Влюблён в твоё имя (гет)

Зануда.

Нытик.

Пьяница.

Наркоман.

Фанатка Скумного Кота.

Напьется — режет всех без разбору.

Скучнее существа не сыщешь.

Наркоман.

Зануда.

Нытик.

Прилипала.

Всегда хочу ей врезать, как на улице появляется.

Застывшая скума у ней вместо мозгов.

Блевотина ходящая.

Нытик.

Зануда.

Наркоман.

Именно так мне описывали эту женщину.

Что ни встречный — ответ всегда один и тот же. Немногословные они тут, в Крусибле.

* * *

Имя Калданы Монриус я впервые услышал в общине Феллмур. Занесло меня как-то на южную оконечность Дрожащих островов: ураганом ли, дождем ли, гипнозом — не помню. Помню только, что очнулся уже в отсыревших стенах кособокого домика, а надо мною сидел, склонившись нос к носу, тощий редгард с проседью в курчавых волосах. Обнюхивал, что ли? Все думал-гадал, не из «этих» ли я. А из каких таких «этих», понять мне, увы, было не суждено. Да и неинтересно, если уж начистоту.

На кой ему приспичило показать меня поселенцам? Накормил-напоил бы, да и отпустил с миром. Но разве переспоришь их, безумных? Сколько я им, всем четырем, ни втолковывал, что не интересует меня ни их ферма (от одного только вида в ночах кошмары являться будут!), ни винное производство, ни забвение, что бесплатно подается на листьях салата со стручком водного корня, — и слушать не хотели.

— Раз ты не «этот», значит, ты наш! — говорят. — Стань фермером да стань фермером.

Насилу от них вырвался.

И напоследок услышал то самое, заветное: «Калдана Монриус».

А что «Калдана Монриус» — так и не разобрал. Не до того было.

Имя же, однако, в память въелось крепко-накрепко. Отчего — и сам не знаю. Может, оттого, что веяло от него некоей гордостью и величием?

Мне бы не помешал хоть один друг, сильный, смелый, стойкий, с хорошим чувством юмора. Желательно, чтоб женского полу. А то в Деменции со скуки сдохнуть можно.

К именам я придирчив. Люблю благозвучие, ищу его во всем. Как говорится... слышащий⁽¹⁾? Пожалуй, так и есть. Не зря ведь с детства в музыке заинтересован. А где, как не в царстве того, кто придумал ее, Музыку, искать вдохновения?

И имя этой женщины уже само по себе для меня музыка.

С кем бы по пути ни бился, сколько бы крови ни терял — понял: огонь и воду пройду, а узнаю, кто ж ты есть такая, таинственная Калдана Монриус.

1) Здесь: аудиал, т. е. человек, в основном полагающийся на слуховой канал восприятия. (Не путать со Слышащим из ветки Темного Братства!)

Вернуться к тексту

Я даже не прислушивался к тому, что мне вещал со своего царственного трона Его Светлость Принц Шеогорат. Как-то не впечатлил. И где же хваленое безумие? Больше смеялся — нет, хихикал, — чем говорил. Да и то не по делу, невпопад. Совсем скис, бедолага. Выдохся.

Ну и о Музыке, естественно, ни слова. Серый Марш, Серый Марш... Заладил одно и то же, а что такое этот ваш Серый Марш, так и не объяснил. Сказал, мол, сам разбирайся, расшибись в лепешку, но чтоб спас меня и все мое царство, а то из потрохов твоих суп сготовлю. Ну, я, конечно, послал его в мыслях ко всем дреморам, да и принялся за дело, лишь бы он отвязался. Доматывался я до каждого встречного и поперечного, потому как знал: в этой вонючей дыре мне одному не выжить, союзники нужны.

* * *

Дыра поистине вонючая. И говорю я не только о Крусибле. Блисс ничем не лучше. Такой же вонючий, только не отходами, а будто бы туалетной водой, что феромонами напичкана. Сладкий, дурманящий, аж до мигрени. И тут мне в голову пришло, что Шеогорат, стало быть, всю свою энергию в развитие Островов и вложил (сплошное Безумие, ничего не скажешь!), а на самого себя сил уже не осталось. Хотя это так, в порядке бреда. Даэдра на то и есть даэдра, что понять суету, которая творится у них в башке, простым смертным вроде меня не дано.

* * *

Друзей так и не обрел. То ли моя общительность казалась навязчивой, то ли у меня с лицом было что-то не так, то ли выглядел я недостаточно безумно, словом, понял, что искать союзника в Нью-Шеоте — пропащее дело.

После возвращения пламени Агнона в часовню Арден-Сула взял небольшой перерыв. Конечно, получить помощь и признание со стороны красавиц-даэдра (пусть и младших) весьма лестно, но мне все еще необходим товарищ.

Постоянный, верный, надежный.

Смертный.

Женщина. Хочу женщину.

И чтоб с хорошим именем, словно музыка.

В памяти тут же всплыло имя Калданы Монриус. Будучи занятым поручениями Шеогората, я, разумеется, о ней подзабыл. А сейчас вспомнил вновь. И теперь еще сильнее мечтаю увидеть ее.

Потому и взял перерыв.

* * *

На днях ко мне прицепилась, точно банный лист, какая-то полоумная. Зажала в темном переулке, заявила, что жаждет скумы и наградит поцелуем того, кто подарит ей бутылку. Я без раздумий послал ее на три буквы, закусив подзатыльником, но это не помогло. Пришлось спасаться бегством.

Я от души молился всем богам, чтобы Калдана, что, по слухам, живет где-то в Нью-Шеоте и часто гуляет на улице, была для меня глотком свежего воздуха среди этих странных, с искаженными от различных безумств лицами, похожих на живых мертвецов, поистине дементных женщин.

Обещаю, что найду тебя прежде, чем отправлюсь на очередное задание.

Прежде, чем жизнь моя вновь будет висеть на волоске, столь же тоненьком, что и жидкие, свалявшиеся в паклю грязные волосы той мерзкой карги.

* * *

— Привет, малыш! — прошамкала она на следующий день, приближаясь ко мне с распростертыми пятнистыми руками. — Принес ли ты скуму сегодня?

Я молчал. Я люто ненавижу эту каргу.

Она снова вцепилась в подол моей мантии и нагло затрясла его, видимо, надеясь, что бутылки со скумой чудесным образом спрятаны в складках одежды. Я рявкнул что-то очень грубое и со всей силы отпихнул от себя наркоманку.

— Отвали раз и навсегда, — бросил я ей, собираясь скрыться из глаз.

Неужели я гожусь только на то, чтобы притягивать к себе всякий сброд?

* * *

Кажется, на фоне творящегося на Островах хаоса мое любопытство переросло в одержимость. В сердце поселилась отчаянная уверенность: если я не увижу любимого человека при жизни, мы непременно встретимся после смерти. Это согревало и успокаивало.

Ведь я... я влюблен?

Разве можно влюбиться в имя? Бред сумасшедшего...

Но ты все равно дождись меня, Калдана Монриус.

Я нисколько не сомневаюсь, что женщина с таким именем — самое чистое, милое и прекрасное в мире существо. Даже если и обитает где-то на дне царства Безумия.

— Калдана Монриус? Пхех, да это же главный наркоман Нью-Шеота.

— Зануда и нытик.

— От ее вида так и тянет блевать.

— Да она и есть ходячая блевотина.

— Говорят, когда напьется вдребезги, от ее меча головы летят направо и налево.

Я и сам не знаю, что меня дернуло. Взял и полез к местным с расспросами.

А стоило ли?..

Лучше или хуже было бы, не знай я всей правды?

Но ведь я — слышащий. Мое музыкальное чутье еще никогда не подводило меня. С детства я был твердо убежден, что человек, чье имя пришлось мне по душе, прекрасен. И до сего момента это убеждение лишь росло.

Но на что я надеялся? На Дрожащих островах жили, живут и будут жить те, кто буквально самих себя вознесли на алтарь Безумия. Этого ли не достаточно, чтобы, наконец, перестать сравнивать этот мир с миром смертных? Здесь не может быть «нормальных» людей.

Что было дальше, я помню очень смутно. В тот вечер я напился и в нетрезвом виде завалился без предупреждения к Шеогорату во дворец. Меня силком оттащили от него и выволокли за дверь.

Всю ночь я провел на улице, не найдя спьяну дороги к гостинице.

Слезы ручьями текли по моему лицу. Кажется, меня вырвало — может быть, из-за алкоголя, а, может быть, из-за того, что Калдана Монриус оказалась совсем не такой, какой я ее себе представлял.

Уж лучше бы никогда не слышать этого имени. Мое сердце неумолимо рвалось на части.

* * *

— Ты чего разревелся, малыш? — раздался скрипучий голос карги. Ее когтистая рука вцепилась в мое плечо. — Вставай давай. Скума. Я хочу скуму.

— Уйди, — едва слышно пробормотал я, содрогаясь от рыданий. Какой жалкий...

— Не-а, — лениво отозвалась карга. — Сначала дай скуму, хоть глоточек.

Мне захотелось ее прибить. Куда же подевалась добрая, жизнерадостная душа, что еще недавно обитала внутри меня? Как человек может так быстро измениться? Воздух Нью-Шеота отравлен Безумием, не иначе.

Был бы я настоящим героем, смог бы сопротивляться ему?

— Но-но, не тронь! — затрясла сальными патлами она и шлепнула меня по руке: наверное, я правда собирался наградить ее тумаком. — Вижу, ты и сам уже в хлам. Давай поищем кого-нибудь и вместе попросим скумы? Я слыхала, кто-то вернул пламя Агнона в нашу часовню. Айда праздновать!

Она впилась когтями в мое плечо и потянула его кверху. Я чувствовал себя настолько разбитым, что мне было уже все равно. Калдана Монриус — нет, карга — с трудом подняла меня на ноги и потащила за собой, точно мешок картошки.

На ее счастье, скумой с нами поделился какой-то мужчина — наверное, тоже прибыл сюда с Нирна, как и я, — и ушел восвояси, не дождавшись награды. Калдана Монриус — то есть, тьфу, карга — хрипло взвизгнула от радости, немедля приложилась пересохшими губами к горлу бутылки и, напившись вволю, смачно рыгнула. Ее глаза разъехались в разные стороны.

— А-а-ай, какая же хорошая, сладкая скума! — причмокнула она, вытирая подбородок. — Пить бы да пить — вовек не напьешься.

Тут она взглянула на меня; взор ее был откровенно затуманен.

— Хватит стоять столбом. На-ка, глотни чуток. — Пошатываясь, она рыгнула снова и протянула мне бутылку. — Мы ж, вроде как, праздновать собрались. Пламя Агнона-то вернулось! А вообще скамп с ним, с пламенем. У меня наконец-то появился собутыльничек! Вот что надо отпраздновать! Давай-давай, налегай, да посильнее!

Клянусь, воздух Нью-Шеота действительно отравлен.

Иначе я никак не могу объяснить, зачем выхватил, да еще и с каким-то остервенением, бутыль из рук этой карги и залпом выпил чуть ли не половину. Голову точно свинцом налило.

— Вот молодец, малыш, — одобрила она, скаля желтые зубы. — Пойдем-ка со мной...

Умоляю.

Никогда.

Ни при каких обстоятельствах.

Не пейте.

Эту гадость.

Не марайте свою жизнь.

Даже если внутри у вас все крошится на куски.

Этой ночью мы знатно покутили. Разнесли вдребезги статую Шеогората, что стояла у городских ворот, по уши искупались в зловонной канаве, во весь дух удирая от стражи и своим топотом проломив дыру в хлипком деревянном мостике. Темная соблазнительница чуть было не прыгнула в канаву вслед за нами, но быстро отстала, увидев, что мы не в себе.

Так вот какие привилегии имеют безумцы. Безнаказанно рушить все вокруг.

На этом наш «праздник» не закончился. Карга захотела биться и любезно предложила мне стать ее оппонентом. Будь я в своем уме, точно не согласился бы.

Но тело мое жаждало разрушения. За спиной точно крылья отросли — но не Добра крылья, а Зла. Я хотел разрушить все, до чего мог дотянуться: себя, Калдану Монриус... нет, каргу, убранство гостиничной крыши, на которую мы залезли, лестницу, по которой мы карабкались, саму гостиницу, ее посетителей, стены города, весь город, дворец, Его Светлость, Деменцию, Манию, все царство Безумия...

Я был сам себе отвратителен. Еще отвратительнее карги и пойла, которым она со мною поделилась.

Мы до крови изрезали друг друга, учинив сумасшедшую дуэль, и своими надрывными воплями переполошили весь Крусибл.

Калдана Монриус — в смысле, карга — дерется отчаянно. Она достойный противник. Я чуть не протрезвел от изумления, увидев ее мастерство.

Вот только, в отличие от Резчицы, что возбуждается от телесных ран, я почувствовал тошноту. Прежде никто, даже монстры, не калечил меня так рьяно, так жестоко. Наверное, я стал совсем на себя не похож и вполне сгожусь на роль живого пособия по анатомии.

Теперь Шеогорату не придется утруждать себя моим наказанием за столь долгий перерыв.

Если уж за что и благодарить ненавистную мне каргу, то определенно за это.

— Эй, — прохрипел я; отбросив мечи, мы валялись на крыше, точно две поломанные куклы, — откуда у тебя столько силы?

— Без понятия, — откликнулась она, не поворачивая головы. — Просто побоища меня заводят. Люблю я их. Да и ты, малыш, мне тоже приглянулся. Тягаться с тобой оказалось веселее, чем с ними, с дуэлянтами⁽¹⁾. Те уже наскучили, наперед знаю, что выкинут следом. Тебя же что-то сломало совсе-е-е-е-ем недавно. Сразу видно — ты к боли своей пока не привык, оттого и дерешься, как живой. Прямо самое себя вспоминаю: точно так же падала в эту пропасть, во тьму-тьмущую.

— Пропасть? — последовало мое равнодушное эхо.

— Ага, она самая. Горе, что пуще смерти, накрыло меня, вот и пью с тех пор скуму. Ничего не могу с собой поделать. Видно, уж привыкла к ней, к скуме-то, раз на связную болтовню способна. А лучше бы мне помалкивать: как вспомню что-нибудь лишнее, разговорюсь — еще сильнее станет моя жажда. А как напьюсь, подерусь — и будто снова молодая, живая. А с тобой и того лучше. Хотя страшновато в глаза твои смотреть, знаешь ли.

Она еще что-то болтала, пока я не спросил, почему она не выполнила свою угрозу и не поцеловала мужчину, что дал ей наркотик.

— Больно он мне сдался, — плюнула наркоманка. — Поделился скумой — на том и спасибо. Если кого целовать — то уж лучше тебя. А этот на преступника похож. Боюсь я их.

«Да ведь мы сейчас ничем не лучше преступников», — кольнуло где-то под сердцем, и мне показалось, что кровь, вытекающая из многочисленных ран, оставляет на моем теле новые, будто скальпелем выведенные, бороздки. Кроме того, к горлу время от времени подступало что-то теплое, скользкое, противное.

Тут она повернулась ко мне:

— А я знаю, как ты нашептывал мое имя. Упивался им.

Она улыбнулась — жутко, криво, приторно. И ткнула меня в продырявленное плечо, не соображая.

— Меня впервые кто-то искал. Впервые я была кому-то нужна.

— Но я же тебя ненавижу, — прошептал я на выдохе.

Карга хихикнула.

— Да знаю я. Но все равно... приятно, что ли.

Я горько усмехнулся; закашлявшись, случайно харкнул кровью ей на щеку.

— Никто меня никогда не любил. Да я и не заслуживаю. Вот когда-то, пока жила там, в своем мире, была я так же, как ты, одержима именем одного человека. Позабыла уже его лицо... Но имя — помню до сих пор, словно выжжены буквы его на моем сердце. Обожала я когда-то все красивое, даже слышащей называли, вот и его имя казалось мне именем божества. Да и я была собою недурна, парни за мной хвостиком таскались. Но что мне эти парни, когда в мыслях у меня был только он один! А потом...

Наркоманка всхлипнула и замолчала.

— Что — потом? — безжалостно поторопил ее я.

— Потом... потом...

Калдана Монриус прижала к лицу ладони и громко зарыдала. Так громко и отчаянно, что даже у меня, одурманенного, защемило в груди.

— Потом он обесчестил меня! Обманул, отымел, точно девку с подворотни, и выкинул. В прямом смысле слова, между прочим! Выкинул на помойку! Опоил каким-то наркотиком, усыпил и вышвырнул на улицу в кучу мусора. Так я к скуме и пристрастилась. Но от меня быстро избавились. И даже сейчас, уже давно не жилец, я жажду скумы. Чтобы напиться, забыть всех и вся, ни о чем не думать. Но не получается! До сих пор сердце жжет, точно клеймо, имя того человека. Как будто он по сей день где-то там, на том иль на этом свете, продолжает творить изуверства. Вот как напомнил мне твой взгляд о моем собственном несчастье, так я теперь еще пуще его ненавижу! Но не забыть мне его имени, никогда не забыть. Как любила его прежде, так и люблю сейчас. И впрямь, как клеймо, присосалось...

Она приподнялась на локтях и поглядела на небо.

— Твою мать, как же хочется скумы... Праздник-то ведь еще не окончился. Разболталась я что-то, малыш, не бери в голову. Поди найди мне еще бутылочку.

— Сама найди, — лениво бросил я и отвернул лицо.

Встать было невозможно, конечности словно отнялись. Ни эйфории, ни забвения не принесла мне скума. Одну только злобу да рвотные позывы. Но я вспомнил, что говорили о Калдане Монриус, и, сам того не замечая, сдерживался. Не знаю, из жалости это было или по другой какой причине, но после такого откровения мне уже не хотелось ее ненавидеть.

Не солгала мерзкая карга: упали мы с ней в одну пропасть.

1) Имеется в виду Клуб дуэлянтов, организующийся на крыше «Закусочной Больной Бернис» в Крусибле.

Вернуться к тексту

Мы пролежали на крыше всю ночь, не смыкая глаз. Разговаривать уже не хотелось, но мы понимали друг друга и без слов.

Даже представить страшно, что случится на рассвете. Я захлебывался кровью; Калдана Монриус изувечила меня до полусмерти. Слыхивал я однажды, что скума — наркотик особый, приняв который человеку не просто море по колено, а чужая плоть по локоть. Достаточно пары глотков, чтобы ощутить себя способным голыми руками вырвать из вражьей груди трепещущее сердце.

Именно таким чудовищем становится Калдана Монриус, когда напьется. Но я...

Не сказал бы, что за моими плечами слава стоит горой. Я далеко не так приметен, как, поговаривают, приметен Герой Сиродила, спасший от Даэдрического Принца-разрушителя целый континент. Да и не доводилось видеть его ни разу. Я же просто бывший наемник, по совместительству бард, в меру талантливый, в меру заурядный. Да и силой воли особо не блещу.

Но проиграть какой-то... карге? Наркоманке?..

Что предпримет Шеогорат, когда так называемый защитник Дрожащих островов, который всего-то хотел своими глазами узреть источник Музыки, не придет к нему с победой? Обрушатся ли звезды на этот город? Зайдутся ли в истерике жители-безумцы? Содрогнется ли земля обетованная?

Хотелось бы мне, чтобы это было не так. Но доживу ли до утра — и сам не знаю.

И, может быть, именно поэтому я сделал над собою страшное усилие и, разлепив спекшиеся губы, прохрипел:

— Поцелуй, что ли, напоследок... Если еще не передумала.

Болезненная ухмылка тронула изможденное лицо Калданы. Она склонилась надо мною и с большой охотой выполнила мою просьбу. Сколь неприятно бы ни было мне ее прикосновение, я ни разу не дрогнул. Хотел бы и сам знать, почему.

Мои глаза сами собой закрылись. Меня одолевало дикое желание заснуть вечным сном. Как же стыдно быть таким слабаком... Но прямо сейчас я ничего не мог с собой поделать. Меня даже не волновало, что мой первый — и, наверное, последний — поцелуй был до тошноты отвратителен. Я ничего не чувствовал. Лишь искалеченное тело ныло, не позволяя оборвать последние связи с реальностью.

Я изо всех сил напрягал остатки своего воображения, надеясь хотя бы перед смертью увидеть что-нибудь прекрасное. Как я ни старался, передо мною не представал никто, кроме уродливой карги с искаженным от эйфории лицом, сальными патлами и когтистыми руками. Но, может, оно и к лучшему. Не хотел бы я, чтобы от прикосновения к Калдане Монриус — той, какую я мечтал видеть на месте своей собутыльницы, — меня пробирал такой же противный озноб. Но, увы, теперь я, даже если и выживу, вряд ли захочу кого-нибудь целовать.

Так пусть же та девушка, милое, нежное, хрупкое существо, что является ко мне в мыслях, едва я называю любимое имя, остается чистой и непорочной, не тронутой грязью этой ужасной изнанки жизни.

Могла ли Калдана Монриус быть именно такой до встречи с тем человеком? Наверное, могла. И, поверив собственным домыслам, я невольно ухватился за дряблую руку, сжимающую мое плечо, и совершенно не обращал внимания на горячие слезы, что капали мне на щеки.

Кажется, в ушах моих зазвенело. Не парадоксально ли, что внезапно я ощутил счастье, тогда как тело мое трепетало от отвращения, а мозг и сердце разрывались от ненависти и жалости к женщине... карге, сделавшей меня живым трупом?

В бездне, в которую упали мы оба, поднялся вихрь. Он кружил нас до тех пор, пока мы не лишились своей оболочки и не превратились в два маленьких сгустка энергии. Рядом со мной была та Калдана Монриус, которую я так долго искал. С чистой и непорочной душой, которую у нее отняли при жизни.

* * *

Я дождусь рассвета. Требуется всего-то немного отдохнуть и прийти в себя. И вообще, вдруг слезы или поцелуй этой наркоманки по счастливому стечению обстоятельств способны исцелять?

Страшно не хотелось открывать глаза. Не хотелось отпускать девушку, которую рисовало мне, наконец, мое больное воображение.

Пусть даже реальность и стала для меня жестоким разочарованием, как для тебя когда-то.

Ведь я безнадежно влюблен.

Влюблен в твое имя, Калдана Монриус.