Паром уходит в вечность (гет)

❝Людям дано четыре жизни. Жизнь для посадки, жизнь для полива, жизнь для сбора урожая и жизнь для его использования. Это и есть, наверное, прошлая жизнь и ее реинкарнация❞.

— Джи Ен Так

В жизни Дерека было множество моментов, когда та могла оборваться. Окажись он, а не Амелия, тогда в магазине отца… Грабитель бы избавился и от нежелательного свидетеля. Потому что сидеть, спрятавшись, Дерек бы не смог. Вмешался бы — и за проклятые часы было бы уплачено двумя жизнями.

Потом хоккей в школе. Хоть и в шлемах, но прилететь могло и вне коробки. По голове. Сам он перед матчем, поссорившись, толкнул в стену друга… Тот ударился головой, потом всё вроде как стало нормальным. Пошутили — забыли, даже матч выиграли. А на следующее утро тот не очнулся, как и на другое, и вообще — никогда. Кровоизлияние в мозг.

Их потасовку никто не видел. Дерека никто не обвинял. Грешили на хоккей, контактную игру и трагическую случайность. Но сам-то он знал, что виноват. Всегда знал. А ещё не смог смолчать. Рассказал матери друга.

Уже потом, когда стал светилом нейрохирургии и всё равно не мог помочь находившемуся в вегетативном состоянии. Она так и не смогла отпустить. А он с той поры так и перечислял каждый месяц деньги на эту… не жизнь.

Трагическая случайность. И его сожаление, которое ничем не могло помочь, как и деньги.

Дерек, впрочем, научился жить с этой виной. Этот случай спас многих. Его мать и четыре сестры — все медики. Но специализацию он выбрал именно тогда. Мозг — самая неизученная часть человека, та, которая и делает его тем, кто он есть.

Препарируя мозг, ты буквально разбираешь чью-то личность. Твоя ошибка в определённом секторе — и ты можешь сломать человеку его чувственное восприятие, забрать часть воспоминаний и даже изменить поведение. Это чрезвычайно ответственно — где-то на стыке фантастики и реальности. Не просто жизнь под скальпелем, а то, что делает человека собой.

Дерек мог отбросить лишнюю скромность. Он был лучшим. У него было своё кладбище; операции на мозге — одни из самых рискованных, но те, кого оперировал он, имели больше шансов на прежнюю жизнь. Люди со всей страны ехали сначала в Нью-Йорк, затем в Сиэтл ради этого шанса.

И всё-таки сам Дерек был обычным человеком.

Видя смерть каждый день, он сам был чрезвычайно близок к ней слишком много раз. В него стреляли прямо в больнице, угрожали взорвать, несколько раз он чуть не разбился за рулём, он пережил чёртову авиакатастрофу (каковы вообще шансы выжить в авиакатастрофе?!) и умер в провинциальной больнице, в которой недоученные хирурги проглядели у него кровоизлияние в мозг!

Это… сверхиронично. Нейрохирург умер от того, что сам он исправил бы меньше чем за час.

Дерек видел снимки. Слышал единственно верные в ту ночь слова интерна… Кто бы ещё, кроме витавшего в каком-то странном состоянии, слушал интернов. Какой придурок выдал сертификаты старшим смены? Зачем ему аккуратно сшитая печень и разрыв кишечника, если мозг умирает?! Вызвали нейрохирурга — да… Но поздно. Слишком поздно.

Шепард не знал, что с ним. Почему он всё видит и слышит, почему всё ещё тут, в чужой задрипанной больнице. Но его материализм только что пошатнулся о такой-то околосмертный опыт. Впрочем, он никогда не был слишком категоричным. Не как Амелия. Младщая сестра была особенно беспощадна в этом отношении к себе и близким.

Дерек же допускал, что порой они не всё могут понять и познать. Есть что-то трансцендентное. Иначе как объяснить, что одинаковые профессиональные операции, сделанные его рукой одинаковым по общему состоянию здоровья людям, приводили к разным результатам?

Выбор между жизнью и смертью не всегда зависит даже от хирургов. Чем дольше он работал, тем сильнее в этом убеждался.

Однако ощущение, что его самого на сей раз просто и беспощадно списали в утиль на совершенно ровном месте, не уходило. Будто кто-то решил: вышел срок, избавляемся от него. Несправедливо. Совершенно.

Как и оставлять его наблюдать за бестолковыми действиями горе-коллег в этом странном состояние. Что это вообще? Выход из тела?

Что бы ни было, но смотреть за тем, как сшивают его пока ещё не мёртвое тело, Дереку непросто. Особенно зная, что каждую секунду отмирает важная часть его мозга. Гематома расширяется, и шансы тают, тают… Пока, наконец, совсем не истаяли и приехавший наконец заспанный и весьма недовольный нейрохирург не констатировал смерть мозга.

Скоро он узнает, кого убил своим промедлением. Впрочем, основная вина не на нём, а на старшем смены. Не увидел, что тот нужен срочно, не настоял, не убедил… В любом случае — хирургическое сообщество очень тесное. Формально им за эту череду врачебных ошибок ничего не будет — Мередит не станет судиться. Неформально… Из приличного хирургического общества их исключат. Но Дереку от этого никак.

Так же, как и его другу, что так и продолжал существовать овощем, потому что мать не могла его отпустить. Если… Его дух привязан к телу, то не ждёт ли его то же самое? С какой-то точки зрения — справедливо. Наверное.

Хотя после стольких лет Дерек смел надеяться, что искупил.

Очевидно, это не ему было решать. Потому что эта смерть… Была максимально не вовремя. Если та вообще хоть когда-то является в нужный момент, а не нагрянывает и ломает жизни. Умершему уже всё равно, а вот близкие?

Дерек слишком хорошо помнил, как смерть отца потрясла их семью. Мама — она сильная, она не зря работала медиком на флоте. Но даже ей пришлось очень тяжело. А сам он в одночасье стал единственным мужчиной для четырёх сестер и матери. Опорой. Особенно для ставшей свидетельницей младшенькой и сложной Амелии.

А теперь он сам… Тоже не дожил до пятидесяти. Оставил не только престарелую мать и сестер. У них свои семьи. И жизнь. Кроме Амелии, что приехала к нему аж с Нью-Йорка, потому что считала, что только он может понять. Она всегда любила его больше прочих. Таскалась и пыталась во всем брать пример. Тоже нейрохирург, мини-Шепард, как прозвали её в клинике.

Так отчаянно старалась добиться его похвалы… А он не считал нужным поощрять и вообще видел в её приезде и соперничестве глупость и детскость. А ещё… Дерек чувствовал, что его выживают с родного отделения.

С одной стороны — сам виноват. Причем не только в том, что обошёлся с младшенькой жестко. Но и тем, что поддался гордыне. Согласился возглавить правительственное исследование по созданию карты мозга. Всё-таки согласился. Хоть и обещал Мер больше времени проводить с ней, с детьми… И тем более не уезжать в Вашингтон.

Потому что — и это грызло куда сильнее недосказанности с Амелией — они поссорились. Серьёзно. Мередит сильная, упрямая и мало кого слушает. Дерек знал это, когда расписывался с ней на стикерах — клятва, вообще-то, посильнее той, что в загсе звучат! Оттого-то и любил её. Женщины с характером — его слабость.

Что первая жена — яркая и целеустремленная, из тех, что не уйдут в тень, занявшись тылом, что вторая. Дерек выбирал сознательно. Не только сердцем, но и мозгом. Ему не нужна была домохозяйка, что пожертвовала амбициями и перспективами ради дома и него. Он никогда этого и не просил. Всё, что ему было нужно, — это любовь, преданность и понимание. Что они оба хирурги, оба буквально живут на работе, а потому не могут полностью принадлежать друг другу. И что действительно хорошими, почти идеальными родителями быть с такой жизнью и выбором тоже не могут. Лишь только стараться изо всех сил и успевать всё, а если не получается всё же — не есть друга поедом.

И с Мередит это было. Понимание. Не идеальности, специфики выбора друг друга… Любовь и страсть — такая, от которой внутри всё горит, а в рабочем лифте порой накрывает, как впервые, снося все нажитые за годы… остатки приличия.

Их жизнь с Мер — не про ровно и долго, а про ярко и высоко. Дикая любовь, начавшаяся со случайной горячей ночки после короткого знакомства в баре. Настолько короткого, что наутро получили сюрприз в виде встречи на работе — как практикующего врача, признанного гения — и интерна — низшего звена цепи…

И всё-таки их любовь выдержала всё: и разницу в положениях, и конфликт интересов, и ополчившийся коллектив, и взросление Мередит, превращение из просто личинки врача в действительно высококлассного специалиста. Теперь уже она была тем, к кому ехали намеренно. Премию Харпера-Эйвери не дают за красивые глаза… Хотя и глаза у неё красивые… Как и всё остальное.

И всё-таки они пережили столько, что за первый брак, почти спокойный, ему и не снилось: нападения, катастрофы — личные и масштабные… Разрывы и схождения. Всё яркое и такое живое, что было сложно представить, как он жил без этого раньше. Без Сиэтла. Паромов. И Мер.

Что хоть порой и бесила его невероятно — всегда была в мыслях.

Это ради неё он исследовал Альцгеймер, потому что больше всего боялся, что Мередит унаследовала болезнь своей гениальной матери. Исследовал, но так ничего толкового и не достиг. К сожалению. А теперь и не узнает, выиграла ли Мередит в генетической лотерее или всё-таки проиграла. Как и не узнает, выдержал ли бы сам — всё ещё безнадёжно любить женщину, которая больше его не узнаёт.

Он умер. И это окончательно. А Мередит осталось. Это было правильно. Всё-таки Дерек старше её… Неправильно только, что так рано. И после той чёрной полосы, что у них была.

Мередит и так слишком часто теряла. Мать, сестру, отца. Его самого, когда появилась Эддисон и объявила, что они ещё не развелись и она будет за него бороться… Их ребёнка. Они ведь были рядом, когда думали, что всё — общих детей у них уже не будет. Когда вылечили и удочерили Золу.

Но они ошиблись. Оба.

И вот когда у Дерека были дочь, сын, жена — великолепный общий хирург, про которую больше никто бы не посмел сказать, что она добилась своего положения не сама… Всё до обидного просто и обыденно рушится.

Точнее, рушит. Он. Должен ведь был знать, как Мередит привязана к этому городу. И клинике, что носит имя её покойной сестры и Марка. А ведь всё равно решил за неё. Попытался, забыв о том, кем они всегда являлись. Независимыми и сильными.

Хотел протащить Мередит за собой в Вашингтон. От правительственного исследования не отказываются — это был венец его карьеры. У Мередит же было всё хорошо в Сиэтле — карьера, друзья и все родное, привычное. Она наотрез отказалась покидать свою клинику ради места в чужой. Отказалась бросать свою карьеру ради его.

Это взбесило. Сначала Дерек отказался. Но ненадолго. А потом увидел, что Мередит и не думает чем-то жертвовать взамен. Она не стала появляться чаще дома, скорее наоборот: ударилась в свои исследования. Сильнее. И он остался с носом. Ещё и приехавшая сестра дышала в затылок, берясь даже за те операции, которые он отказывался проводить. Называла устаревшим… Всё это ударило по самолюбию.

И Дерек уехал.

Не просто уехал — они с Мер поругались. Серьёзно. Даже серьёзнее, чем тогда, когда она подменила конверты для жены доктора Вебера в исследовании Альцгеймера.

Настолько серьёзно, что очнулся Дерек, только когда в его рту вовсю орудовал совершенно чужой язык. Молодая, красивая и дерзкая ассистентка. Именно этот момент позволил ему осознать, в шаге от чего он находится и что на самом деле теряет.

Сам ведь ощущал жжёный пепел двойного предательства, когда застал Эддисон с Марком — жена и лучший друг; он лишился их одним махом, по классике проклятого жанра вернувшись со смены пораньше, потому что самочувствие и совесть не позволяли рисковать пациентами.

А сам чуть не предал Мер. И их детей. Ради какой-то короткой интрижки. И проекта, пусть и казавшегося мечтой, но который совершенно точно не мог заменить ни любимую женщину, ни любимую работу, которая всё-таки заключалась в спасении жизней, а не исследованиях, и которую у него почти отняла младшая сестра.

Дерек успел вернуться. Успел исправить ошибку. Получить прощение Мер — довольно жаркое прощение — и окрылённым отправиться в Вашингтон — передать проект другому. Он всё сделал как надо и уже возвращался домой, преисполненный осознания нового витка любви к своей невозможной женщине, когда стал свидетелем аварии.

Поворот — не лучшее место для остановки. Но времени не было. Он остановился и, вызвав скорую, отправился оказывать помощь. У медика всегда в машине аптечка, превышающая стандартную.

Он стабилизировал четырёх раненых и отдал двум бригадам скорой. По спине стекал пот, а его немного потряхивало от полученного адреналина. Дерек никогда не имел зависимости в привычном смысле, но вот это — кайф от спасения чужих жизней, осознания, как была рядом смерть, которой он элегантно, без лишних кричащих жестов дал по щам… Это ни с чем не сравнить.

Одновременно в усталости и эйфории он вернулся в свою машину и уже было тронулся с поворота, как зазвонил телефон. Кто именно — так и не узнал. Потянулся — а вдруг Мередит? Он ей, покидая Сиэтл, записал какое-то внезапное и глупое сообщение… О своей любви. К ней. И к паромам, что связывали этот чудесный город, где он почти сразу же, переехав с разбитым сердцем, встретил её… И склеился, заново ощутив, кто он и для чего работает.

Дерек совершенно не видел протаранивший его грузовик.

А теперь он просто висел в этой палате со своим, по насмешке, судьбы ещё дышащим телом. Стабилизировали… А что проку? Дерек горько посмотрел — неплохо зашили, выглядит не мертвецом. Лицо не обезображено, повязка на голове не слишком серьёзная… Выглядит так, будто вот-вот очнётся. Но чудес не бывает.

То, что он тут до сих пор висит… Не чудо. Скорее небольшое допущение, которому он давал место в своём материализме. В конце концов, его тело всё ещё живо.

Ждёт вердикта Мередит, которая ждала сегодня чего угодно, но точно не того, что он решит помереть в этой дыре. Она ждала его.

А вместо этого получила ужасное решение: отпустить его прямо сейчас или хвататься за последнюю соломинку. Измучив себя, его сестру… Его моут перевезти в Грей-Слоан, там снова препарировать уже мёртвый мозг… Но так ничего и не добиться — только окончательно вымотать всех.

Дереку всё равно. Боли он не чувствует, но если им будет так легче… Он примет любое решение. Только поправка — боль он не чувствует физическую. А вот морально — вися здесь, он ждёт и одновременно боится увидеть Мер.

Её страдания из-за его беспечности на дороге — не то, что он хочет видеть, но у него нет выбора. Совсем. Тот есть только у Мер. Ей решать, увидит ли он слёзы всех своих друзей и сестры, возможно — матери и остальных. Ей.

Ему остаётся только принять это наказание. И ещё немного побыть со своей Мер.

Главное, чтобы та не обманула. Горькой насыпью надежды вспомнился разговор. Как раз перед отъездом его. Как раз… Они тогда лежали в постели. Дерек искал предлоги остаться там подольше, в том моменте близости… Повод не заканчивать дела как полагается и не ехать в Вашингтон. Искал повод, а сказал, гладя её волосы и тихонько вдыхая легкие ноты знакомого шампуня:

— Я без тебя не смогу жить.

Честно, как на духу признался. Мередит не знала о том, как близок был он к измене, ничего не знала… Но сам он понял сказанное и прожил каждой клеточкой тела. А получил в ответ то, что помогало ему держаться сейчас:

— А я могу жить без тебя. — Она провела по его щеке медленно и нежно, глядя в глаза, а потом, не давая потрясенно осмыслить сказанное, поцеловала — глубоко. А отпустив, просто сообщила: — Но не хочу.

Мередит сказала,что может. И Дерек будет ей верить. Верить, что она справится с его смертью. Ей только нужно будет время…

Мередит не влетает в палату. Входит. Медленно. Как на казнь. Наверняка она уже всё знает. Говорила со старшим, смотрела карту, анализы, снимки… Перепроверила вердикт. А теперь идёт, чтобы убить в себе всякую надежду. Убедиться лично.

Тянет руку. Потом отдёргивает. Они одни — за Мер никто не пошёл. Наверняка настояла: она умеет быть страшно убедительной. Бледная, но глаза сухие. Она просто стоит пять минут над его телом, а он за ней; если б мог — дышал в спину. Тоже не смея коснуться никак — ни на каком плане бытия… А вдруг почувствует? Холод или, наоборот, тепло?

Было очень страшно и непонятно. Он ведь впервые умирал.

Мередит, наконец, овладевает собой. Медленно гладит его по голове, аккуратно избегая бинта, очень-очень медленно и нежно. Только потом, после этого медитативного действия, вытаскивает из кармана телефон и, оттягивая одно веко за другим, светит в глаза… Чуда не случилось. Зрачки не реагируют.

Она роняет телефон на койку и судорожно вздыхает. Какое-то время просто стоит и тяжело дышит. Над ним.

Дерек больше всего хотел бы сейчас хоть как-то её утешать, обнять, окликнуть… Защитить от реальности, что раз за разом забирает у неё дорогих людей.

Но он не мог. Ничего не мог. Только смотреть.

Мередит вышла. Он проследовал за ней. Не знал, поможет ли хоть чем-то, но был рядом. Когда она подписывала бумаги на его отключение от аппаратов.

Только Мередит могла сделать это для него. Дерек был… благодарен. Скоро все закончится. Для него. Для неё страдания только начнутся — ещё и Амелия крутая на язык… Не простит, что ей не дали покопаться в его голове.

Но сейчас Дерек не может думать об этом. Его мир сузился до Мередит с непривычно опущенными плечами, Мередит, что стояла со всё ещё сухими глазами… И которая после того, как интерн отключила аппараты, выгнала ту, а потом сама недрогнувшими руками вынимала из него трубки, точно освобождая его…

А потом, обессиленная, легла рядом, легонько обняв и уткнувшись в плечо… Монитор тоже был отключен. Но нос Мер был на жилке, что ещё билась на его груди. Она почувствовала, как замирает его сердце.

Только тогда он увидел блеск в её глазах. И решимость. Мрачную. Мередит снова погладила его по голове и легонько чмокнула в губы, а потом сказала тихо, но твёрдо:

— Дерек, я тебя отпускаю… — Как ей это удалось — Шепард не понял, но внезапно она посмотрела прямо на ту точку, где завис он. — Не страдай… Я справлюсь. Мы справимся. Всё… Всё будет хорошо. Не беспокойся… — и она ничком упала на его замершую грудь.

Вот и всё. Больше мяться и ждать он не мог. Подлетел, неловко обнял, чувствуя, что всё горит в груди и что Мер, конечно, сильная, но…

— Она справится, — чужой голос и явно обращённый к нему.

Дерек обернулся, не отрываясь от всхлипывающей Мер: в углу палаты стоял человек в тёмном плаще и шляпе. Какой-то дурацкой шляпе. Азиат, молодой. Стоял и смотрел… печально он смотрел, хоть и отстранённо.

— Ты-то откуда знаешь? — тихо спросил Дерек. Видимо, тот пришёл за ним. Материалист в нём тоже только что умер. Почти. Умирающий мозг ведь может галлюцинировать.

— Может, но не настолько. — Тип точно читал его мысли, разбивая сейчас бо́льшую часть того, в чем он был уверен — знает о мозге как нейрохирург. — Я знаю. У Мередит непростая судьба, но в списках на ближайшие двадцать лет её имени нет. Можешь за это не переживать, доктор.

— Ты смерть? — окинул его внимательным взглядом Дерек, продолжая придерживать плечи жены. — Думал, ты иначе одета и вообще не мужик, — пробился у него нервный смех.

— Я жнец смерти. Один из многих, среди нас есть мужчины, женщины… Смерть вне пола. Тебе ли не знать, доктор, мы часто виделись раньше. — Он подошёл ближе. Дерек обнял Мередит сильнее.

— Да, я лишал тебя работы! Много-много раз, — Шепард находит в себе силы улыбнуться.

— Так было предначертано. Значит, их имен не было в списках, а ты должен был их спасти. Но я отдаю должное, — Жнец снял шляпу, замерев, не дойдя до них с женой три шага. — Ты всегда боролся до конца. Но теперь пришло твоё время проследовать за мной.

— А если откажусь? — Дерек так и держал все сильнее дрожащую Мередит. Может, от холода — его тело постепенно коченело, а дух, возможно, источал холод.

— Не советую. Останешься неприкаянным духом. Сойдешь с ума. Сведёшь и её своим присутствием. Она тебя отпустила. Воспользуйся этим. Ты ведь не дурак, доктор, — тёмные глаза смотрели устало, без осуждения. Вряд ли жнецу в удовольствие его работа.

— Я понял тебя. — Дерек тяжело вздохнул и, прикоснувшись ещё раз невесомым поцелуем к её волосам, отцепился от самого дорогого. — Пошли, — он оправил рубаху и джинсы и пошагал к выходу из палаты, стараясь не оглядываться…

И всё же перед дверью не выдержал и сделал это. Мередит впервые за эти минуты оторвалась от его груди и смотрела на дверь слезящимися глазами.

— Как это возможно? — севшим голосом спросил он Жнеца.

— Вы связаны. Сквозь жизни. Это не первая. Твоя и её. Поэтому она чувствует твоё присутствие. Уйдешь — ей станет больнее, но зато потом она сможет исцелиться, — Жнец положил руку на его плечо. — Идём…

Они неожиданно очутились на палубе сиэтлского парома.

Дерек ошалело оглядывался. Как такое вообще возможно?

— Вообще-то я провожаю души через чайную. Но для тебя сделаю исключение. Вот, — Жнец протянул ему термокружку, — навынос. Выпьешь — забудешь эту жизнь и пойдешь дальше…

— Куда? — беря дрожащими на свежем ветру пальцами кружку, спросил Дерек.

— Вперёд — на паром в вечность, — грустно улыбнулся Жнец. — Может, вам двоим повезёт и ты переродишься быстро — и вы встретитесь при её жизни. Не как муж и жена уже, но не менее прочно связанные. У меня на такие дела нюх.

Это… устраивало Дерека, поэтому он, глядя на милую сердцу картину вокруг, выпил сосредоточенно и быстро, растворившись в лучах почему-то рассветного солнца.

А Жнец, вздохнув, отправился дальше. Его срок наказания, видимо, был длинной в вечность… На такой-то работе.