Заложники тишины (гет)

* * *

Ей не победить.

Эта мысль, холодная и тягучая, как смола, въелась в сознание Люмин с того самого мгновения, когда магические оковы Дотторе сковали ее тело, и он перенес ее в другое место, вдаль от товарищей. Было ли ей страшно? Определённо. Ее сердце колотилось, словно птица в клетке, но страх этот не парализовал — он сжался внутри в тугой, болезненный узел, медленно отравляя изнутри. Каждый вдох давался с усилием, но она держала спину прямо, а взгляд — пустым и отстраненным, не давая тени паники отразиться в глазах.

К ее удивлению, убивать не стали. Вместо этого Дотторе, с тихим шелестом своего плаща, провел ее по территориям Нод-Края, показывая возможности своей приобретенной силы. Он предложил «просто поговорить». Его голос был низким, размеренным, почти дружеским, но за каждым словом чувствовалась хирургическая точность скальпеля, готового вскрыть самые потаковые уголки ее души. Он обещал ей все ответы. Он говорил о её брате с такой осведомлённостью, будто долгие годы наблюдал за каждым его шагом, и обещал не просто воссоединение, а окончательное решение — путь, на котором им больше не придётся выбирать, сомневаться и прятаться друг от друга.

Он видел её насквозь.

Каждое его слово падало точно в цель, будто он читал её мысли. На миг Люмин почувствовала опасное головокружение — такую понятость она не встречала давно. Но в самый момент, когда искушение шевельнулось в груди, из глубин памяти всплыло что-то древнее и звериное: запах лжи, замаскированный под вправду. Его логика была безупречна, в ней не было трещин, сомнений, человеческого тепла. И это навязчивое чувство осторожности, острое, как жало, пронзило соблазн. Она не верила ни единой фразе. Путешественница прислушивалась не к словам, а к паузам между ними, не к обещаниям, а к едва уловимым жестам. Её ум, затуманенный усталостью и страхом, цеплялся за это сомнение, как утопающий за соломинку. Правда его была отполирована до зеркального блеска, и именно в этом совершенстве таилась самая большая ложь.

На мгновение — пустое, выжженное душою мгновение — Люмин почти поверила. Его слова обволакивали, как тёплый дым, усыпляя бдительность и обещая покой. Соблазн был осязаем: отпустить бремя поисков. Это была мысль-предатель, сладкий яд, просочившийся через трещины в её, казалось бы, железной воле.

Но она опомнилась.

Не с грохотом, а с тихим, ледяным щелчком внутри, будто сработала последняя предохранительная защёлка. Она увидела это со стороны: не диалог, а сеанс тончайшей хирургии души, где каждое её колебание, каждый вздох были лишь симптомами, которые Доктор анализировал. Он не разговаривал — он проводил манипуляцию, и она, как глупец, на секунду клюнула на блестящую приманку. Этот миг слабости обжёг её стыдом, который тут же переплавился в холодную ярость.

Мечница затаилась, превратившись в сосуд из тишины и наблюдательности. Её взгляд, скользил по его фигуре, по окружению, ища слабое звено: рассеянность взгляда, небрежный жест, мимолетную опору. Она играла в его игру, притворялась сломленной, позволяя плечам слегка ссутулиться, взгляду потускнеть, выманивая у него снисхождение. Она ждала. Не как герой перед решающей битвой, а как загнанный зверь, выбирающий миг для отчаянного прыжка.

И момент пришёл. Идеальный в своей банальности. Дотторе, удовлетворённый тишиной, приняв её покорность за капитуляцию, на долю секунды расслабился. Он повернулся к ней спиной.

Люмин не кричала. Не произносила пафосных фраз. Её тело взорвалось молчаливым действием, сжатая пружина, наконец, освободившись. Клинок, появившийся в руке, прочертил в воздухе короткую, роковую дугу. Да, это было низко. С точки зрения рыцарского кодекса, кодекса героев из сказок — это был удар в спину, предательский и бесчестный. Но Люмин никогда не хотела быть героем из сказок. Её мораль была проще, жёстче и рождена в песках бесчисленных миров: выжить. Остановить угрозу.

И потому, когда клинок с тихим, влажным звуком пронзил плащ, броню, плоть насквозь, она не чувствовала вины. Лишь ледяное, безрадостное облегчение и липкую дрожь в руках, впервые совершив столь безоговорочный, и, казалось бы, окончательный удар. Это была еще не победа. Это была грязная работа, и она её сделала.

— Как это... печально, — его голос прозвучал резко.

Он не стал больше тратить слов. Его рука поднялась в безмолвном жесте, и реальность вокруг Люмин взревела. Из ниоткуда возникли светочи — не те, что она видела раньше, а живые вихри сжатой, враждебной энергии. Воздух загустел, затрещал от перенапряжения. Люмин отпрыгнула, её собственный меч, вспыхнув ослепительной дугой, встретил первый удар. Мир сузился до вспышек света, рёва разрываемой материи.

Она пыталась. Архонты, как она пыталась. Она выжимала из себя всё: каждую каплю элементальной энергии, каждую уловку, освоенную в странствиях по мирам. Её атаки были яростными, стремительными, смертоносными для любого обычного противника. Но против Дотторе они разбивались, как хрупкое стекло о скалу. Он парировал их едва заметными движениями пальцев, поглощал целые лавины её силы.

Он был не просто сильнее. Он был неприступен.

На что она рассчитывала? Этот вопрос, полный горькой иронии, пронзил её сознание в редкую миллисекунду передышки. На удачу? На чудо? На то, что всесильный Учёный из Фатуи ошибётся? Это была не битва, а демонстрация. Её бессилие было наглядным пособием, а она — отчаянной букашкой в закупоренной банке.

Игра закончилась. Дотторе, будто устал от затянувшегося эксперимента. Раздался глухой, сокрушающий кости гул. Невидимая чудовищная сила обрушилась на Люмин сверху. Её пригвоздило к холодной земле. Сначала она попыталась встать на колени, но сила прижала её грудь к полу, выжимая воздух из легких. Потом она не смогла даже поднять голову. Щека вдавилась в пыль, поле сдавило рёбра, сковало каждую мышцу. Двинуть пальцем было невозможно. Дышать — мучительно.

Это был конец. Не героическая гибель в бою, а холодное, методичное обездвиживание. Ловушка захлопнулась. Свет её меча погас, подавленный невесомой, всесокрушающей тяжестью. Мысли замедлились, поплыли, как в густом тумане.

— А теперь... — голос Доктора прорезал гул поля. Он склонился над обездвиженной Люмин, и в его глазах мелькнуло холодное любопытство.

Он явно желал сказать что-то еще — финальную насмешку или предложение, от которого уже нельзя отказаться. Но слова так и замерли на его губах.

Со стороны пришёл не звук, а ощущение — мгновенное сжатие воздуха, а затем оглушительный, слепящий взрыв, раскалывающий барьер. В Дотторе, из клуба пыли и, кажется, дыма, летели анемо лезвия. Магнитное поле, давившее на Люмин, дрогнуло и на миг рассеялось в хаосе.

Люмин, всё ещё прижатая к полу, не видела картины — лишь мелькание теней, вспышки бирюзового света и клубящуюся пыль. Но её тело, освобождённое от тисков, инстинктивно судорожно вздохнуло. И в этот миг хаоса...

Её вырвали из пыли.

Сильные руки обхватили её сзади: резко и жёстко под грудью, почти подмышкой, впиваясь пальцами в ребра. Захват был не для нежности, а для скорости и контроля. Пахло озоном, гарью и... холодной зеленью лесов Сумеру. Знакомый, резкий запах, которого сейчас не могло быть.

Странник.

Он не сказал ни слова. Не бросил вызова Дотторе. Он просто действовал. Рывок был настолько стремительным, что у Люмин потемнело в глазах, а желудок подкатил к горлу. Фигура Доктора, растворяющаяся в ярости анемо, — всё поплыло и сменилось ослепительной скоростью полёта. Странник уворачивался не от атак — от целых секторов пространства, которые позади них сжимались, взрывались или пронзались сгустками искажённой энергии.

— Угх...

Над самым её ухом, в нарушение бешеного ритма побега, вырвался сдавленный, хриплый звук. Голос Странника. В нём не было страха, лишь сконцентрированная, кипящая досада. И боль. Его тело на миг напряглось, движение стало на сотую долю менее плавным. Его ранили. Что-то скользнуло, прожгло, задело. Люмин не видела, но чувствовала это по внезапной тяжести в его захвате и по прерывистому, горячему дыханию у своей щеки.

Думать об этом сейчас было смерти подобно. Главное — уйти.

Люмин подавила в себе инстинкт вырваться, отстраниться. Вместо этого её рука, всё ещё дрожащая от недавнего паралича, нащупала его руку, ту самую, что сжимала её у груди.

Она обмякла в его захвате, стараясь стать не грузом, а частью его собственного тела, не мешая. Путешественница могла сделать только хуже, и он, кажется, это понял. Его хватка на долю секунды стала чуть менее грубой, но не менее неумолимой.

Они летели не к спасению. Они летели прочь от Дотторе. И пока свист ветра в ушах заглушал всё остальное, этот молчаливый, вынужденный тандем стремились к выходу, подальше от предвестника.

Они стремительно вылетели через образованную взрывом брешь, оставив врага позади. Приземлившись, Странник ещё какое-то время продолжал держать Люмин, готовый в любой момент снова взлететь, если возникнет опасность. Но вокруг стояла тишина, и он наконец отпустил её, опустившись на землю. Одна из атак Дотторе задела его — сейчас он чувствовал довольно острую боль.

— Мастер Шляпка? Что ты здесь делаешь? — более-менее придя в себя, спросила путешественница. Ей до сих пор не верилось, что им удалось сбежать от Доктора, и всё это казалось навязчивой иллюзией.

— Так и будешь называть меня Мастером Шляпкой? — юноша выпрямился, поднимаясь.

На мгновение его лицо исказила гримаса боли, но он быстро взял себя в руки, сделав путешественнице замечание. Глупое прозвище раздражало его ещё со времён Академии, и он надеялся, что Люмин не станет его так называть — ведь она сама дала ему имя уже давно. Почему же она не использует его?

— Ты пришёл только чтобы спасти меня? — девушка пропустила его замечание мимо ушей. Её куда больше волновало, что Странник собственными руками лишил себя возможности свести счёты с Дотторе из-за неё.

— Больше там спасать было некого, — он чуть не закатил глаза, по привычке скрестив руки на груди. — Кхм… — волна боли вновь пронзила тело. Кажется, он переоценил свою способность держать себя в руках.

— Подожди, ты ранен? — в её цитриновых глазах плеснулось беспокойство, и Люмин тут же бросилась к нему.

— Ничего страшного, пустяки, — Странник старается не показывать эмоции, будто бы выстраивая между ними невидимую стену, но девушка привыкла идти напролом.

— Где болит? Давай помогу, не стоит запускать даже, как ты сказал, "пустяки", — Люмин без спроса касается его плеча, но сразу же убирает руку. Вместо этого обходит его вокруг, выискивая рану. И она нашла. Неглубокая, но выглядела все равно болезненно, на левой лопатке.

Сколько Люмин не была знакома со Странником, он всегда был таким. Держал все в себе, не позволял другим заботиться о нем, и словно дикий кот шипел на всех, стоило только приблизиться. И все же за этими колючками путешественница видела нуждающегося в спасение "ребёнка", однажды брошенного близкими людьми. Но сможет ли она стать тем самым «спасением»? Сможет излечить его душу? Люмин себе помочь не могла, а тут такой сложный человек, как Странник.

— Сказал же, что все нормально, — он резко разворачивается к Люмин, останавливая ее. — Не забывай, что я всего лишь кукла.

— Но это не отменяет того, что тебе больно, — она не смотрит ему в глаза, опуская взгляд. Странник в ответ лишь молчит, пытаясь понять путешественницу.

Его рука приблизилась — не резко, а с какой-то обреченной неторопливостью. Пальцы были холодными, когда он коснулся её кожи под подбородком. Ребро указательного пальца, мягко приподняло её голову, заставив встретить его взгляд. Люмин попыталась было отвести глаза, но было уже поздно.

Слезы не текли ручьем, они просто накапливались, тяжелые и жгучие, по краям её глаз, искажая его строгие черты, делая их размытыми, как образ в треснувшем зеркале.

Он вздохнул. Звук вышел не просто усталым, а изношенным, будто что-то внутри него сломалось и теперь скрипело обломками при каждом движении.

— Я не виню тебя. — Его голос был низким, почти монотонным, лишенным привычной колючей иронии. Каждое слово он произносил с четкостью, будто отчеканивая. — Спасти тебя было столь же важно, как и убить его.

Он замолчал, его взгляд на мгновение скосился куда-то в сторону, в темноту, где остались лишь призраки его прошлого. Веки дрогнули.

— Без тебя всем придётся очень туго. — Эта фраза прозвучала уже иначе, как рационализация, как попытка убедить самого себя. — Так что лучше ещё поживи. Приказы не обсуждаются.

Последние слова должны были прозвучать жестко, но вышли скорее уставше. Его рука опустилась, но он не отошел. Он стоял так близко, что Люмин чувствовала легкое движение воздуха от его дыхания, видела мельчайшие детали: длинные ресницы, едва уловимое напряжение в скулах. Он смотрел сквозь нее, в какую-то свою внутреннюю пустоту, где только что рухнула долгожданная мечта.

Люмин не моргала. Она ловила каждое микроскопическое изменение на его лице: легкую подрагивающую жилку на виске, чуть сильнее сжатые губы, едва заметное движение гортани, когда он сглатывал ком невысказанных слов. Она искала хотя бы искру гнева, упрека, сожаления — что-то, что давало бы ей право разделить эту тяжесть. Но находила лишь ледяную, выжженную решимость и ту самую особую тяжесть, что висела между ними незримым грузом.

Ей хотелось закричать: «Почему? Мы же почти чужие!» Но крик застрял в горле. Потому что в этом молчании, в этом отказе от мести ради неё, было что-то большее, чем любое знакомство. Это был поступок, перечеркивающий все его изменения. И этот поступок, эта жертва, о которой он никогда не будет говорить вслух, навсегда связала их невидимой, прочнейшей нитью — нитью неоплаченного долга и безмолвного понимания.

Путешественница медленно, будто боясь спугнуть хрупкую тишину, подняла свою руку и легонько, кончиками пальцев, коснулась его сжатого кулака. Он вздрогнул, но не отдернул руку. Его пальцы разжались на долю секунды, а затем снова сомкнулись — уже не в бессильной злости, а скорее в поиске точки опоры. Всего на миг.

Да, их нельзя было назвать близкими, однако Люмин он был дорог. Очень дорог. В принципе, все ее друзья были ей дороги, она за каждого волнуется, переживает... И все же со Странником была будто бы другая ситуация, другое отношение, в котором девушка так и не разобралась.

— И чего ты ревёшь? Вообще-то меня тут ранили, а не тебя, — Странник хмурится, когда по светлой коже Люмин прошлись первые дорожки слез. Он был растерян, не знал, что ему делать и как реагировать. — Завтра уже от раны ничего не останется, не забывай, что кукла.

Однако даже эти слова не успокоило путешественницу.

— Мастер Шляпка! — когда послышался голос Дурина, девушка резко отстранилась от юноши, быстро вытирая слезы. Они точно ещё не закончили, договорят, когда останутся наедине.

* * *

Возвращению путешественницы были рады все, и больше всех — Паймон. Люмин повезло остаться в живых, выбравшись из лап Дотторе, хоть и немалой ценой — но заплатил её не она, и оттого до сих пор было неловко перед Странником. Однако заниматься самобичеванием в нынешней ситуации было бесполезно. Сейчас главное — победить Дотторе, хотя все понимали, что победа не достанется легко.

После обсуждения плана борьбы с Доктором решили разойтись. Отдых был необходим каждому, пусть и не все присутствующие были обычными людьми. Люмин уже собиралась уходить, но успела поймать прямой взгляд Странника — будто приказывающий следовать за ним.

— Поговорим в другом месте, — тихо бросил он, проходя мимо. Девушка отправилась следом, гадая, что же ему от неё понадобилось.

Из всех присутствовавших на собрании Странник был, пожалуй, единственным, кто знал Дотторе по-настоящему хорошо. Именно о нём и зашла речь, когда они остались наедине. Что удивительно — хоть юноша и не показывал вида, судьба Нод-Края волновала его не меньше, чем Люмин. Но были ли у Странника другие причины так рисковать, кроме мести Дотторе? Действительно ли он хотел спасти всех, как того желала путешественница?

— Я не хочу, чтобы Нод-Край исчез, — упрямо смотря ему в глаза, сказала девушка.

— В тебе говорит жадность, — он не отводил взгляда, изучая её открытую реакцию. Ему казалось, что она ненавидит Дотторе не меньше, чем он сам.

— Возможно, это звучит наивно, но иначе я не смогу продолжать сражаться, — мечница сжала руки в кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони. — Если я позволю себе сдаться хоть на секунду, моя воля будет сломлена.

— Но почему ты не можешь хоть раз дать слабину? Никто не рождён быть спасителем, разве нет? Осудят ли тебя хоть кто-то, если ты оступишься?

Люмин задумалась. Осудят ли? Ещё как осудят. Её любят, пока она играет роль героя, но стоит оступиться — от неё отвернутся. Без раздумий, с осуждением и разочарованием. Такие уж люди — не готовы принимать героев, единожды свернувших с пути.

— Ты говоришь в точности как Дотторе, — слова вырвались невольно, она не успела обдумать их, прежде чем произнести. Однако Странник лишь хмыкнул, проигнорировав реплику.

Они ненадолго замолчали.

— Мне интересно, насколько решительно ты настроена. Всё же я в долгу только перед тобой, — заговорил первым юноша, отвернувшись, но почти сразу же снова посмотрев на неё.

— Ты выглядишь обеспокоенным, — девушка протянула руку, желая коснуться его плеча, безмолвно поддержать, но так и не осмелилась коснуться.

— Еще бы. Ты бы тоже разволновалась, окажись твой враг в шаге от успеха.

Люмин понимающе кивнула. Дотторе сейчас был в шаге от того, чтобы стать всесильным божеством, да и она, прочувствовав его силу на себе, уже понимала, что никому в одиночку не победить его.

— Но ты держишься спокойнее, чем я ожидала, — спустя некоторое время молчания, сказу Люмин. Раньше Странник, кажется, даже имя Доктора не мог слышать, сразу мрачнел, теперь же оставался даже излишне безэмоциональным для того, кто так сильно жаждет мести.

— Раньше я был слишком глуп и безрассуден, неверно оценил значение мести. Сейчас же все иначе, я понимаю, что мне не победить в одиночку. Мир научил меня учиться на своих ошибках, и я усвоил этот горький урок. Однако я все равно собираюсь его уничтожить, — выражение лица Странника стало мрачным, озлобленным.

Несмотря на то, что он сказал ранее, он все еще не отказался от идеи отомстить Доктору. И Люмин не могу его за это осуждать, разделяя его взгляды в этой ситуации. Дотторе нужно было убить, и она готова на все ради этого, даже если придется отдать за это свою жизнь.

— Что ты собираешься делать? — путешественница задала вопрос, видела, что Странник не зря был спокоен, будто бы у него был план.

— Сначала ответь на вопрос. Какие у тебя отношения с Сандроне?

Люмин пришлось подумать, прежде чем дать ответ.

— Я уже говорила... мы друзья, — мечница ответила несколько неуверенно, но Странник не предал значения короткой паузе в ее ответе.

— Насколько ты ей доверяешь? Это очень важный вопрос. Хорошо подумай, прежде чем дать ответ, — он выглядел серьёзно.

— Я считаю, что у нас нет причин ей не доверять, — Люмин сомневалась, пыталась убедить саму себя в сказанных словах. Верила ли она Сандроне? Точного ответа девушка дать не могла, все же Предвестница была из Фатуи, взбалмошная, себе на уме и действующая только в пределах своих интересов и принципов. И все же ради Коломбины она была готова пойти на многое.

—... Вот как? — Он опустил голову, спрятав своё выражение лица за шляпой. — Тогда нам нужно сесть и поговорить втроём. У меня есть решение проблемы с вычислительной системой... Эту проблему возможно решить за определённую цену.

— Могу ли я заплатить эту цену?Я на все готова, — Люмин прижала руку к сердцу. Ей было страшно услышать эту самую цену, и все же у нее нет права отступать назад.

— Архонты, иногда от твоего героизма у меня голова идет кругом, — юноша усмехнулся. Путешественница не менялась. — Идем к Сандроне.

* * *

Комната была наполнена напряжением. В соседнем помещении слышался монотонный, точный гул каких-то механизмов — Сандроне уже погрузилась в вычисления, отстранившись от человеческих, слишком нерациональных споров, оставив Люмин и Странника наедине.

Резкий звук удара по столу разорвал эту тихую атмосферу. Люмин вскочила, ладони больно ударились о холодную, неподатливую поверхность стола, которая неожиданно пошла мелкими трещинами.

— Я не согласна!

Её голос звучал громко, он треснул от натянутого до предела напряжения. В её глазах, широко распахнутых, бушевала буря из страха, гнева и беспомощности. Странник же был воплощением ледяного спокойствия. Он сидел, откинувшись на спинку грубого деревянного стула, его поза была расслабленной, почти небрежной. Только скрещенные на груди руки выдавали внутренний контроль.

— Ты сама сказала, что доверяешь Сандроне. Я действую, отталкиваясь от твоих слов.

Его тон был ровным, педагогическим, будто он объяснял очевидную истину ребёнку. Эта рассудительность бесила её ещё сильнее.

— Да мало ли что я говорила! — она почти выкрикнула эти слова, голос снова сорвался на высокой ноте. — Ты никогда меня не слушал, всегда действовал по-своему, так почему теперь решил прислушаться?!

Силы внезапно оставили её. Она опустилась на ближайший диван, грубо сколоченный и жесткий, и уткнулась лицом в ладони. Плечи её слегка вздрагивали. Когда она заговорила снова, слова выходили приглушёнными, пробиваясь сквозь барьер из пальцев:

— Я уверена… есть другой способ. Не жертвуя тобой.

Люмин выглядела не просто расстроенной — она выглядела разбитой. Бледность её кожи контрастировала с тёмными кругами под глазами, которые она пыталась скрыть. Странник наблюдал за ней, и та самая уверенность в его танзанитовых глазах дала микроскопическую трещину. Что-то неуловимое дрогнуло в глубине его взгляда — удивление? Растерянность? Он отвёл глаза, уставившись в стену с рядами непонятных схем.

— Я уже всё решил. Иного пути у нас нет. Любой ценой.

Люмин медленно опустила руки. Слёз не было, только сухая, бездонная грусть, которая, казалось, выжгла всё внутри.

— Ты можешь пострадать, — прошептала она, — или вовсе… перестать существовать, — она не смогла себя заставить сказать "умереть".

Странник встретил её взгляд. И в этот момент его маска окончательно упала. Не было ни высокомерия, ни фаталистичной бравады. Была лишь глубокая, древняя усталость, уходящая корнями в столетия бесплодных странствий.

— Я этого не боюсь, — сказал он тихо, и это была чистая правда. — Тихая «смерть»… давно должна была стать моей судьбой. Это даже не жертва, Люмин. Это логичное завершение. Просто теперь у этого завершения… появился смысл.

Он встал, и его тень легла на неё, накрыв собой. Он не стал её утешать, не коснулся её плеча. Он просто произнёс, глядя в ту же пустоту, что и она:

— Не делай из этого трагедию. Трагедия была раньше. Сейчас — это просто необходимость. А я… я давно готов к тому, чтобы быть необходимостью, все равно настоящим человеком мне не стать... Или же наоборот, я поступаю так, потому что наконец стал настоящим человеком. Что у тебя с лицом? Разве я сказал что-то плохое?

— Умляю тебя, не надо.

Тишина после её слов была оглушительной. Даже гул механизмов из соседней комнаты словно стих, подавленный хрупкостью момента. Её голос, сорвавшийся до шёпота, прозвучал как раскат грома в этой стерильной пустоте.

Она не плакала. Слёзы, казалось, выгорели дотла, оставив после себя лишь пепелище в голосе. Это была мольба, лишённая всякой гордости, голая и беззащитная. И затем прикосновение. Её пальцы, тёплые и слегка дрожащие, нашли его руку. Люмин коснулась нежно, будто боялась обжечься, а потом сжала не сильно, но с отчаянной решимостью, как утопающий хватается за соломинку. Его пальцы были холодными и негнущимися, как мрамор. Она чувствовала сухожилия, каждую костяшку. Она готова была упасть на колени, умолять, цепляться — сделать что угодно, лишь бы эта ледяная решимость в нём дала трещину.

Причина? В её голове царил хаос. Усталость, накопившаяся за дни плена у Дотторе. Головокружение от бессилия. А теперь эта жертва, нависшая над ним, как гильотина. Почему это так невыносимо? Это была не логичная забота о союзнике. Это было что-то глубже, инстинктивное, душевное. Личная прихоть? Да. Стопроцентно. Эгоистичное, нерациональное желание — не отпускать. Не позволить этому конкретному человеку раствориться в прахе «высшей цели». Она не могла бы объяснить это словами, но её душа, избитая и уставшая, кричала протестом против ещё одной потери, против ещё одной раны в ее сердце.

— Сютен, пожалуйста... — Имя слетело с её губ естественно, без мысли, как последний аргумент, когда все остальные иссякли. Она никогда не звала его так при других, редко — наедине. Это был ключ к той редкой человечности, которую он изредка позволял себе проявлять. — Мы найдём другое решение. Мы можем победить, не жертвуя никем.

Она смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда, впиваясь в эту светлую гладь, пытаясь найти там хоть каплю сомнения, заднюю мысль, лазейку. Её собственное лицо было бледным, глаза огромными и тёмными от тени ресниц. В них читалась не детская наивность, а упрямая надежда.

Её пальцы всё ещё сжимали его руку, создавая крошечный, хрупкий мост между двумя мирами — миром холодной необходимости и миром тёплого, пусть и эгоистичного, желания жить и чтобы он жил.

— Все уже решено.

Его голос прозвучал окончательно, как удар молота по наковальне. Стальной, бескомпромиссный. Он не отвел взгляда, выдерживая её мольбу с ледяной твердостью. Но под этой твердостью, в глубине, где даже он сам боялся заглядывать, что-то содрогалось. Видеть её такой — не воительницей, озаренной светом стихий, а сломленной, с потухшими глазами было невыносимо. Казалось, её отчаяние просачивалось сквозь кожу, оставляя на его душе новый, незнакомый шрам, жгучий и неудобный.

— Иди к остальным, мы с Сандроне приступим к задуманному.

Он высвободил свою руку из её слабого, почти безвольного захвата. Её пальцы просто разжались, не оказывая сопротивления, и эта пассивность ранила больше, чем любая попытка удержать силой. Он развернулся, спиной к её боли, к её немому вопросу. Шаг к двери был отмеренным, механическим. Он сосредоточился на звуках из соседней комнаты — на точном, безэмоциональном гуле вычислительных механизмов Сандроне. Там был порядок. Там была логика. Там не было этой душащей, нелогичной человечности.

И тогда случилось неожиданное.

Странник не услышал шагов. Только внезапное тепло, обхватившее его со спины. Её руки сцепились на его груди, прижавшись ладонями к ткани его одежды так крепко, будто пытались удержать от падения в пропасть. Всё её тело, тонкое и легкое, прильнуло к его спине, передавая содрогающееся напряжение.

Он замер.

— Люмин.

Ее имя, произнесенное им, прозвучало как хриплый выдох, полный непередаваемой смеси чувств: растерянности, укора, и чего-то ещё, тёплого и тревожного. Он не видел её лица, но мог чувствовать всё: сдавленное дыхание у него за спиной, дрожь в её руках, мокрое пятно от слёз, которое, должно быть, проступало на его одежде. Его собственные руки, повисшие в нерешительности, наконец поднялись. Юноша накрыл её ладони своими — не чтобы оторвать, а скорее… чтобы придержать. Его большие пальцы провели по её костяшкам, сжимая их с нежностью, которая контрастировала с его словами.

Ему было странно. Непонятно. Он вспоминал их редкие взаимодействия: совместные путешествия по пустыне, редкие привалы у костра, её упрямая помощь в делах, которые его не касались. Хорошие товарищи? Возможно. Но разве этого достаточно, чтобы цепляться за кого-то так, словно от этого зависит весь мир? Разве достаточно, чтобы дрожать от страха потерять именно его — того, кто сам давно смирился со своей исчезающей ценностью?

В его расчётах, в его многолетних планах мести не было переменной под названием «чья-то безусловная, нерассуждающая тревога за него». Это сбивало все алгоритмы. Это заставляло камень в груди — то самое ядро, которое скоро должны будут извлечь — сжиматься с непривычной, почти болезненной теплотой.

Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе треснула скорлупа его решимости.

— Ты... не должна так цепляться, — прошептал он, и голос его был непривычно мягким, почти беззащитным. — Я всего лишь инструмент в этой битве. Инструментом жертвуют, когда он больше всего нужен. Это... правильно.

Но слова звучали пусто, даже для него самого. Потому что в её объятии не было логики правильного или неправильного. В нём была только простая, неудобная, всепобеждающая жажда жизни — и не только своей. И впервые за долгие-долгие годы он почувствовал, что быть «всего лишь инструментом» — это невыносимо холодно. И что, возможно, чья-то вера в то, что он больше, чем инструмент, оказывается сильнее всех его расчётов. Юноша стоял, зажатый между дверью в комнату, где ждала Сандроне и теплом отчаяния Люмин. Тишина вокруг гудела вопросом, на который у него не было ответа.

Он замер в этом объятии, которое длилось всего несколько ударов ее сердца, но успело ощутиться вечностью. Пальцы юноши все еще гладили ее костяшки — автоматически, почти неосознанно, как бы пытаясь запомнить эту хрупкую структуру под своей кожей.

Потом он сжал ее руки. Не грубо, но с такой решительной силой, что в ней не оставалось и намека на сопротивление. Сила, которой она сейчас не имела. Медленно, будто преодолевая незримое сопротивление самого пространства, он опустил руки путешественницы, освобождаясь от теплого кольца ее объятий. Ладони Люмин безвольно скользнули по его одежде и упали вдоль тела.

Она не сопротивлялась. Не цеплялась. Просто стояла сзади, когда он сделал шаг вперед, и этот дюйм освободившегося пространства между ними мгновенно наполнился ледяным воздухом комнаты.

Странник не оборачивался.

Не мог.

Он чувствовал на спине призрачное тепло, которое теперь быстро рассеивалось, и знал, что один взгляд на ее лицо, на то молчаливое принятие поражения в ее глазах, разобьет его волю в дребезги.

Люмин не двигалась. Она смотрела на его спину, на линию напряженных плеч, и понимала, что все кончено. Все ее слова, мольбы, это последнее отчаянное объятие — все разбилось о непробиваемую стену его решения. Внутри оставалась только густая, тягучая пустота и странное онемение. Слез больше не было. Была лишь усталость, простиравшаяся до самых костей.

Он взялся за ручку двери. Металл был холодным и шершавым под его пальцами. Звук щелчка защелки прозвучал невероятно громко, как приговор.

— Жди с остальными, — сказал он в пространство перед собой, голос ровный, но лишенный всякой окраски. — Это не займет много времени.

И он вошел в соседнюю комнату, не оглянувшись. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным стуком.

Люмин осталась стоять посреди холодной, бездушной комнаты. Она медленно сжала свои собственные ладони, пытаясь уловить остаточное ощущение его пальцев, его прохлады. Но чувствовала лишь собственную дрожь.

Она проиграла. А он… он пошел навстречу тому, что считал своей тихой, правильной судьбой, оставив за спиной единственную, кто отчаянно пыталась доказать, что он ошибается. И теперь ей оставалось только ждать, затаив дыхание, в тишине, которая гудела, как натянутая струна, готовая лопнуть.

* * *

Когда путешественница вернулась к остальным, она ничего не говорила, не отвечала на чужие вопросы, молчаливо уставившись на пустую стену. Даже Паймон, что удивительно, понимала настрой своей подруги, и не стала допрашивать ту. Время тянулось мучительно медленно, хотя по факту прошло пара часов, прежде чем Сандроне вышла из комнаты, молчаливая, но явно довольная полученным результатом.

Начался бессмысленный разговор, Люмин почти не говорила, поглядывая в сторону двери, откуда Странник так и не вышел.

—... Нам осталось только решить проблему с вычислительной системой, — произнес Альбедо.

— Проблема решена, — гордо отвечает Сандроне, а Люмин словно ножом провели по сердцу.

— Тебе помогла Николь?

— Нет, но привела того, кто смог помочь, — ответила Сандроне.

— Ты про Мастера Шляпку? — вклинивается в диалог Дурин, и после положительного ответа задаёт следующие вопросы: — Но только где он... Ведь это он попросил нас с Альбедо прийти? Почему его здесь нет?

— Идём за мной.

Все двинулись в комнату, куда повела их Сандроне. Странник был там, только не язвительных слов, ни насмешек, ни прямого взгляда танзанитовых глаз Люмин не увидела. Да и никто не увидел.

Тишина в комнате, в которую зашел Странник после разговора с Люмин, была иной теперь — не ожидающей, а окончательной. Воздух стылый, пронизанный слабым запахом озона и чего-то ещё — не металла, а скорее… пустоты.

И он висел в центре комнаты.

В позе лотоса, будто погружённый в глубокую медитацию. Лёгкий поток воздуха от окна чуть колыхал пряди его волос. Но в этой позе не было ни покоя, ни сосредоточенности. Была совершенная, абсолютная неодушевлённость.

Даже когда его позвали он не отреагировал. Не дрогнул ресницами. Не изменил ритма несуществующего дыхания.

«Пустая оболочка».

Мысль пронзила Люмин с леденящей ясностью. Не стало того тихого гула энергии, что она всегда смутно ощущала в его присутствии. Не стало того напряжения в воздухе, того присутствия. От него осталась лишь форма. Совершенная, детализированная, и от этого — бесконечно жуткая.

Сердце Люмин не замерло, оно рухнуло. Тяжёлым, холодным камнем провалилось куда-то в бездну под ногами. Воздух внезапно стал густым, как сироп. Она сделала короткий, судорожный вдох, но лёгкие не наполнялись. Казалось, она вдыхает эту самую пустоту, что теперь исходила от него.

Можно ли так говорить о кукле?

Можно. Потому что она знала. Видела эти медленные, трудные изменения. Он, сотканный из ошибок, гордыни и боли, смог сделать то, что не дано многим живым людям — измениться, не предав себя. Он нёс груз прошлого, но не дал ему сломить свою новую, хрупкую определённость. Он жертвовал, защищал, выбирал. У него была воля. А воля — это и есть душа.

А теперь… её не было. Осталась лишь безупречная кукла в позе лотоса, парящая в воздухе комнаты. И эта тишина, нарушаемая только монотонным гулом приборов Сандроне, была громче любого крика. Люмин непроизвольно сжала руки в кулаки, чтобы остановить дрожь, но дрожь шла изнутри, от самого сердца, которое бешено колотилось, словно пытаясь компенсировать ту совершенную, неподвижную тишину, что воцарилась в нём. Ком в горле застрял так, что, казалось, никогда не сойдёт. Она смотрела на эту пустую оболочку, и мир вокруг потерял все цвета, кроме одного — цвета необратимой потери.

После короткого разговора и объяснения ситуации, все разошлись, лишь Люмин осталась в комнате, наедине с ним. Паймон, уже было хотевшая остаться рядом с путешественницей, все же решила уйти со всеми. Фея понимала, что Люмин было необходимо остаться сейчас одной.

Тишина после щелчка двери оказалась плотной, тяжелой, как одеяло из свинца. Люмин осталась одна в освещенном холодным светом пространстве.

Она стояла, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Боль была острой, ясной, почти желанной — хоть какое-то ощущение, кроме всепоглощающей внутренней пустоты.

«Возьми себя в руки. Соберись. Впереди битва», — сурово приказывала она себе. Но приказы разбивались о каменную стену реальности, которая висела перед ней в воздухе — неподвижная, бездыханная.

Её взгляд снова и снова возвращался к нему. К этой совершенной, ужасающей неподвижности. Каждый раз сердце отвечало резкой, физической болью, словно сжималось в ледяной тисках. Перестать думать о нем? Это было равносильно тому, чтобы перестать дышать. Странник, всегда бывший центром бури, точкой напряжения, теперь стал центром вакуума, который засасывал все её мысли и силы.

Вера в лучшее? Она пыталась натянуть на себя этот привычный доспех — оптимизм путешественницы, побеждавшей достаточно сильных противников. Но сегодня он не налезал. Изнутри поднимались только чёрные, липкие страхи: что-то идёт не так, ядро не сработает, Дотторе предусмотрел ловушку, эта пустота... останется вечной.

И тогда, в гробовой тишине, прозвучал вопрос, от которого похолодели даже её пальцы.

Неужели она была влюблена в него?

Слово «товарищ» повисло в сознании, пустое и невесомое. Оно не объясняло этой боли. Товарищей теряли. За товарищей горевали. Но эта боль... она была иной. Она была острой, личной, собственнической в своём отчаянии. Она вспомнила, как злилась на его высокомерие, как спорила до хрипоты, как ловила редкие, искренние улыбки, спрятанные за сарказмом. Как его холодная рука в её руке заставляла сердце биться чаще не от страха, а от чего-то иного. Как её бесила его саморазрушительная жертвенность, потому что она хотела спасти его для себя. Не для мира, не для миссии. Для тех редких моментов, когда танзанитовые глаза смотрели на неё без маски, и в них отражалось не бездушие куклы, а понимание.

Мечница подошла ближе, преодолевая сопротивление воздуха, казавшееся физическим. Встала перед ним, глядя на безэмоциональное лицо. И в этой тишине, лицом к лицу с его небытием, ответ пришёл не как озарение, а как тихое, горькое признание.

Это было не просто волнение. Это была боязнь потери в её самом чистом, неразбавленном виде. Такая, какая бывает только тогда, когда другой человек становится частью твоего внутреннего мира, твоей точкой отсчёта. Когда мысль о мире без его колючего присутствия, без его голоса, без возможности ещё раз дёрнуть его за ниточки гордыни — кажется немыслимой пустыней.

Она медленно, почти с благоговением, протянула руку. Не коснулась его лица — это было бы слишком, это нарушило бы последнюю грань. Девушка лишь кончиками пальцев дотронулась до края его одежды, до складки на рукаве. Материя была холодной.

Люмин не произнесла это слово вслух.

«Любовь».

Оно было слишком большим, слишком сложным, слишком опасно ранимым для этого места. Но она поняла. Поняла, почему её сердце рвётся на части. Поняла источник этой всепоглощающей, эгоистичной, безутешной тревоги.

И это осознание не принесло покоя. Оно принесло новую тяжесть. Теперь на кону было не просто спасение союзника. Теперь речь шла о том, чтобы вернуть его. Ту сложную, колючую, незаменимую часть её мира, без которой свет Тейвата казался бы чуть более тусклым, а путешествие — куда более одиноким.

Она глубоко вдохнула, наконец-то наполняя лёгкие воздухом, в котором теперь витал оттенок решимости, замешанной на отчаянии. Она не отняла руку, теперь уже аккуратно коснулась его прохладной щеки, чуть наклонившись.

— Хорошо, — прошептала она в безмолвную комнату, глядя на него. — ... ты должен вернуться. Ты обязан.

Люмин медленно наклонилась. Мир сузился до пространства между её лицом и его безжизненными чертами. Её тень легла на него, и в этом полумраке он казался чуть менее чужим. Она чувствовала собственное дыхание, тёплое и неровное, отражающееся от его холодной кожи.

И затем — прикосновение.

Её губы коснулись его губ. Они были прохладными, неподатливыми, как лепестки цветка, высеченного из утреннего инея. Не было ответного движения, ни малейшего трепета. Не было того электрического заряда, о котором пишут в романах. Была только тишина. Глухая, всепоглощающая тишина небытия.

Это был не порыв страсти. Это было действие, рождённое из тихой, абсолютной пустоты внутри и невыносимой тяжести осознания.

Она не закрыла глаза. Смотрела в сантиметре от его лица, на ресницы, не дрогнувшие ни разу, на идеальную линию брови. В этом поцелуе не было страсти — была печаль. Глубочайшая, бездонная печаль прощания с тем, что, возможно, так и не успело начаться. Это была печать. Молчаливое, отчаянное признание, высказанное на языке, который понимала только она.

Люмин оторвалась так же медленно, как и наклонилась. На его губах не осталось ни тепла, ни влаги от её прикосновения. Ничего.

И в этот миг окончательной, безответной тишины что-то внутри неё окрепло. Нежность и отчаяние переплавились в стальную решимость. Этот поцелуй стал не концом, а обетом. Он стал тем самым «потому что», которое не требует слов.

Она выпрямилась, последний раз провела ладонью по его щеке, чувствуя под пальцами холодный, идеальный фарфор его кожи.

— Я верну тебя, — прошептала она, и в голосе не было ни надежды, ни мольбы. Было обещание. — А потом мы поговорим. Обо всём.

Развернувшись, она шагнула к двери, и её шаги теперь звучали твёрдо по металлическому полу. Слеза, скатившаяся по её щеке и упавшая в пыль, была последней уступкой слабости. Впереди была битва. И у неё теперь был самый веский мотив из всех возможных — не спасти мир, а вернуть в него одну-единственную, колючую, незаменимую душу. Даже если этой душе придётся сначала заново научиться биться в холодной груди куклы.

* * *

Воздух на поле боя был густым и тяжёлым, пропитанным запахом озона, расплавленного металла, пыли и чего-то ещё — горького и медного, возможно, крови, возможно, боли. Тишина после последнего взрыва заложила уши, сменившись лишь тяжёлым, прерывистым дыханием оставшихся в живых.

Победа.

Слово висело в воздухе, лишённое всякого торжества. Оно было просто констатацией факта, горькой и дорогой. Дотторе повержен. Цена… Цена лежала вокруг. И среди неё — безжизненное, хрупкое тело Сандроне, её механизмы окончательно затихшие. Коломбина стояла на коленях рядом, её обычно игривое лицо было пустым, слёзы беззвучно скатывались по щекам, оставляя чистые дорожки на запылённой коже. Эта смерть, холодная и расчётливая со стороны самой Сандроне, наложила на всех тяжёлую, мокрую пелену скорби. Радости не было. Было лишь изнеможение и горечь.

А Люмин… Люмин просто рухнула. Ноги сами подкосились, не в силах больше держать её измождённое тело. Она упала на колени, а затем и на бок, на холодный камень. Воздух врывался в лёгкие короткими, хриплыми рывками, но, казалось, не давал кислорода. Всё тело горело. Рана под рёбрами пульсировала тупой, раскалённой болью, отдавая в спину и плечо. Каждый вдох был острым ножом. В ушах звенело, а в голове плавала тяжёлая, свинцовая муть.

Рядом жужжал испуганный, надрывный голос Паймон.

— Люмин! Люмииин! Дыши, пожалуйста, дыши! Ты ранена, нужно… нужно встать…

Но слова доносились как сквозь толстый слой ваты. Люмин лишь слабо кивала, прижимая ладонь к ране, чувствуя под пальцами липкую, тёплую влагу, проступающую сквозь порванную ткань. Силы покинули её полностью. Оставался только животный инстинкт — глотать воздух, держаться за сознание, несмотря на тошноту, кружащую голову, и нарастающий холод в конечностях.

Как она добралась до общего сбора — она не помнила. Промелькнули обрывочные образы: чьё-то плечо под мышкой, давящее и неудобное; приглушённые голоса вокруг; длинный, тёмный коридор, стены которого плыли в глазах. Всё внимание было сфокусировано на одной задаче: не отключиться. Боль под рёбрами была её якорем, жестоким, но эффективным. Каждый шаг отдавался огнём во всём теле, каждый вздох был подвигом.

И сквозь эту пелену физической агонии, как назойливый комар, пробивалась другая боль. Тихая, ноющая, сосредоточенная где-то в самой грудной клетке. Боль незнания. Пустота, которую она оставила в той комнате. Имя «Странник» не формировалось в мыслях, слишком много энергии уходило на простое выживание. Но тревога, это ледяное, сжимающее чувство, никуда не девалось.

Она жива. Они победили. Но мир, в который она вернулась, был миром без Сандроне, миром, полным ран, и, что самое страшное, миром, в котором ещё не было ответа. И пока её тело, наконец, опустили на что-то мягкое, и сознание начало сползать в тёмную, безболезненную пустоту, последней чёткой мыслью был не триумф, не облегчение, а тихий, настойчивый вопрос, застрявший в самой глубине:

«А он?..»

И только потом наступила тьма.

Первое, что она ощутила при пробуждении была боль. Свет исцеления Лаумы затянул раны, сшил плоть, но память тела — фантомная боль, жжение — ещё пульсировало под кожей, заставляя мышцы дёргаться. Сознание всплыло резко, без дурмана постепенного пробуждения, и первая мысль ударила в виски настойчивым, ясным гонгом:

Странник.

Путешественница вскинулась, сбросив с себя одеяло. Кровь с шумом прилила к голове, закружив мир. Голос Паймон, испуганный и назойливый, прозвучал где-то фоном:

— Люмин! Куда?! Тебе нужно отдыхать! Люмииин!

Но она уже была на ногах, босыми ступнями чувствуя холодный пол. Тело, ослабленное битвой и исцелением, протестовало, но её вела вперёд слепая, животная потребность — увидеть. Убедиться. Протолкнулась через общую комнату, где в полумраке дремали или тихо переговаривались другие товарищи. В воздухе висела усталость и горечь — всё ещё пахло пылью сражения и лекарствами.

И вот она дверь. Та самая. Рука уже тянулась к ручке, когда сбоку возникла тень.

— Альбедо ещё возвращает ядро. Нужно ждать.

Дурин. Его голос был тихим, но не допускающим возражений. Касание её плеча было мягким, но окончательным. Он не преграждал путь силой — просто констатировал непреложный факт. Процесс ещё не завершён. Войти нельзя.

Её порыв, её отчаянный рывок вперёд, наткнулся на эту тихую преграду и… сник. Вся энергия, подпитываемая адреналином и страхом, разом покинула её.

— Я поняла.

Голос её был чужим — хриплым, исцарапанным, лишённым всякой звучности. В нём не было ни злости, ни протеста. Только пустота. Она не стала спорить, не попыталась прорваться. Просто отступила на шаг и прислонилась спиной к холодной стене рядом с дверью. Потом медленно съехала вниз, на пол.

Девушка обхватила колени руками, прижала к ним лоб. Слабость накатила новой, густой волной. Веки стали невыносимо тяжёлыми. Мышцы, ещё минуту назад напряжённые до дрожи, теперь обмякли. Усталость, отложенная на потом, скопившаяся за дни страха, плена, битвы и боли, обрушилась на неё всей своей массой.

Дыхание выровнялось, стало глубже. Шум в ушах сменился гулом тишины. Тревога никуда не делась — она замерла, как холодный камень в груди. Но тело, измученное до предела, взяло своё. Сознание поплыло, затемнённое, мягкое. Голова склонилась ниже. Последнее, что она смутно ощутила — это твёрдость стены за спиной и холод пола под собой. И тишину за той дверью, которую она охраняла своим сном. Она провалилась в забытье прямо там, у порога.

Дверь открылась беззвучно, и первым вышел Альбедо. Его безупречный вид, как всегда, ничего не выдавал — ни усталости, ни напряжения. Лишь лёгкая задумчивость в глазах, тень от долгой и тонкой работы.

Следом появился он. Странник. Он ступил в коридор с той же небрежной, почти ленивой грацией, что и всегда. Ни тени слабости, ни намёка на только что пережитый пограничный опыт между бытием и небытием. Руки скрещены на груди, взгляд рассеянно скользнул по потолку.

— Все прошло успешно, — констатировал Альбедо ровным, бесцветным голосом. Дурин рядом с ним буквально засиял от облегчения.

— Мастер Шляпка, я так рад, что ты в порядке! — вырвалось у него шёпотом, полным сдерживаемого восторга.

— Не шуми, — автоматически отозвался Странник, даже не глядя на него. Его глаза, живые и острые снова, методично обследовали пространство: Альбедо, Дурина, тени в дальнем углу... Искали одно конкретное присутствие. Ту, что обычно бросалась в глаза своим светом. — А путешественница... — начал он, и голос его слегка задержался.

Взгляд зацепился за пятно светлых волос и белой ткани у стены. Он обернулся.

И увидел её.

Она сидела, сжавшись в комок, прислонившись к стене. Даже во сне её поза была напряжённой: плечи подняты, пальцы вцепились в собственные руки. Под закрытыми веками залегли глубокие, синеватые тени, резко контрастирующие с неестественной белизной кожи. Она казалась не просто спящей, а истощённой до самого предела. Как тряпичная кукла, брошенная у порога.

— Не волнуйся, Мастер Шляпка, — тихо пояснил Дурин, следя за его взглядом. — Госпожа Лаума уже вылечила путешественницу. Она... будто бы больше всех ждала твоего возвращения.

Странник не ответил. Слова Дурина лишь озвучили то, что он уже знал. Он помнил её хриплый шёпот, дрожь в пальцах, вцепившихся в его руку, и то последнее, отчаянное объятие. Простые товарищи так не цепляются. В этом было что-то большее, тёплое и неудобное, что-то, что он пока не решался назвать, но уже не мог игнорировать.

Он просто подошёл и, не говоря ни слова, наклонился. Движения его были плавными, точными. Одна рука осторожно подвела под её согнутые колени, другая — под лопатки. Он приподнял её без малейшего усилия, чувствуя под тонкой тканью её платья лёгкость и хрупкость костей. Она бессильно склонилась к его груди, её голова упала ему на плечо. Даже в бессознательном состоянии она слегка вздрогнула, будто тело узнало эту прохладу и эту несгибаемую твердь.

Он поправил захват, убедившись, что ей будет удобно, что голова не запрокинется. Его пальцы, обычно такие резкие и точные, сейчас касались её с почти неуместной бережностью.

— Я отнесу её в комнату, — сказал он коротко, уже поворачиваясь. Объяснять не стал. Не стал ждать ответа или помощи.

Он пошёл по коридору, неся её на руках. Некоторые из присутствующих обменялись красноречивыми взглядами, но никто не произнёс ни слова.

Странник шёл, глядя прямо перед собой, чувствуя на своей груди её тяжесть и тихое, поверхностное дыхание. Её волосы пахли травами и чем-то неуловимо своим, живым. В его обычно бесстрастных глазах мелькнула сложная, нечитаемая тень. Нежность? Вина? Растерянность? Возможно, всё вместе. Он лишь крепче, но всё так же осторожно, прижал её к себе, отгораживая своим телом от любых сквозняков, от всего мира, который позволил ей дойти до такого состояния. И в этой молчаливой заботе было больше истины, чем в любых возможных словах.

Аккуратно уложив девушку на кровать, он накрывает ее одеялом, а сам присаживается на самый край. Его взгляд скользит по ее лицу: подрагивающие длинные ресницы, плотно сжатые губы, скаладка меж бровей. Даже сон у путешественницы был напряжен, хотя Странник удивился, что мечница не проснулась сразу же, как он коснулся ее. Неужели так сильно устала, что даже инстинкты дали сбой? Все возможно, все же Люмин была не всемогущей, она тоже умела уставать, она имела право и проявлять слабость, хотя многие привыкли видеть в ней всесильную героиню.

И тогда, без мысли, почти без воли, его рука поднялась. Кончики пальцев коснулись её щеки. Кожа под ними была прохладной, мягкой. Большой палец провёл по скуле, потом ниже, остановившись в миллиметре от линии её губ. Он почувствовал её тёплое дыхание на своей коже. И отдернул руку, будто обжёгся.

Что он делает? Вопрос прозвучал внутри с резкой, трезвой силой. Это не было похоже на него. Ни на его расчёт, ни на его холодную отстранённость. Действие было продиктовано чем-то глубинным, иррациональным, что сидело где-то в самой грудной клетке, там, где теперь снова ровно и мощно билось его ядро. Чувствами? Слово было слишком громким, слишком опасным.

Непроизвольно, почти рефлекторно, он коснулся своих собственных губ кончиками пальцев, а потом — тыльной стороной ладони. И... ощутил странное.

Сладость.

Лёгкую, призрачную, едва уловимую. Не ту, что от конфет или фруктов — он давно презирал такие простые радости. Это была иная сладость — тёплая, тревожащая, застрявшая в памяти кожи. Отголосок того единственного, тихого прикосновения, которое она оставила на его губах, когда он был пустой оболочкой, только Странник об этом и не знал.

Он замер, глядя на её спящее лицо, а потом на свои пальцы. В тишине комнаты его собственное дыхание вдруг показалось ему неприлично громким. Это было не просто возвращение к жизни. Это было пробуждение к чему-то новому, незнакомому и пугающе настоящему. И он сидел на краю её кровати, не зная, что делать с этим тихим изменением, разворачивающимся в глубине его собственной, вечно холодной, души.

Еще раз поправив одеяло, он покинул комнату путешественницы. Ему было необходимо сейчас разобраться в себе, а потом они поговорят.

* * *

Второе пробуждение ударило по сознанию, как обухом. Люмин резко села на кровати, грудь вздымалась в попытке поймать воздух, которого, казалось, не хватало. Вокруг была темень, лишь багровый отблеск заката кровавым светом лился из окна, окрашивая комнату в тревожные тона. В памяти всплывали обрывистые картинки: холод стены под спиной, ожидание… Она уснула. Чёрт, она уснула!

— Люмин, ты проснулась! — Паймон материализовалась рядом, её маленькие руки заботливо потянулись к подруге. — С тобой все хорошо? Нигде не болит? Паймон так за тебя волновалась! Ты спала целые сутки!

Голос феи звенел, как натянутая струна, но Люмин почти не слышала. Её мысли были там, за дверью.

— Что со Странником? — вырвалось у неё, голос хриплый от сна и страха.

Паймон на мгновение замялась, опустив глаза, пытаясь вспомнить, куда тот отлучился. Но для Люмин эта пауза, этот опущенный взгляд стали приговором.

Сердце провалилось. Резкий, ледяной удар где-то под диафрагмой. По коже побежали мурашки, по спине — холодная, липкая волна ужаса. Опоздали. Неудалось. Погиб. Мысли пронеслись вихрем, не оставляя места надежде.

Не дожидаясь ответа Паймон, она сорвалась с кровати. Босые ступни шлёпнули по холодному полу. Фея что-то кричала ей вслед, но слова терялись в гуле крови в ушах. Люмин мчалась по коридору, сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Каждая секунда была пыткой.

Дверь в главную комнату на мгновение не поддалась, и это вызвало в ней яростное, почти животное раздражение. Она дёрнула сильнее, ручка жалобно скрипнула, и наконец раздался щелчок.

Она ворвалась внутрь, дыхание перехвачено, волосы в беспорядке.

Трое. Альбедо. Дурин. И…

Странник.

Он сидел, чуть откинувшись на спинку стула, слушая что-то, что говорил Альбедо. Живой. Целый. Его танзанитовые глаза, встретив её взгляд, расширились от лёгкого удивления.

Облегчение ударило с такой силой, что вывернуло наизнанку. Глаза мгновенно наполнились горячими, предательскими слезами, застилая всё вокруг. Она не думала, не сомневалась. Бросилась вперёд.

И споткнулась. Нога зацепилась за ножку стула. Она понеслась вперёд, потеряв равновесие, но падать было уже не больно. Потому что он,быстрым, почти незаметным движением, поймал её. Его руки крепко обхватили её предплечья, остановив падение, притянув к себе. Она врезалась в него грудью, и он лишь слегка отшатнулся, приняв её вес.

Он держал её, а она, вся дрожа, запрокинула голову, чтобы снова увидеть его лицо, убедиться, что это не мираж. Слёзы текли по щекам безостановочно, тихие и горькие от сброшенного напряжения.

— Ду… Дур… Дурак, — попыталась она что-то сказать, но слова сбивались в комок в горле. Только прерывистые всхлипы.

Странник смотрел на неё, и в его обычно невозмутимых глазах промелькнула целая буря — замешательство, понимание, а затем что-то смущённое, почти нежное. Он не оттолкнул её. Не отпустил. Его пальцы слегка сжали её руки, и в этом жесте была вся та молчаливая уверенность, которую он не умел выражать словами.

— Я в порядке, — произнёс он тихо, так, чтобы слышала только она. Голос его был низким, чуть хрипловатым, но в нём не было ни насмешки, ни раздражения, хотя за "дурака" все же хотелось сказать что-то в ответ, но он не стал. — Всё закончилось.

А в комнате воцарилась неловкая, но тёплая тишина. Альбедо тактично перевёл взгляд на свои бумаги и сказал, хотя не был уверен, что его услышали:

— Мы будем у себя.

Схватив непонимающего Дурина за руку, они вышли из комнаты, давая Люмин и Страннику время побыть наедине.

— Какой же ты дурак! — её голос прорвался сквозь сдавленные рыдания, не громкий, но полный такой накопленной боли и ярости. Её пальцы вцепились в ткань его одежды, сжимая её так, что костяшки побелели. Она трясла его бессильно — будто пыталась встряхнуть и его, и весь несправедливый мир. — Зачем надо было так рисковать собой?! Ты хоть знаешь... знаешь, сколько раз я думала, что всё кончено? Что я тебя потеряю?

Слова лились потоком, смешивая гнев, укор и бездонное облегчение. Это был не упрёк, а выброс всей той муки, что копилась в ней с того момента, как он заявил о своём решении. Слёзы текли по её лицу, смазывая всё вокруг, но она даже не пыталась их смахнуть.

— Пожалуйста... не делай так больше. Я... я такого ещё раз не выдержу.

И с этими словами, словно струна, натянутая до предела, лопнула. Вся её ярость испарилась, сменившись полным изнеможением. Она обмякла, опустив голову ему на плечо. Руки, ещё мгновение назад сжимавшие его одежду, безвольно повисли вдоль тела. Казалось, она вот-вот рухнет на пол, если он её не поддержит.

А Странник... Странник не понимал. Его аналитический ум, всегда раскладывавший всё по полочкам, столкнулся с чем-то абсолютно иррациональным. Простая тревога за товарища? Нет, у Люмин, всегда рациональной, сдержанной, отстранённо-доброй, никогда не было таких — таких беззащитных и таких личных эмоций. Что-то изменилось.

В ней.

В их тихих, колючих, полных недоговорённостей взаимоотношениях. Это «что-то» пугало его своей глубиной и теплотой, против которой у него не было иммунитета.

И тогда, отбросив попытки понять, он действовал на каком-то другом, глубинном уровне. Его руки, сначала нерешительно лежавшие на её плечах, осторожно, с непривычной нежностью, обняли её. Он притянул её к себе, ощутив, как её лёгкое, дрожащее тело прижалось к его груди. В этом движении не было расчёта, только инстинктивная потребность удержать, успокоить, защитить.

И в этот миг с его собственных плеч будто свалился невидимый, давивший века груз. Да, он говорил о «тихой смерти» как о логичном финале. Но сейчас, чувствуя её слёзы на своей шее, её прерывистое дыхание, осознавая, как близко он действительно подошёл к той грани, за которой её ждала бы эта боль... Он смог вздохнуть. Глубоко и полно. Не просто воздухом, а облегчением. Жить стало... не страшно. Потому что в этом мире, холодном и жестоком, оказался кто-то, для кого он не был безразличен. Не как предвестник, не как сила, не как инструмент. А просто как он.

Он молча стоял, держа её, слегка покачиваясь, будто убаюкивая. Его щека коснулась её волос. Он закрыл глаза. А в комнате царила благоговейная тишина.

Спустя несколько долгих, тихих минут, когда её рыдания стихли, а дрожь в плечах утихла, Люмин резко отстранилась. Она почти оттолкнула его, сделав шаг назад, и он отпустил её без сопротивления. Его ум, всё ещё пытавшийся анализировать все происходящее, ловил обрывки мыслей. Что это было? Почему её боль так глубоко отозвалась в нём?

Путешественница смотрела на него. Её глаза, покрасневшие и блестящие от слёз, были хмурыми. Светлые волосы растрепались, на лбу залегла упрямая складка. В этом образе не было и тени той безупречной, сияющей героини. Она была просто девушкой — измученной, растрёпанной, выложившей наконец душу наружу. И этот контраст, эта невероятная, уязвимая реальность перед ним заставила уголок его губ непроизвольно дрогнуть в лёгкой, почти незаметной улыбке.

Это явно не понравилось Люмин. Её брови сдвинулись ещё сильнее. Она тут вся изошлась в переживаниях, а он... улыбается?

Но за этим мимолётным раздражением в ней уже появилось понимание. Ясное, как горный родник. Теперь она могла назвать то, что годами зрело где-то в глубине, под слоями общей заботы и товарищества. Это объясняло всё: парализующий страх потерять именно его, странное умиротворение рядом с его колючим сарказмом, эту всепоглощающую радость от того, что он здесь, живой и целый.

И это понимание, горячее и неоспоримое, переполнило её. Тёплая волна накрыла с головой, заставив сердце биться с бешеной силой, наполнив каждую клетку тела ликующим трепетом.

Не думая, на чистом порыве, она снова сделала шаг вперёд. Её руки поднялись, ладони мягко, но решительно обхватили его лицо, ощущая прохладу кожи и чёткую линию скул под пальцами. И прежде чем он успел осознать, что происходит, прежде чем успел отстраниться или задать вопрос, она притянула его лицо к своему и поцеловала.

Это не было похоже на тот первый, печальный и безответный поцелуй в той комнате. Это был поцелуй-заявление. Поцелуй-освобождение. Горячий, влажный, полный всего, что она так долго не решалась выразить словами. В нём была и остаточная дрожь от слёз, и горечь страха, и сладость облегчения, и яростная, светлая радость.

Странник замер. Его мир, выстроенный на логике, контроле и дистанции в виде своего ужасного характера, рухнул в одно мгновение. Мысли остановились. Всё, что осталось — это ощущение её тёплых губ на своих, дрожь в её пальцах на его щеках, оглушительная тишина. Странник не ответил — не успел, не смог, был парализован этим натиском. Но он и не оттолкнул. Его руки, повисшие в воздухе, медленно опустились ей на талию, неуверенно, почти несмело, закрепившись там, как будто боялись, что она исчезнет, если он её отпустит.

А когда она наконец оторвалась, отдышавшись, её глаза, всё ещё влажные, смотрели прямо в его, ища ответ, вызов, что угодно. И он мог лишь молчать, глядя на неё, с разбитой защитой и целым миром новых, незнакомых чувств, бушующих у него внутри.

Странник не дал ей уйти. Не позволил этому взрыву чувств остаться лишь её инициативой, вопросом без ответа. В тот миг, когда путешественница уже начала отстраняться, его руки на её талии сжались — не больно, но с внезапной, железной определённостью. Он притянул её обратно, сократив расстояние до нуля.

И поцеловал.

Это не было нежным или неуверенным. Это был его поцелуй — грубоватый, стремительный, полный той самой накопленной ярости, растерянности и запретной нежности, которую он хоронил в себе. В нём чувствовалась вся его сложная, колючая натура: отчаянная потребность и неумение выражать её иначе. Он целовал её так, будто хотел стереть все свои прошлые ошибки, всю боль, всё непонимание одним этим жестом. Будто через это прикосновение пытался сказать то, для чего у него никогда не находилось слов.

«Я люблю тебя.»

И она... она ответила. Не испугалась этой грубоватой искренности. Наоборот — её руки скользнули с его щёк на шею, обвили её, вцепились пальцами в волосы у затылка. Девушка прижалась к нему всем телом, отвечая на его порыв с такой же силой, такой же яростной, ликующей отдачей. В её ответе не было пассивности — было согласие. Полное и безоговорочное принятие его со всем его багажом, его колкостями, его рискованными решениями и этой неловкой, непривычной нежностью.

Они стояли, слившись воедино посреди тихой комнаты, залитой алым светом заката. Всё остальное — боль битвы, горечь потерь, тревоги будущего — на мгновение перестало существовать. Осталось только это: тёплое дыхание, смешанное со слезами, учащённое сердцебиение, передающееся от груди к груди, и вкус друг друга — солёный, горьковатый и бесконечно сладкий.

— Я люблю тебя, — шептала ему в губы в те редкие моменты, когда он давал ей время сделать вдох, прежде чем поцеловать снова. — Люблю, — и Люмин вновь тянется к нему, доказывая свою искренность не только словами, но и действиями.

И он любил ее. Понял наконец, что это за тяжесть на его душе была, понял, почему только с ней был таким искренним.

— Я знаю, — его голос, низкий и хриплый, вырывается меж её губ и его, прежде чем он снова находит её уста, словно жаждя подтверждения. — Я тоже. Это всё...

Его слова, такие простые и такие невероятные для него, растаяли в пространстве между ними, но она их слышала. Люмин чувствовала их в том, как его руки, прежде лежавшие на её талии, теперь скользнули выше, ладонями прижимая её лопатки к себе, стирая последние миллиметры расстояния. Чувствовала в дрожи, что пробежала по его телу, когда её пальцы вцепились в его волосы. Чувствовала в том, как его поцелуй из грубого, отчаянного стал глубже, медленнее, но не менее жадным — теперь в нём была не только потребность, но и осознание. Понимание того, что он держит в своих объятиях не просто путешественницу, не просто союзника, а свой якорь, свой свет, свою любовь.

Странник больше не боролся с этой тяжестью на душе. Он позволил ей заполнить себя до краёв — этой тёплой, огненной, неудобной и прекрасной любовью, которую он не мог назвать иначе. И в этом признании, даже прошептанном только в пространстве их поцелуя, была такая свобода, какой он не знал за всю свою долгую, одинокую жизнь. Теперь он целовал её не потому, что не знал, что сказать, а потому, что это был самый правдивый, самый честный язык, который он нашёл, чтобы сказать ей всё. Как глупо. Его называли "Сказителем", но в такой момент он словно забыл все слова в мире.

Эта ночь была полна тишины между двумя бурями — той, что отгремела, и той, что ждала впереди. Они лежали на узкой кровати, тесно прижавшись друг к другу, чувствуя каждый вдох, каждый поворот тела. Неудобно, слишком жарко, нога затекла, но мысль отпустить хоть на дюйм казалась кощунственной. Совсем скоро — дороги в разные стороны. Сегодня — только это.

— И что теперь будем с этим делать? — его вопрос прозвучал в темноте тихо, почти сдавленно.

— С чем? — притворное непонимание Люмин длилось лишь мгновение. Она слышала в его голосе ту же неуверенность, что и в себе. — Просто жить. Да, между нами будет расстояние, страны и обязательства. Мы не сможем встречаться каждый день. Но разве это что-то меняет? — Она повернулась к нему, и в слабом свете, пробивающемся из окна, увидела его профиль. — Мы слишком долго шли к этому, Сютен. Годы споров, сражений, молчаливой поддержки и этих... этих дурацких, непонятных чувств. Ты думаешь, что-то может нас теперь разлучить? Я столько слёз пролила из-за тебя, что, кажется, хватило бы заполнить озеро в Ли Юэ. Я не собираюсь забывать. Не смогу.

Странник молчал. Слова, как всегда, застревали где-то в горле, превращаясь в ком. Но в его молчании не было прежней холодности. Оно было тёплым, наполненным тем, что он не умел высказать. Она это видела. Видела, как его взгляд в полутьме смягчался, когда он смотрел на неё. Чувствовала, как его пальцы, лежащие на её талии, слегка сжимали ткань её топа. Ей не нужны были громкие признания. Его язык был языком взглядов и прикосновений, и теперь она научилась его читать.

— Давай спать, — наконец выдохнул он, откидываясь на подушки. Но сон не шёл. Будущее висело в воздухе тяжёлым, неясным облаком. А настоящее было слишком хрупким и ценным, чтобы тратить его на сон.

Он оказался прав. Люмин, пролежав неподвижно несколько минут, тихо приподнялась на локте. Её тень упала на него. Она наклонилась, и её губы, тёплые и мягкие, коснулись его щеки. Поцелуй задержался на миг дольше, чем нужно для простого «спокойной ночи», наполненный немым обещанием. Потом она сместилась ниже, к его губам, в лёгком, почти воздушном прикосновении.

— Спокойной ночи.

Она уже собиралась отстраниться, вернуться на свою половину узкой кровати, как его рука молниеносно обвила её спину. Он притянул её обратно, и на этот раз его поцелуй был не вопросом и не исследованием, а утверждением. Властным, глубоким, полным немого, но страстного ответа на все её слова. Ему нравилось это. Нравилось право, которое она дала только ему — право быть таким уязвимым, таким настоящим. Право чувствовать, как её губы отвечают ему с той же нежностью и силой, сплетаясь в немом диалоге, понятном только им двоим.

Люмин мягко ответила на поцелуй, её рука легла на его грудь. Они не говорили больше ни слова. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь их дыханием и далёким шумом ночного ветра за окном. В этой тесноте, в этой неудобной близости, они нашли то, что искали, возможно, всю свою жизнь — не иллюзию вечного покоя, а твёрдую уверенность друг в друге. Что бы ни принесло завтра, какие бы расстояния ни разделили их, эта связь, выкованная в огне битв и отлитая в тишине этой ночи, уже никуда не денется.

Они уснули так и не отпуская друг друга, лицом к лицу, как два странника, нашедшие наконец общий путь, даже если им предстоит идти по нему порознь.