаю все, чтобы ты был счастлив. А мне довольно будет…

Цельта отставила светильник, подошла к страннику вплотную и положила руки ему на грудь — широкую, твердую, с трепетом ощутив, что сердце его под линялой рубахой бьется часто-часто, совсем как у нее самой. Глаза вдруг обожгло подступающими слезами, Цельта сморгнула их, вздрогнула, когда сильные руки легли ей на плечи. Никогда прежде — ни с Атрибом, ни с другими, что пытались ухаживать за нею и даже свататься после его смерти, — она не испытывала подобного.

Слезы все же покатились по щекам, горячие, горько-сладкие, незнакомые. И они растопили лед, обратили камень в человека, в мужчину. Цельта рывком поднялась на цыпочки, поцеловала его в губы, и он ответил на поцелуй, так, как она и ждала, как мечтала все минувшие дни и ночи с тех пор, как осознала простую правду.

Лишь на миг он отпустил Цельту, чтобы задуть светильник, — и вновь прижал ее к сердцу.

* * *

Наутро Цельта носилась по зале, чуть ли не напевая. Красноватые лучи сонного солнца уже пробрались в окна, и в полосках света плясали крохотные пылинки, будто гости на свадьбе. Снаружи слышалась привычная перекличка слуг, и даже их брань показалась Цельте веселой. «Разве может кто-то сегодня быть несчастен? Ах, если бы весь мир мог сейчас петь от радости вместе со мной!»

Всю ночь Цельта не сомкнула глаз, даже когда покинула под утро маленькую комнату, ставшую для нее подлинным чертогом счастья, небесным обиталищем богов, где время словно исчезло, и на низкой узкой кровати не было тесно двоим, где она узнала истинную любовь, ту самую, когда души говорят безмолвно, и тела отзываются. Теперь ей казалось, что она вновь юна, и кровь кипела, призывая действовать.

И Цельта действовала: сама замесила тесто для хлеба, сама указала слугам, какую живность забить на обед, и теперь, отправив Тирра на задний двор снять с веревок высохшее белье, сама смахивала воображаемую пыль со столов и скамей. Она как раз думала, не порыться ли ей в сундуках, где хранятся запасы тканей, когда сзади послышался мерный скрип, словно кто-то спускался.

Цельта узнала шаги, обернулась — и не поверила глазам.

Он шел вниз по лестнице в полном снаряжении: при оружии, в дорожном плаще, с флягой на поясе, за спиной — туго набитый мешок. Заметив Цельту, он не замедлил шага, но подошел к ней и низко поклонился.

— Прости меня, хозяйка, — сказал он, чеканя слова сильнее, чем обычно. — Прокляни, если хочешь, я заслужил. Вот то, что я задолжал тебе за постой, и прощай. — Он положил на ближайший стол мешочек с серебром. — Другого долга мне вовек не заплатить.

Улыбка Цельты медленно таяла, кровь застывала в жилах, точно река, скованная по зиме льдом. В голове все вертелось, и не получалось ухватить ни одной мысли, как и отыскать нужный ответ. Странник тоже молчал, чуть склонив голову, и ждал.

— Значит, все же уходишь? — прошептала Цельта.

Слез не было — они сгорели в один миг, отчего стало еще больней. Всей душой Цельта мечтала расплакаться, просто чтобы хоть немного полегчало. В сердце уже впился, точно ядовитая змея, самый очевидный ответ: «А чего ты хотела? Все мужчины одинаковы» — и вновь странник будто угадал ее думы.

— Понимаю, — кивнул он. — Ты думаешь, мол, получил свое и теперь бежит прочь, как все. Я не бегу, Цельта, я и так собирался уйти сегодня. А вчера… — Он опустил взор. — Я виноват перед тобой и перед богами, которых чту. Я не должен был…

— Почему? — перебила Цельта, чудом заставив себя не броситься вперед. — Я же не просто так, не как баба гулящая… Я подумала, что…

— Я знаю, — сказал он. — Да сам, глупец, слишком поздно понял, чего ты ждешь от меня. Только не выйдет из меня хорошего мужа. Нечем мне воздать тебе, и чувств твоих и горя я не стою. Потому и прошу: прости, если можешь, и не поминай лихом. Да пошлют тебе боги счастья и доброго мужа, который будет достоин тебя.

Цельта замотала головой, вновь не зная, что сказать. Огромная гора всех невысказанных слов сделалась такой тяжелой, что все же выплеснулась слезами. На душе вмиг полегчало, и нужные слова нашлись — но он не стал их дожидаться. Поклонившись еще раз, он твердым шагом вышел за порог.

Слезы высохли, только горло полыхало дикой жаждой, словно там скопилась вся горечь отвергнутой любви, весь пепел сгоревшего счастья. Цельта жадно припала к резному ковшу с прохладной водой, проливая на рубаху, плеснула на ладонь и умыла лицо. «Вот-вот вернутся слуги, спустятся к трапезе постояльцы, — сказала она себе. — Никто не должен ни о чем догадаться, иначе не оберешься сплетен, их без того бродит здесь немало. А сегодня должен вернуться караван Фуйи с юга, так что дел невпроворот…»

Она знала, что дела помогут ей отвлечься. Знала, что никогда его не забудет, разве что очень нескоро, спустя много лет. А пока ей оставалось ждать месяц или два — и хотя бы надеяться.

«Да хранят тебя твои боги…»