Церковь греха (гет)

Перед глазами Эстер всё ещё мелькали всполохи огня, хотя она была уже далеко от дома. Худенькая и совсем лёгкая для своих семнадцати лет, сейчас она очнулась и обнаружила, что кто-то несёт её на руках. На её груди лежал носовой платок, пахнущий ладаном. Очевидно, что тот, кто её нёс, делал ей искусственное дыхание через этот платок.

Первой мыслью девушки было вырваться и убежать от незнакомца, но затем она перевела взгляд на руки в белых перчатках с вышивкой, и поняла, что это был отец Найтроуд (или, как он просил его называть, отец Абель). Эстер вспомнила своё причастие (ей тогда было семь лет) и то, как она ела тело Христово из этих самых рук. Это причастие было первым в её жизни и, когда она с родителями вышла из церкви, то спросила, почему у отца Найтроуда в голове застряли лепестки роз и зачем все ели тело мёртвого Христа. Мама не нашла, что ответить, а папа сказал, что пора перестать говорить глупости. Шедший рядом отец Найтроуд заметил (обращаясь к Эстер), что это нужно для того, чтобы в человеке был бог. Папа неожиданно резким голосом проскрипел: «Не надо лезть. Сами разберёмся», а мама дёрнула за руку, и они пошли быстрее. Отец Найтроуд остановился и молча смотрел им вслед. Так он провёл свою первую службу. С тех пор они почти не ходили в церковь, хотя соседи говорили, что именно в церкви можно уберечься от нападения метсущелов.

Воспоминания Эстер прервал голос святого отца:

— Ты очнулась? Это очень хорошо.

Глаза за круглыми стёклами очков словно гипнотизировали её. Перед Эстер возникли яркие васильки в пушистом белом инее. Пушистые ресницы моргнули пару раз, и отец Найтроуд задал вопрос:

— С тобой всё в порядке? Хочешь чаю?

Эстер тряхнула головой:

— А?..Чаю?..Нет, что Вы, спасибо. Уже поздно.

Святой отец поставил её на землю, и Эстер смогла оглядеться по сторонам.

Где они? Как она здесь оказалась? Это что, кафе?!

О, Всевышний! Что вообще происходит? Час назад он вынес её из пожара, где, возможно, погибли родители. Огонь наверняка, перебросился на соседские стога около овчарни… И теперь святой отец сидит напротив, считает кусочки сахара и думает о чае! Может быть, были правы те, кто называл его «занудой», «книжным червём» и «насекомым». Да, в нём, определённо, есть что-то нечеловеческое.

Но сейчас Эстер чувствовала такую слабость и головокружение, что даже не хотела об этом думать. Руки странно дрожали, хотя она была закутана в пальто.

— Это надо выпить.

Придерживая за голову сзади, он поднёс к её рту чашку, и она сделала несколько глотков.

Конечно, в любое другое время она бы оттолкнула его или, хотя бы, возмутилась таким поведением. Мама всегда говорила, что чай надо пить только утром, иначе не уснёшь. Папа вообще пил кофе.

Чай оказался вкусным, хотя был приторно-сладким. Она выпила всю чашку и прикрыла глаза. Кажется, она почувствовала себя лучше.

Отец Найтроуд открыл книжку и погрузился в чтение, впрочем, время от времени, поглядывая на девушку. Она свернулась калачиком, закутавшись в своё белое пушистое пальто, словно агница, дремлющая в ожидании паствы.

Если бы здесь был Каин, то он бы сказал: «Что же ты делаешь, Абель? Ты же научишь её плохому».

Но Каина здесь не было.

* * *

Эстер услышала шуршание бумаг и открыла глаза. Официант принёс счёт за чай. Священник расплатился и встал.

— Собирайся. Пойдём.

Эстер по привычке с готовностью вскочила, но голова всё ещё кружилась и немного подташнивало. Как она поняла потом, это было отравление угарным газом. Но отец Найтроуд молча повёл её к двери.

— Куда? Куда мы идём?

Когда они вышли из кафе, Эстер заметила, что совсем стемнело, и только лунный свет освещал путь. Скорее всего, уже было около полуночи. Эстер никогда ещё не ложилась спать так поздно.

Эстер шла, пугаясь каждого шороха, и лишь тепло ладони ведущего придавало ей уверенности.

Они подошли к зданию, различимому в темноте только благодаря белым стенам. Эстер прочитала надпись на медной табличке: «Церковь святого Иштвана».

Когда отец Найтроуд постучал в массивную дверь, им сразу открыла настоятельница. После того, как священник объяснил ситуацию, матушка Мария некоторое время молча разглядывала девушку, как бы сомневаясь. Но через несколько минут она кивнула и впустила Эстер. Эстер спросила отца Абеля, когда он придёт, но он только поправил очки пальцем, улыбнулся и сказал: «Увидимся». Эстер ничего не оставалось, кроме как послушаться матушку Марию и пройти за ней в свою келью, где она переоделась в белую привычку.

Абель зашёл в гостиную, слегка шатаясь от усталости и постукивая металлическими набойками на сапогах. Сладкий чай, клубника, пряности и розы — всё смешивалось в единый сладострастный аромат, который сейчас источала его одежда. Сиф радостно к нему подскочила — брат, как всегда, принёс ей подарок. На этот раз подарком для младшей сестры оказалась душистая роза, а для старшей — шёлковый шнурок с небесным талисманом, который повесила на шею Абелю одна из небесных дев по имени Берта. Или Ринда…Наивная, неужели она думала, что он не забудет её имя, как только выйдет за порог спальни?

Лилит перевернула кусочек янтаря в деревянной рамочке и прочитала имя: «Зунна».

Каин, в который раз, тяжело вздохнул:

— Я понял, что ужинать ты не хочешь. Ну, рассказывай, на каком Небесном Престоле ты сегодня побывал?

Абель ответил, прислонившись к холодной каменной стене и слизывая с пальцев клубничный сок:

— На пятом. А что?

По его лениво-томному голосу брат понял, что он там делал. Убирая медный котелок из-под овощного супа, Каин спросил, обращаясь скорее, к сёстрам как к зрителям:

— Смотрите-ка, вот куда добрался наш соня! Ну и как, хорошо тебя угостили? Там девы ещё слаще?

Абель ответил, приглаживая взлохмаченные волосы:

— Вовсе нет. Они все…одинаковые. Одинаково плохо летают, одинаково боятся. И одинаково плачут. Я, между прочим, когда летел обратно, видел твою возлюбленную теранку.

Каин чуть не выронил поварёшку:

— Кого??? Ты в своём уме?! При всём уважении, мне некогда.

Каин засучил рукава, вымыл поварёшку и вытер полотенцем насухо. Но, похоже, что брат был настроен серьёзно, хотя и поддразнил его:

— При всём уважении, не хами старшим! Да вот же она, смотри!

Каин, несмотря на запрет Создателя, подошёл к краю и посмотрел вниз:

— Ну и где…Что ты делаешь?! Я же не умею лета…а…а…

* * *

Каин открыл глаза, но было по-прежнему темно. Первой мыслью было: схватить медную поварёшку, найти Абеля и…В который раз он проклял брата за ту детскую шалость. Подрезать маховые перья именно на четырёх крыльях! Он что, хотел, чтобы Каин был таким же, как и он? Чтобы они ничем не отличались? Нет, сейчас он всё припомнит братцу! Если найдёт поварёшку. Кстати, где полотенце и поварёшка? Он ведь только что держал их в руках.

А, вон они, около дерева, на лужайке. Каин, потирая ушибленное бесполезно повисшее крыло, поплёлся через лужайку к дереву.

И вдруг вспыхнул свет.

Огромный прожектор нещадно слепил глаза. Каин отступил в тень, около кустов роз под окном. Неожиданно из распахнутого окна кто-то позвал его нежным голосом:

— Почему Вы там стоите? Проходите в дом, не стесняйтесь.

Он обернулся, заглядывая в тёмное окно:

— А?

— Входите. Здесь никого, кроме нас, нет.

Голос был весёлым и звенел, словно колокольчик. Молодой человек неуверенно шагнул на мраморную лестницу. Но на всякий случай он сжимал в руке поварёшку.

Поднявшись и войдя в дом, Каин растерялся. Но из темноты раздался всё тот же весёлый нежный голос:

— А я Вас представляла без крыльев. Но, всё равно, интересный заказ.

В голове у Каина мелькнуло: «Заказ? О чём она? И где я вообще нахожусь?». Он только и смог произнести:

— При всём уважении…

В темноте зажёгся ночник, и Каин вошёл в просторную комнату. Он также рассмотрел её хозяйку. Это была юная, лет восемнадцати блондинка в сочно-красном платье, восседавшая посреди белоснежной кружевной постели.

— Сегодня девичник у Катерины Спорца, то есть, у меня! В фирме Вам должны были сообщить. Вам что, сообщили только адрес? Странно…Дело в том, что родители сделали мне подарок на свадьбу…то, есть, подарок — это Вы!

— Я?!

Катерина спрыгнула с кровати и, подойдя к гостю, дотронулась до его волос и крыльев:

— Крылья как настоящие…Странно: родители говорили, что заказывали образ повара — пепельного блондина, а из фирмы прислали золотистого и почему-то с крыльями…Наверное, ошиблись. А зачем Вам полотенце и поварёшка? Наверное, для образа, да? Я угадала?

Каин впервые в жизни растерялся. Наивные вопросы пролетали мимо ушей. Алый бархат рукавов касался его лица и заставлял думать о другом. О чём он никогда раньше не думал. Я зык заплетался и неясно лепетал:

— Надо приготовить назавтра…я тогда…наверное, пойду…

Катерина удержала его, как ребёнок, обняв за тело руками:

— Нет, не уходите, зачем? Вы можете начинать!

Он, всё ещё не совсем понимая, чего хочет от него эта красивая, но странная девушка, спросил:

— При всём уважении…что именно начинать?

Девушка улыбнулась и щёлкнула пальцами. Из стены, механически жужжа, выползла сцена с двумя колоннами-шестами, уходившими в звездчатый потолок. Сцена была покрыта чёрным бархатом, а шесты были гладкими и золотистыми.

— Танцевать, конечно же!

Для Эстер (или, как её теперь называли, послушницы или белицы Эстер), это было не только совершеннолетие, но и первый День рождения, который она отмечала не дома. Сегодня утром к ней зашла матушка Мария и оставила на столе небольшую коробку, сказав, что это передал для неё отец Найтроуд. Услышав знакомое имя, Эстер было вскочила, но вовремя вспомнила о смирении. Находясь в стенах монастыря, нельзя смеяться или хлопать в ладоши. Нельзя делать того, что ты делала дома. Нельзя думать о доме. О доме, в котором погибли родители. Или, по крайней мере, те, кого она считала родителями.

Матушка Мария напомнила о переносе её посвящения в сёстры из-за рождественских праздников. К тому же, в полночь должна была состояться месса навечерия Рождества.

Эстер открыла подарок и увидела, что это было нательное распятие. Девушка присмотрелась внимательнее и поняла, что это была металлическая фляга крестообразной формы. Внутри фляжки было слышно бульканье жидкости. Крышка была закручена так плотно, что Эстер не смогла её открыть. Она решила пока спрятать подарок в ящик стола (хотя она жила в этой келье одна и всегда, уходя, запирала дверь на замок). Завтра она возьмёт флягу с собой и попросит кого-нибудь помочь её открыть.

Когда Эстер заняла место за столом, сестра Энн сразу шепнула ей:

— Пойми, я так хочу, чтобы мы стали подругами! Завтра ведь двадцать четвёртое число? Утром в городе будет монастырская ярмарка…

Сестра Сюзан подсела с другой стороны и шепнула:

— Завтра, когда откроется ярмарка, мы сбежим в город. Ты с нами?

Эстер хотела ответить, но не успела ничего сказать, потому что в этот момент подали трапезу.

* * *

Голос…

Этот голос был знаком ему, но раздавался как будто издалека.

Конечно, это Каин, брат его.

— Угощайтесь плодами земли нашей…Да, сестры мои, нам всем легче станет, когда помрёт этот старый похотливый козёл... А, вот и он! Вернулся, наш лакомка…

Каин встал из-за очага и подступил ближе, размахивая поварёшкой:

— При всём уважении, пока ты летал к своей небесной пастве, я здесь вкалывал и пахал!

— Крылья вырастают в восемнадцать лет. Всему своё время. На то воля Создателя.

Каин смягчился, но поварёшку из рук не выпускал:

— Я согласен насчёт крыльев, но почему сыворотка на тебя действует, а на меня нет? Что это вообще значит?

— Это значит, что у тебя другая кровь.

Лилит оставила трапезу и заинтересованно подняла голову. Каин захлопал глазами:

— Как это? При всём уважении, этого не может быть. Мы братья. У нас одна кровь. Ты слышишь? Одна кровь!

Отец Найтроуд услышал пение птиц и проснулся. Колокола звонили заутреню. Эта келья была удобна и просторна, но святой отец любил длительные прогулки, поэтому был здесь редким гостем.

Из открытого окна дул ледяной ветер, но Абель его не замечал. Он выглянул во двор, но, кроме стайки голубей, едва различимых с высоты, там никого не было.

Утро сочельника выдалось ясным и морозным.

Матушка Мария вывела всех сестёр во дворик, повторяя ещё раз, что им всем нужно держаться вместе, чтобы не потеряться. И ещё она выдала каждой из сестёр особые печати, способные на время задержать метсущелов (если они захотят прилететь на ярмарку в такой мороз).

Отец Найтроуд, одетый с ног до головы в чёрное (вместо белых перчаток сейчас на его руках были тёплые овечьи рукавицы, которые Эстер ещё в ноябре втайне связала сама), стоял, как всегда, чуть поодаль. Эстер не видела его уже давно, и чуть было не бросилась навстречу. Нужно было задать много вопросов, например, о той жидкости в крестообразной фляге, которую ей было не открыть. Но он только мельком глянул на послушницу, поправил очки и пошёл позади всех.

* * *

На ярмарке (около прилавка со сладостями) Эстер встретила Иона. Мальчик покупал карамель на палочке и хотел угостить Эстер, но та отказалась. Зато послушница Элис (которая попала в монастырь за год до Эстер и была немного младше) с радостью приняла подарок. Ион и Элис пошли вдоль красочных рядов, взявшись за руки, а остальные шли за ними.

Отец Найтроуд и Эстер шли позади всех. Руки священника были заняты покупками, поэтому Эстер кормила его засахаренной клубникой с оглядкой, всё время представляя, что матушка Мария сейчас обернётся и сделает им замечание. Тогда бы Эстер сказала, что святой отец сам её об этом попросил. Тем более, что так оно и было.

Матушка Мария отправилась вызывать такси, чтобы довезти покупки, а священнику велела присматривать за остальными. Впрочем, он и так присматривал за мальчиком, а от Эстер и вовсе не отходил ни на шаг.

Ион и Элис начали играть в снежки. Сестра Энн побежала за ними. Сестра Сюзан пританцовывала от холода.

В воздухе кружились мелкие и почти незаметные снежинки.

* * *

Снежная буря началась внезапно, словно по волшебству, и Эстер вместе с отцом Найтроудом оказались отрезаны от остальных. Матушку Марию, сестёр, прилавки с яркими вкусными товарами — всё поглотила огромная белая стая снега. Холодные хлопья мелькали, словно мухи, и жалили лицо.

По вязкому снегу они вдвоём вышли на неизвестную им дорогу. Буря утихла, и теперь крупные хлопья снега кружились перед ними, словно танцевали.

Эстер оглядывалась по сторонам в надежде заметить яркие флажки ярмарки, но тщетно. Отец Абель произнёс со знакомой печальной ноткой в голосе:

— Боюсь, что мы опоздаем к чаепитию.

Эстер хотела спросить, а уверен ли святой отец, что печати смогут отразить нападение метсущелов, как он вдруг встрепенулся, принюхался, подхватил её на руки и уверенно понёс через снежную пелену.

Скоро и она сама ощутила едва уловимый запах кофе.

А примерно через час она увидела перед собой стены незнакомой ей церкви. На табличке, чудом не занесённой снегом, Эстер прочитала: «Церковь Воскресения Бога-в-душе». «Странное название для церкви» — подумала она.

Отец Абель постучал в дверь и, когда ему открыли, перенёс Эстер через порог. Осторожно поставив девушку на каменный пол, он стряхнул снег сначала с её одежды, затем — со своей.

Запах кофе чувствовался сильнее. Очевидно, что служащие этой церкви готовились к полуночной мессе и варили кофе, чтобы он помог им не заснуть при молитве.

Внеся покупки внутрь, Абель и Эстер осмотрелись. Точнее, осматривалась одна девушка, а святой отец, кажется, чувствовал себя здесь, как дома. Когда к ним подошли несколько служительниц церкви (все — в сплошных чёрных одеяниях, за исключением серебристых плетёных поясов с кистями), то он попросил одну из них, которую звали Бина, унести покупки в его келью, а вторую, по имени Мариам — приготовить кофе для него и Эстер. Обе служительницы поклонились и разошлись выполнять просьбы. Третьей же — сестре Илане — он велел подготовить Эстер, а сам ушёл переодеваться.

Сестра Илана поклонилась девушке и сказала:

— Здравствуйте. Я должна подготовить Вас к церемонии.

Эстер оторвала взгляд от странной иконы, на которой был изображён крылатый лев, стоящий на задних лапах и одетый в сутану. Она всё ещё не могла согреться и поэтому произнесла, заикаясь:

— К…к какой церемонии?

Илана объяснила:

— В нашей церкви священники обязаны быть женатыми. Хотя бы просто на бумаге. Так говорит Новая Библия.

— А что это — Новая Библия?

Илана провела Эстер в келью, где послушница поела, выпила кофе и немного согрелась. Тем временем сестра Илана объясняла ей смысл церемонии. Эстер с удивлением увидела уже подготовленное свадебное платье. Скромное, белое, с длинным рукавом, оно почти не отличалось от её привычки, за исключением сотни золотых розочек, рассыпанных по подолу искусной вышивальщицей.

— Так, волосы красновато-каштановые…Подойдёт розовая!

Выбрав ленту и по-особому причесав Эстер, сестра Илана подвела её к зеркалу. Юная послушница ахнула. Неужели из её обычных волос можно было создать корону из лент и косичек?

Сестра Илана впервые улыбнулась:

— Семь косичек — на счастье!

В дверь постучали. Открыв её, подруги увидели ещё одну сестру — Руфь. Она совсем недавно дала обеты и, может быть, поэтому была более общительна. Руфь поздоровалась и прошла в келью. Позади неё стояла матушка Абигайль и держала в руках аккуратно сложенные чулки и фату. Девушки хотели было прикоснуться к ней, но настоятельница, строго взглянув, ответила, что этого делать нельзя. Подруги молча наблюдали, как матушка одевает фату на голову Эстер и прикрепляет к причёске серебряной крестообразной брошью.

Закончив одевать невесту, матушка велела всем, кроме Эстер, выйти, и начала успокаивать её. Та, едва не плача, повторяла:

— Но я сегодня должна дать обеты и…стать сестрой! Поймите, я Вам очень, очень благодарна, но я не могу здесь оставаться…

Матушка-настоятельница улыбнулась:

— Конечно, мы ведь не удерживаем тебя здесь.

Эстер почти ничего не видела сквозь фату, сплошь затканную цветочным узором. Она только почувствовала, что, когда вышла из комнаты, кто-то взял её под локоть и повёл за собой. Эстер показалось странным, что от её спутника пахло свежим снегом и еловыми ветками. Кто бы захотел выходить на улицу в метель? Хотя, с другой стороны, метель могла уже закончиться. Но Эстер вдруг успокоилась. По крайней мере, она не споткнётся на лестнице. А после церемонии она сбежит. Её ведь никто не удерживает здесь.

Но вот ведущий её остановился и поднял фату. Оглядевшись, Эстер увидела, что находится в полутёмном зале, освещаемом только свечами. Вдруг она услышала голос отца Абеля:

— Эстер, не отвлекайся.

Приятный, тихий, он не приказывал, но почему-то ей хотелось его послушаться. Она взглянула на говорившего. Абель, одетый в светлые одежды с серебристой вышивкой, лентой в волосах (в тон вышивке) и с белой камилавкой на голове теперь казался кем-то другим. Не тем, кем он был раньше. Одевая ей на палец кольцо, он тихо, почти шёпотом сказал:

— Пойми, я это делаю, потому что… помимо прочего, люблю тебя!

Эстер посмотрела на него таким взглядом, которого он никогда прежде у неё не замечал. Это была уже не та девочка, доверчиво хлопающая ресницами и готовая идти за ним, едва только он поманит. Нет, теперь в глазах была смесь удивления с недоверием и, может быть, с каплей растерянности. Но отвращения в её глазах не было.

Святой отец смутился, но тут же заговорил снова:

— Я имею в виду, что люблю и тебя, и всех…и делаю ради всех…и я не хочу, и даже никогда не мыслил причинить тебе вред. А теперь ты должна надеть на мой палец колечко…

Эстер прикоснулась к прохладной ладони и надела кольцо на палец святого отца. Ладонь пахла свежим снегом и еловыми ветками. Эстер мельком взглянула на его обувь. В металлических набойках на сапогах застряло несколько хвоинок. При всей своей странности отец Найтроуд не мог гулять по лесу в метель. Тем более, как помнила Эстер, отец Абель всегда боялся леса и говорил, что там могут быть медведи.

Впрочем, от этих мыслей Эстер отвлёк его язык, пытавшийся приоткрыть её поджатые в задумчивости губы. Он настырно лизал их, пока это ему не удалось. Тогда Абель быстрым движением сунул ей в рот половинку просфоры, которую сейчас жевал сам. Эстер закашлялась и выбежала из зала.

* * *

Эстер шла быстрым шагом в свою келью сразу после церемонии, прикидывая в уме, где могут храниться дубликаты ключей, которые настоятельница носит на поясе. Во рту всё ещё оставался пряно-прохладный вкус просфоры с тмином. К тому же её беспокоила мысль, что отец Найтроуд с какой-то целью гулял по заснеженному лесу, а затем быстро переоделся для церемонии. Но только не успел (или забыл) снять набойки на сапогах. И мысль о его глазах, которые сегодня блестели с особенным вожделением, как будто после долгого поста он увидел вишенку на торте. Неожиданно она услышала голоса. Один принадлежал её недавней знакомой — сестре Руфи, а второй — работнице кухни Мариам.

— Интересное имя у него — Абель. Как в Новой Библии.

— Говорят, что, как только он женился на Лилит, в ту же ночь улетел от её и начал соблазнять всех небесных дев одну за другой…а ещё говорят, что когда Каину исполнилось восемнадцать, он в ту же ночь подрезал ему четыре крыла из шести.

— Я слышала, что он подрезал ему все крылья.

— Ничего ты не понимаешь. Как бы Каин тогда летал? Он ведь летал…

— А-а. И то верно. А почему сразу после того, как выросли крылья, Каин не полетел к небесным девам?

Руфь прервала её:

— Говори тише, тише…

— Может быть, когда появились крылья, уже не осталось дев?

Сказав это, Мариам хихикнула. Руфь снова зашикала на неё:

— Да нет, говорили, что была дочь Царя Небесного, которую звали Эстер, и она была подругой тех дев, а Царь Небесный отослал её на Землю… Да тихо ты! Кажется, кто-то идёт…

После того, как Руфь и Мариам убежали, Эстер отправилась в келью отца Найтроуда. Его, к счастью, там не было, и Эстер спокойно проверила все полки, ящики и чемоданы. Но, к сожалению, она не смогла найти ключи. Она бросила взгляд на одежду Абеля, и вдруг её осенила мысль. Схватив книжку, которую он всё время читал (и которая оказалась Новой Библией), она заглянула за обложку. Конечно, так и есть! Ключ был там. Но её беспокоило другое. Она никак не могла поверить в то, что услышала. Всё оставшееся время до полуночи она думала: «Ну как такой умница, такой скромный пуся мог соблазнять небесных дев? Нет, это был какой-то другой Абель».

Мариам и Руфь тем временем продолжили разговор на кухне:

— Ты слышала о Пророчестве? Эстер должна стать королевой Альбиона. Говорят, что её приёмные родители погибли в пожаре…

— Но в Пророчестве не говорилось, женщина это будет или мужчина. Там сказано: «Платье кто носит, будет носить и корону!»

Мариам пыталась спорить:

— Так ведь Эстер — в платье…

Руфь, как обычно, прервала её:

— Ничего ты не понимаешь! На альбионском «платье» и «ряса» обозначаются одним словом.

— А-а…ты намекаешь на то, что…

СТУК!

Резкий порыв ветра распахнул окно. Девушки, забыв о сплетнях, вдвоём бросились его закрывать.

* * *

Войдя в свою келью, Эстер увидела, что кто-то сделал перестановку. Иконы были повёрнуты ликами к стене, а к её узкой кровати была вплотную придвинута такая же.

Сейчас Эстер хотела спрятать ключ, отдохнуть и как следует выспаться. Девушка не смогла сама расплести тугие косы и снять фату. Оставив попытки, она легла в постель. Утром она встанет затемно, откроет замок на входной двери и…

Несмотря на крепкий кофе, которого она сегодня выпила три чашки, Эстер сразу провалилась в сон. Ей снился усталый грустный Каин, возделывающий землю прекрасных садов, а затем ей начал сниться Абель, играющий в догонялки с девами среди облаков…Затем сон стал мрачнее: вместо облаков летали синие тучи и перья…А в конце ей приснился Царь Небесный, мечущий громы и молнии. Швах! Бах! Хлоп!

Хлоп.

Тихий стук двери разбудил Эстер.

Кто это мог быть? Но по звуку шагов (а, точнее, по отсутствию звука), она догадалась, кто это был.

Эстер сжалась в комочек около стены.

Абель сел на кровать и начал снимать с неё фату. От него пахло свежестью и немного душистым мылом. Расплетая ей косы, он говорил о том, что цель жизни — научиться любить несмотря ни на что, и ещё что-то о Престолах и жизни вечной. Эстер подумала: «А, может быть, той небесной деве по имени Эстер он говорил то же самое? А, может быть, та Эстер чувствовала то же самое? Господи Боже, сделай так, чтобы у Эстер и у всех остальных жителей всё было хорошо. Аминь».

Эстер и не заметила, что во время этой молитвы за её спиной, словно лепестки из бутона, распахнулись четыре крыла бабочки: ярких и нежных, словно голубой шёлк.

Абель осторожно взял её за крыло зубами и развернул к себе. Её синие, словно черника, глаза блестели в темноте, как будто что-то спрашивали, или о чём-то умоляли. Отец Абель снял очки, и Эстер заметила, что одна из дужек странно повёрнута. И в этот момент она догадалась, как он пробрался к ней в комнату.

И вдруг он прижал Эстер к постели крыльями и попытался поймать её губы ртом. Она отворачивалась, но на третий раз он поймал клыками её нижнюю губу и начал тянуть на себя. От сладкой боли у Эстер по спине побежали мурашки, а мысли запутались. Он отпустил её губу, и Эстер сразу отвернулась к стене с пылающими от стыда щеками. Тяжёлые мягкие крылья ласкали её, дарили уют и тепло.

— Дай своё ушко…

Шёпот вливался в неё, словно приторный чай, заполняя всё наслаждением. Просто она ещё не поняла, что это наслаждение. Но ничего страшного, он всё ей объяснит. Всему можно научиться, и этому тоже.

— Ты готова подняться до седьмого неба? Но должен предупредить: в первый раз бывает немного страшно…

В голове Эстер мелькнула мысль: «А, может быть, после того, как он пресытился её подругами, той небесной Эстер он мурлыкал на ушко то же самое?». Словно поймав и прочитав её мысль, Абель подумал: «Глупенькая, ведь ты и есть та самая Эстер».

Когда Эстер проснулась, уже давно светило солнце. Она зевнула, протёрла глаза и теперь осмотрелась, как следует.

В комнате снова кто-то сделал перестановку: вторая кровать была убрана, окно немного приоткрыто, а иконы, как ни в чём ни бывало, смотрели из углов своими печальными ликами.

Эстер заметила, что из постельного белья сменена одна лишь простынь. Эстер встала с кровати. Только ноющая боль внизу живота напоминала о вчерашнем.

Молодая женщина по привычке прошла в комнату для молитв (в этой церкви она находилась тоже на первом этаже) и неожиданно увидела отца Абеля.

Святой отец, уже переодетый в свои будничные чёрные одежды, истово молился. Подойдя ближе, Эстер заметила, что губы его быстро шепчут, а из-за стёкол очков по скулам текут слёзы. Словно сейчас перед ней не молился священник, а истинный кружник шептал древнее заклинание.

— Господи Боже, я прихожу к Тебе такой, какой есть…слёзно прошу — прими моё покаяние…

Отец Абель целовал крест, обливая его слезами, пока не услышал, что подошла Эстер. Тогда священник наскоро закончил молитву, и они вместе отправились в трапезную. По дороге Эстер всё же осмелилась спросить Абеля о том, что её мучило. Она набрала воздуха в лёгкие, и произнесла быстро, на одном дыхании:

— Скажите, а то, что мы совершили вчера — это грех?

Абель молчал, хотя прекрасно слышал, о чём его спросила Эстер. Наконец он ответил:

— Я замаливал другой грех. Грех предательства.

Эстер, хотя и не получила желаемого ответа, больше не задавала вопросов. Они вошли в трапезную, где почти никого не было, и сели в углу. Взяв с общего блюда хлеб и другую еду, они молча поели. Пока отец Абель уплетал за обе щеки бублики с сёмгой, Эстер сидела, сжавшись на стуле. Неожиданно Абель протянул ей большую кружку крепкого кофе:

— Выпей кофе…

Щёки Эстер вспыхнули, она огляделась по сторонам, но все были заняты трапезой. Эстер проворно схватила кружку и выпила остывающий напиток. Скоро боль, действительно, утихла. Осталось лишь воспоминание.

* * *

После дневной проповеди отец Найтроуд, как всегда, прошёл в свою келью. На подоконнике он увидел белоснежного кречета. К лапке птицы было что-то привязано. Отец Абель рассмотрел этот предмет. Им оказался свиток пергамента. Когда он увидел почерк госпожи Спорца, то в голове забилась одна мысль: «Новое дело». Так оно и оказалось. Обеспокоенная исчезновением юного графа Мемфисского, Катерина просила отца Найтроуда, как старого друга, приложить усилия к раскрытию этого дела. Кроме того, Катерина вскользь намекнула, что Ион приходится племянником Абелю, поэтому он не должен ей отказать. Прочитав письмо и отправив ответ, святой отец вышел из кельи. Руки мелко дрожали от нервного возбуждения. По дороге он встретил Эстер и, пока никто не видел, поманил её в келью и плотно закрыл дверь. Показав Эстер письмо, отец Найтроуд обратился к ней:

— Тебе нужно вернуться в церковь святого Иштвана.

Но Эстер была настроена решительно:

— Нет! Нам вместе нужно найти Иона!

Отец Найтроуд сел в кресло напротив и, поправив очки, снова обратился к ней:

— Эстер, послушай, так будет правильно. Вместе мы уязвимы как для инквизиции, так и для метсущелов. Я буду расследовать это дело в одиночку. Возможно, нужно будет привлечь Треса или кого-нибудь из знакомых…

— Но как же ты сможешь…ох, простите, Вы…

Эстер запуталась и на мгновение замолчала. Действительно — как же ей к нему теперь обращаться? Абель встал, подошёл к ней и взял в ладони её лицо:

— Ты должна беречь себя. И спасать не Иона, а себя саму. Я сейчас говорю это не как святой отец, а как твой муж.

После этих слов Эстер на секунду задумалась и, встав с кресла, поцеловала его в лоб. Абель крепко обнял её на прощание и шепнул:

— Береги себя и ЕГО.

Эстер удивлённо подняла глаза:

— Беречь Иона? Но я не знаю, где он, и что с ним…

Отец Абель улыбнулся:

— Я сейчас говорю не об Ионе.

— А тогда о ком Вы говорите?!

Но Абель уже разомкнул объятия и, не сказав больше ни слова, вышел из кельи. Эстер в задумчивости вышла вслед за ним к ожидавшей её настоятельнице. Абель, как и всегда, решил оставить её в неведении. Это для её же блага.

Путь в библиотеку лежал через портик с колоннами, увитыми засохшим плющом. Абель снова почувствовал нервное возбуждение и решил пройти именно здесь, чтобы развеяться. Холодный северный ветер, который так любил отец Найтроуд, играл с его волосами. Ветер звал кружить, а обручальное кольцо тянуло вниз, к теранам. С Эстер всё будет хорошо, он был в этом уверен. В монастыре святого Иштвана о ней позаботятся. Нужно спасать ребёнка, а не Иона. А Ион…Ион это всего лишь метсущел, хотя и графского рода. Глупый заблудившийся агнец Ион. В тот вечер мальчик даже не поинтересовался, как отец Найтроуд нашёл его в нескольких километрах от ярмарки. Поверил, что отец Найтроуд хочет проводить его по заснеженной пустыне к истомившейся Эстер, якобы ждущей в домике у Синего Леса…

Абель остановился, закрыл глаза и облизал сухие губы. Да…он помнит ужас в глазах юного графа, когда тот обернулся и увидел клыки кружника, торчащие, словно изогнутые гвозди. И то мгновение, когда они вонзились в нежное горло метсущела…Он много чего ещё помнит. Да, это было так цинично — забрать жизнь одного, чтобы в ту же ночь подарить другому…

* * *

Матушка Мария оторвала усталый взгляд от вышивки и взглянула в окно. Из-за морозных узоров ничего не было видно, и матушка протёрла стекло платочком. Неожиданно она вскочила, накинула пальто и выбежала из своей кельи на верхнем этаже. Проталкиваясь через толпу монахинь и послушниц, она бормотала: «Пропустите, ради Бога, пропустите…». Всем стало интересно, и монахини поспешили за ней. Матушка Мария выбежала во двор навстречу Эстер и обнесла себя крестным знамением:

— Эстер! Где ты была? Господи помилуй…

Сёстры зашептались:

— Эстер?

— Это на самом деле, Эстер?

— Эстер нашлась?

Войдя в монастырь, Эстер споткнулась. Матушка Мария поддержала её за талию. И в этот момент с пояса настоятельницы упали чётки. Янтарные бусины запрыгали по деревянному полу, а затем раскатились во все стороны.

Собрав чётки, сёстры усадили Эстер у камина, и, сев на деревянных стульях кружком, начали расспрашивать её:

— Тебя не было три дня. Расскажи, что случилось?

Но Эстер сказала, что будет говорить об этом только с матушкой Марией.

* * *

Матушка Мария провела Эстер в свою келью на верхнем этаже и внимательно выслушала, изредка задавая вопросы.

— Получается, что тебя на время приютили в другой церкви. А название той церкви ты помнишь?

— Нет, к сожалению, табличка была занесена снегом. Кажется, там было упомянуто о Воскресении Христовом.

Настоятельница записала это и на некоторое время задумалась. Вспомнив, что перед ней сидит послушница, она задала следующий вопрос, как бы подытоживая:

— Значит, после того, как началась метель, ты с трудом различала людей и предметы, и тебе на самом деле неизвестно, в живых отец Найтроуд или нет?

Эстер кивнула. Матушка Мария вздохнула и сказала:

— Дело в том, что в этот же день пропал Ион, граф Мемфисский, которого последний раз видели на ярмарке около прилавка со сладостями. Скажи, ты не видела никого или ничего подозрительного, когда мы были на ярмарке? Может быть, кто-то из послушниц обратился к нему в соответствии с титулом? Кто-то мог слышать это и проследить за нами.

Эстер задумалась, но скоро отрицательно мотнула головой. Нет, конечно же, нет, она ничего не видела и н слышала.

Матушка отпустила её, напомнив о том, что через месяц состоится её посвящение в сёстры.

Совещание метсущелов закончилось в полночь. Совещавшиеся начали расходиться, шурша чёрными одеяниями, словно летучие мыши.

Граф Алукард всё ещё восседал на троне, в дорогом тёмном костюме и сочно-алом галстуке. Правой рукой он гладил филина с золотистым оперением, схватившегося лапами за подлокотник трона, а левой задумчиво вертел бокал. Как будто граф решал, что же делать с пленником, которого только что привела стража.

Но вот граф сделал знак, и все оставили их.

Алукард поставил бокал с бордовой жидкостью на столик, встал с трона и долго молчал, смотря на скованного коленопреклонённого пленника, а затем сказал:

— Несмотря на то, что ты оказал нашему роду неоценимую услугу, устранив моего соперника на престол, этого щенка Иона…графа Мемфисского, твой грех ещё не искуплён.

Пленник поднял глаза и с трудом произнёс:

— Владыка…это вовсе не мой грех, а грех Создателя…лишь Создатель сделал меня и Лилит супругами…

Но Алукард его не слушал, а продолжал говорить:

— Меня не волновало, сколько ты тогда соблазнил небесных дев. Также меня не волновало, как ты внедрился в Ватикан. Меня волнует то, что ты сейчас привязываешься к теранской деве. Или нет?

Абель молчал. Очевидно, что графу надоело его молчание, поскольку он вдруг сорвал с головы шляпу, бросил на пол и крикнул:

— Чёрт возьми! Твоим заданием было внедриться в Ватикан и узнать о замыслах Бюро ереси…или как там оно называется…А ты…ты вместо этого соблазняешь какую-то агницу! Тайно женишься и неведомо что творишь! Таким интересным образом ты подаёшь сиротке чашу утешения, да?! Плодишься и размножаешься в поте лица своего?!

Из шляпной пряжки при ударе об пол, словно капли крови, брызнули рубины. Немного помолчав, Алукард сошёл с трона и, собственноручно сняв с Абеля цепи, продолжил уже спокойнее:

— И ещё меня поражает то, как ты ухитряешься, чтобы тебе всё сходило с рук.

Абель не шелохнулся. Граф снова выдержал паузу, придумывая наказание. Наконец он сказал:

— В наказание ты должен…обратить её на сторону метсущелов.

Абель обнял графа за костлявую талию, умоляюще заглядывая в глаза, а затем пал ниц, покрывая его вечно ледяные ноги поцелуями.

— Владыка…я приму это наказание по воле Вашей светлости…и по воле своей…я жаждал этого наказания, оно сладко душе моей…

Граф Алукард оттолкнул его ногой и процедил сквозь зубы:

— Поди прочь, старый хитрый лис.

И, только вечером, раздеваясь, перед сном, Алукард понял, что на связке, прикреплённой к поясу, не хватает одного ключа…

* * *

Ракель заснула, и Эстер, наконец, перестала качать колыбель. Из-под тёплого чепчика у ребёнка выбилась светлая прядь и мать осторожно, чтобы не разбудить дитя, заправила её обратно.

Эстер услышала шум в прихожей и выглянула из гостиной. В прихожей уже стоял Абель и напряжённо смотрел на входную дверь. Эстер шепнула:

— Там, что, разве кто-то есть?

— Да, их двое.

Входная дверь, тихо скрипнув, открылась и Эстер увидела, как в прихожую вошёл Илай. Но сын кого-то вёл за руку, и это не дало матери раскрыть радость от встречи с ним. При чужих надо быть сдержанной и молчаливой, это ещё с детства воспитал в ней Абель.

Спутницей мальчика оказалась девочка с чёрными волнистыми волосами. Одета она была скромно, но некоторые знаки выдавали в ней представительницу благого рода.

Абель подошёл к девочке и поклонился. Эстер последовала его примеру. Вставая с колена, Найтроуд уловил едва заметный запах, идущий от её волос. Значит, он оказался прав — Иезабель не из метсущелов, хотя, судя по запаху волос, несомненно, их кровь присутствует в ней. Получается, что она дочь Алукарда и некой, возможно, благородной, теранки. Это интересно…

Абель не отводил глаз от девочки. А та даже и не смотрела на него, устремив взгляд в пол. Конечно, она ещё совсем мала. Ей лет пять, не больше. А Илаю уже семь.

Эстер улыбнулась и проводила девочку в гостиную. Она предложила гостье отварной свёклы и девочка с удовольствием поела. После этого она рассказала, почему отец держал её взаперти. Оказывается, граф не хотел, чтобы кто-то узнал о том, что в его семье родился ребёнок — не метсущел. Возможно, что он стыдился дочери и отстранялся от неё, но ненавидеть её не мог. Осознавая холодность отца, она поклялась, что однажды сбежит. И, действительно, сбежала. Ей помог Илай, или, как она его называла, «благородный юноша».

Сидя за столом, Иезабель всё время крутила сапфировый перстень со знаками силы на пальце. Знаки показались священнику знакомыми…Он поинтересовался, откуда у неё такой редкий перстень.

— Это, наверное, тебе подарил папа, да?

Иезабель подняла глаза:

— Нет, это подарок маминого брата. Мамы с нами нет…а дядя Исаак очень добрый и балует меня.