Скуби-Ду. Книга 0: Протокол "Анубис" (гет)

Блок I: Песок в часах Апокалипсиса

Воздух над Мохаве не просто дрожал — он плавился, превращая горизонт в рваную линию из жидкого олова и выцветшей охры. Если бы у тишины был вкус, то здесь, в самом сердце Невады, она отдавала бы раскаленной медью и сухой, едкой пылью, которая забивается в поры кожи, превращая живого человека в подобие глиняного истукана.

Старый армейский автобус «Blue Bird», перекрашенный в безликий серый цвет, содрогался всем своим железным нутром. Каждая выбоина на невидимой под слоем песка дороге отзывалась в позвоночнике Колтона Роджерса сухим, костлявым стуком. Он сидел на заднем сиденье, вцепившись в поручень так сильно, что костяшки его длинных, тонких пальцев побелели, став похожими на обточенную морем гальку. Его ладони были влажными, несмотря на иссушающий зной, врывавшийся в приоткрытое окно вместе с запахом дешевого дизеля и горелой резины.

Колтон закрыл глаза, но картинка не исчезла. Перед внутренним взором всё еще стоял бостонский перрон, заплаканное лицо матери и тяжелый взгляд отца, который в последний момент просто кивнул, не найдя слов для сына, которого «пригласили» работать на правительство в обход всех академических протоколов.

Рядом с Колтоном, на соседнем сиденье, покоился его единственный якорь в этом безумии — старый кожаный чемодан. На его боку, среди царапин и потертостей, вызывающе ярко алела наклейка «MIT». Сейчас она казалась Колтону позорным клеймом, напоминанием о мире логарифмических линеек, чистых аудиторий и веры в то, что наука — это свет. Здесь же, под этим безжалостным солнцем, которое в 11:45 утра стояло прямо над головой, словно карающий глаз древнего божества, наука пахла оружейной смазкой и страхом.

Автобус резко качнуло. Колтон открыл глаза и наткнулся на отражение собственного испуганного лица в зеркальных очках конвоира. Двое военных сидели впереди, неподвижные, как скалы. За всё время пути — а оно казалось вечностью, растянутой в пространстве — они не произнесли ни слова. Их затылки, выбритые до синевы, казались отлитыми из того же металла, что и корпус автобуса. В их мире не было места сомнениям, только приказам и координатам.

Зернистость воздуха была почти осязаемой. Колтону казалось, что он видит мир через старую, поцарапанную кинопленку, где каждый кадр пересвечен, а цвета вымыты до состояния пастельного кошмара. Голубизна неба была не живой, а какой-то химической, мертвой, словно купол огромной лаборатории, накрывшей пустыню.

Внезапно дребезжание двигателя сменилось натужным воем, а затем — тишиной. Она обрушилась на барабанные перепонки Колтона с физической силой. Автобус замер. Пыль, поднятая колесами, медленно оседала, обволакивая машину серым саваном.

— Приехали, Роджерс. Выходи, — голос одного из военных прозвучал сухо, без интонаций, словно сработал механический затвор.

Колтон сглотнул. В горле словно застрял комок наждачной бумаги. Он подхватил чемодан — тот показался ему неподъемным, набитым не одеждой и книгами, а свинцовыми плитами его собственного будущего. Ноги слушались плохо; когда он ступил на проход, колени предательски дрогнули.

Дверь автобуса открылась с противным, ржавым визгом. Жар ударил в лицо, выбивая воздух из легких. Это был не просто зной — это была стена огня, которая мгновенно иссушила пот на лбу Колтона, оставив лишь зудящую соляную корку.

Он спустился по ступеням, чувствуя, как подошвы его городских туфель погружаются в раскаленный песок. Вокруг не было ничего. Только бесконечное «нигде», разрезанное пополам узкой полоской потрескавшегося асфальта, уходящей в марево. И знак. Ржавый, покосившийся железный лист на тонком столбе, на котором черными, грубыми буквами было выведено: «ОПАСНО: РАДИАЦИЯ. ПРОЕЗД ЗАПРЕЩЕН. ОБЪЕКТ 53».

Колтон обернулся к автобусу, ища хоть какой-то знак человечности в этих двух фигурах в кабине. Его сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. В порыве нелепого, детского отчаяния он засунул руку в карман комбинезона и выудил помятую пачку жвачки «Doublemint».

— Хотите... жвачку? — его голос сорвался на хриплый шепот. Он протянул пластинку конвоиру, который стоял у двери, преграждая путь обратно в относительную безопасность салона.

Военный даже не шелохнулся. За его зеркальными линзами невозможно было прочесть ни насмешки, ни жалости. Он был частью этого пейзажа — таким же жестким и безжизненным, как камни вокруг.

— Слушай сюда, сынок, — заговорил второй, тот, что сидел за рулем, не оборачиваясь. Его голос был похож на хруст гравия под сапогом.

— Видишь ту линию на севере? Там, где горы кажутся синими? Если вдруг в твоей умной башке созреет план дать деру — беги именно туда. Не сворачивай.

Колтон моргнул, не понимая.

— Почему?

— Потому что там смерть наступит быстрее, чем наши снайперы закончат перекур, — военный коротко, лающе хохотнул, и этот звук был страшнее любого крика.

— А на юге ты будешь подыхать долго. Пустыня не любит чужаков, Роджерс. А «Зона» — тем более.

Дверь автобуса захлопнулась перед самым носом Колтона. Механизм лязгнул, отсекая его от прошлого. Мотор взревел, выплевывая облако вонючего дыма прямо в лицо юноше. Автобус начал разворачиваться, поднимая новую тучу песка, которая на мгновение скрыла солнце.

Колтон стоял, прижимая чемодан к бедру, и смотрел, как серое пятно машины уменьшается, превращаясь в точку, а затем и вовсе растворяясь в дрожащем мареве горизонта. Он остался один.

Свист ветра усилился. Теперь в нем слышались странные обертоны — не то стон, не то далекий, искаженный эхом лай. Колтон медленно повернулся к знаку. Радиация? Его пригласили как биолога, как специалиста по генетическим цепочкам. Никто не говорил о радиации.

Он посмотрел на свои руки. Они всё еще дрожали. «Спокойно, Колтон. Это просто работа. Высокооплачиваемая, секретная работа», — прошептал он себе под нос, но слова рассыпались, не успев сорваться с губ.

В этот момент тень от знака «Опасно» легла на его туфли, длинная и острая, как стрелка часов, отсчитывающих время до начала чего-то необратимого. Где-то далеко, под землей, задрожала почва — едва уловимый импульс, который почувствовал бы только очень чуткий зверь. Или человек, чьи чувства обострены до предела первобытным страхом.

Колтон сделал первый шаг по направлению к невидимому входу в бункер, чувствуя, как песок забивается в обувь, тяжелый и горячий, словно прах сожженных надежд. Он еще не знал, что через несколько часов его жизнь перестанет принадлежать ему, а этот чемодан с наклейкой «MIT» станет единственным напоминанием о том, что когда-то он был просто человеком, а не деталью в механизме проекта «Анубис».

Воздух перед ним внезапно сгустился. На мгновение Колтону показалось, что в мареве у дороги стоит высокая фигура в темном плаще, но стоило ему моргнуть, как видение исчезло, оставив лишь пляшущие перед глазами черные пятна от слишком яркого света.

— Добро пожаловать в ад, Колтон, — прохрипел он, делая второй шаг.

— Надеюсь, здесь хотя бы кормят.

Юмор был его последней защитой, тонкой, как папиросная бумага, перед лицом бездны, которая уже начала всасывать его в свои бетонные недра. Он подошел к неприметному холму, из которого торчала стальная труба вентиляции, и увидел, как в земле начинает медленно раздвигаться скрытый люк, обнажая зев, ведущий в темноту.

Из глубины пахнуло холодом. Но это был не освежающий холод кондиционера, а мертвенная стужа склепа, смешанная с запахом озона и чего-то животного, дикого, чего здесь, в стерильной зоне, быть не должно.

Колтон Роджерс поправил очки, перехватил поудобнее чемодан и шагнул навстречу своей судьбе, не подозревая, что за ним уже наблюдают сотни скрытых камер и один очень внимательный, нечеловеческий взгляд из темноты...

Шаг за порог был подобен нырку в ледяную прорубь. Раскаленный воздух пустыни, еще секунду назад выжигавший легкие, сменился мертвенным, стерильным холодом, который пах не свежестью, а переработанным кислородом, машинным маслом и чем-то неуловимо химическим, напоминающим запах стоматологического кабинета. Тяжелый гермозатвор за спиной Колтона Роджерса не просто закрылся — он выдохнул. Мощный гидравлический всхлип, за которым последовал утробный, окончательный лязг металла о металл, отозвался в зубах юноши мелкой, противной дрожью. Мир снаружи, с его ослепляющим солнцем и бесконечным горизонтом, перестал существовать. Осталась только эта стальная утроба.

Колтон зажмурился на мгновение, пытаясь адаптироваться к резкому свету люминесцентных ламп. Они гудели на грани слышимости, наполняя пространство ровным, безжизненным сиянием, которое вымывало все тени, делая лица серыми, а предметы — плоскими. Когда он открыл глаза, перед ним, словно выросшая из бетонного пола скала, стоял человек.

Сержант Брукс не просто носил форму — он казался ее продолжением. Ткань цвета оливы натягивалась на его плечах так плотно, что казалось, под ней скрываются не мышцы, а гидравлические поршни. Но внимание Колтона приковало не это. Через всю левую щеку сержанта, от виска до самого подбородка, тянулся рваный, белесый шрам. Кожа там была стянута так неестественно, что левый глаз казался вечно прищуренным в немом подозрении.

— Чемодан на стол, Роджерс, — голос Брукса был под стать его внешности: сухой, надтреснутый, словно кто-то тер друг о друга два куска крупнозернистой наждачной бумаги.

Колтон подчинился. Его руки, всё еще хранившие тепло пустыни, теперь казались ему чужими, неповоротливыми. Он поставил свой пыльный чемодан на холодную стальную поверхность стола, и звук этого удара показался ему оглушительным в стерильной тишине вестибюля.

— Руки за голову. Ноги на ширине плеч, — скомандовал Брукс, подходя ближе.

От него пахло крепким табаком и оружейной смазкой. Осмотр был не просто тщательным — он был инвазивным. Грубые, мозолистые пальцы сержанта бесцеремонно прохлопали карманы комбинезона Колтона, задержались на поясе, проверили воротник. Это не было похоже на проверку безопасности в аэропорту; это было похоже на инвентаризацию имущества. Колтон чувствовал, как внутри него что-то сжимается, маленькое и хрупкое — его достоинство, которое здесь, под этими лампами, стремительно обесценивалось.

Брукс потянулся к чемодану и с резким щелчком откинул крышку. Он не перебирал вещи — он их потрошил. Аккуратно сложенные рубашки были отброшены в сторону, учебник по молекулярной биологии пролистан с таким видом, будто это была низкопробная беллетристика. Наконец, пальцы сержанта сомкнулись на черном кожаном чехле.

— Эй, осторожнее, это «Leica» моего деда... — начал было Колтон, делая непроизвольный шаг вперед.

Брукс обернулся мгновенно. Его единственный полностью открытый глаз сверкнул холодным, стальным блеском. Он не угрожал — он просто констатировал факт своего превосходства.

— Здесь нет «вашего», Роджерс. Есть только то, что разрешено, и то, что изъято, — он вытащил камеру из чехла, повертел ее в руках, словно какой-то диковинный артефакт, и, не глядя, бросил в пластиковый контейнер, стоявший рядом. Туда же отправился блокнот в кожаном переплете, исписанный мелкими, аккуратными заметками Колтона о структуре ДНК.

— Это мои личные записи... Мои мысли, — голос Колтона дрогнул. Он чувствовал себя так, будто у него только что вырезали часть памяти.

— Это для вашей безопасности, мистер Роджерс, — Брукс произнес это без тени иронии, механически.

— Здесь реальность — это государственная тайна. А тайны не любят, когда их записывают или фотографируют. С этого момента ваши мысли принадлежат проекту «Анубис». Если они не касаются работы — забудьте их.

Сержант захлопнул пустой чемодан и пододвинул его обратно к Колтону. Внутри теперь сиротливо перекатывались пара смен белья и зубная щетка. Всё, что определяло Колтона как личность, как ученого, как человека с прошлым, осталось в пластиковом ящике под замком.

— Идите к лифту. Вас ждут, — Брукс кивнул в сторону массивных стальных дверей в конце коридора.

Колтон подхватил чемодан, который теперь казался издевательски легким, и побрел по серому линолеуму. Каждый его шаг отдавался эхом, которое, казалось, насмехалось над ним. Он чувствовал себя голым, несмотря на одежду. Он стал серийным номером, единицей в отчете, биологическим ресурсом.

Двери лифта разошлись с тяжелым, маслянистым вздохом. Внутри кабина была огромной, предназначенной скорее для перевозки тяжелого оборудования, чем для людей. Стены из рифленого алюминия были испещрены царапинами, а пол застелен резиновым матом, пахнущим жженой пластмассой.

В углу кабины, прислонившись к стене, стоял молодой парень в форме службы безопасности. Он выглядел иначе, чем Брукс. В его позе не было той застывшей агрессии; он был атлетичен, собран, но в его взгляде, когда он посмотрел на Колтона, промелькнуло что-то похожее на узнавание. Или на сочувствие.

— Уровень минус десять, — произнес охранник, нажимая на кнопку.

Лифт вздрогнул так, что Колтон едва удержался на ногах. Сверху раздался натужный гул стальных тросов, похожий на стон гигантского зверя. Кабина дернулась и начала падать. Именно падать — Колтон почувствовал, как его желудок подкатил к самому горлу, а в ушах возникло неприятное давление.

Освещение внутри мигнуло и сменилось на тревожное, тускло-красное. В этом свете всё приобрело зловещий, кровавый оттенок. Колтон смотрел вверх, сквозь решетчатый потолок кабины, на уменьшающийся квадрат света там, наверху, где осталась пустыня, солнце и его свобода. Квадрат становился всё меньше, пока не превратился в крошечную точку и не исчез вовсе, поглощенный абсолютной чернотой шахты.

Тряска усилилась. Лифт вибрировал так яростно, что зубы Колтона начали выбивать дробь. В какой-то момент особенно сильный толчок подбросил его, и очки — его единственная связь с четким миром — соскользнули с переносицы.

— Черт! — выдохнул он, пытаясь поймать их в воздухе, но промахнулся. Очки со звоном упали на резиновый мат и отлетели в угол.

Колтон замер, боясь пошевелиться, чтобы не раздавить их. Мир вокруг него мгновенно превратился в размытое месиво из красных теней и серых пятен. Он чувствовал себя беспомощным, как слепой котенок в пасти волка.

Внезапно он увидел, как одна из теней отделилась от стены. Охранник присел, его движения были плавными и точными, несмотря на безумную вибрацию кабины. Он поднял очки, аккуратно протер их краем своей куртки и протянул Колтону.

— Держи, док. Без них здесь ловить нечего, — голос парня был спокойным, почти дружелюбным.

Колтон дрожащими руками взял очки и водрузил их на нос. Мир снова обрел резкость. Он увидел лицо охранника — открытое, с легкой щетиной и внимательными карими глазами. На его жетоне было выбито: «Рики Оуэнс».

— Спасибо... Рики, — выдохнул Колтон, поправляя дужку.

— Первый раз? — Рики слегка улыбнулся, обнажив ровные зубы.

— Советую не смотреть на счетчик этажей. После тридцатого начинает тошнить, а мы идем глубже.

Колтон посмотрел на табло над дверью. Цифры сменялись с пугающей скоростью. 12... 15... 18... Каждая цифра означала еще несколько метров бетона и земли над их головами.

— Глубже? — Колтон сглотнул.

— А что там, в самом низу?

Рики на мгновение отвел взгляд, и его улыбка стала чуть менее уверенной.

— Там то, ради чего нас всех сюда привезли, Роджерс. Ответы на вопросы, которые никто не решался задать.

Лифт снова дернулся, замедляя ход. Гул тросов сменился тихим шипением. Колтон чувствовал, как его сердце колотится в такт ритмичному миганию красной лампы. Ему нужно было что-то сказать, что-то обыденное, чтобы не сойти с ума от осознания того, что он сейчас находится в километре под землей.

— Я просто надеюсь... — пробормотал он, покрепче перехватывая ручку чемодана, — я просто надеюсь, что внизу есть столовая. И что там кормят чем-то получше, чем сухпайки.

Рики негромко рассмеялся, и этот звук, такой живой и человечный в этой стальной клетке, заставил Колтона немного расслабиться.

— Столовая есть, — кивнул Рики, когда двери лифта начали медленно расходиться.

— Но советую привыкать к привкусу железа в воде. Здесь всё пропитано металлом. Добро пожаловать на уровень минус десять, Колтон. Постарайся не потеряться в коридорах.

Перед ними открылся новый мир — бесконечный туннель, залитый холодным синим светом, по которому сновали люди в таких же серых комбинезонах, как у Колтона. Но здесь, в отличие от вестибюля, витала атмосфера лихорадочного ожидания.

Колтон сделал шаг из лифта, чувствуя, как за его спиной Рики Оуэнс незаметно кивнул ему — жест поддержки, который в этом месте стоил дороже золота. Он еще не знал, что этот парень станет его единственным союзником в грядущем кошмаре, но первый кирпич в фундамент их доверия уже был заложен.

— Роджерс! — раздался резкий женский голос откуда-то из глубины коридора. — Вы опаздываете на три минуты. Профессор не любит ждать.

Колтон обернулся и увидел девушку с папкой в руках, чьи глаза за стеклами очков светились холодным аналитическим блеском. Это была Элис. И ее взгляд обещал ему что угодно, только не легкую прогулку по лабораториям...

Белизна санитарного блока не просто резала глаза — она казалась агрессивной, стремящейся выжечь любые остатки цветовой памяти о рыжих песках Мохаве. Здесь, в этом кафельном мешке, время замерло, растворившись в едком мареве дезинфицирующих средств. Колтон стоял на ледяном полу, и каждый его вдох отдавался в легких колючим привкусом хлора и озона, словно он вдыхал саму смерть, тщательно упакованную в стерильную оболочку.

Его одежда — та самая, в которой он еще утром обнимал мать, — теперь лежала бесформенной кучей у входа, похожая на сброшенную кожу мертвого животного. Когда автоматические системы полива сработали, звук был похож на резкий, сухой выстрел. Струи воды ударили в спину не ласковым домашним душем, а ледяными иглами. Колтон вздрогнул, его тело непроизвольно сжалось, превращаясь в комок из выступающих ребер и дрожащих мышц. Он стоял абсолютно нагим под этим бездушным водопадом, чувствуя себя не ученым, приглашенным для великих открытий, а лабораторным образцом, который готовят к первой инъекции.

Вода смывала пыль пустыни, смывала запах пота и страха, но вместе с ними, казалось, уходила и сама суть его личности. Под этим мертвенным светом люминесцентных ламп его кожа казалась пергаментной, почти прозрачной. Он видел, как грязные ручейки стекают в хромированный зев слива, и ему чудилось, что туда же утекают его дипломы, его мечты о Бостоне, его имя.

Внезапно поток воды сменился облаком мелкодисперсного пара. Это был дезинфектант. Он обволок Колтона липким, горячим коконом, заставляя глаза слезиться, а кожу — гореть так, словно ее терли наждаком. Это был ритуал очищения, лишенный всякой святости. Это была дегуманизация, возведенная в ранг абсолюта. Здесь не было места стыду — автоматика не знает стыда, она знает только протокол.

Когда всё стихло, из ниши в стене с тихим шипением выехала металлическая полка. На ней лежал сверток из грубой, серой ткани. Колтон, спотыкаясь и едва попадая ногами в штанины, облачился в предложенную робу. Ткань была колючей, безжизненной и пахла складом. На левой стороне груди, прямо над сердцем, черной краской был нанесен номер: 0402-R. Никаких имен. Никаких фамилий. Только код доступа к биологическому ресурсу.

— Чистый лист, — прошептал он, и его собственный голос показался ему чужим, надтреснутым, словно он принадлежал кому-то другому, кто уже давно живет в этих стенах.

Коридор, ведущий к жилому блоку, казался бесконечным. Колтон шел, прижимая к себе пустой чемодан, и звук его шагов в новых казенных ботинках на толстой подошве отдавался

в голове ритмичным стуком метронома. Уровень минус десять жил своей жизнью — жизнью механизмов. Где-то глубоко за стенами пульсировали генераторы, и эта вибрация передавалась через подошвы прямо в кости, создавая иллюзию, что вся база — это одно огромное, холодное сердце, которое качает по трубам не кровь, а фреон.

Дверь с табличкой «402» открылась после того, как Колтон приложил к сенсору свою новую магнитную карту. Комната внутри была больше похожа на бетонный пенал. Две узкие койки, привинченные к полу, два металлических шкафчика и крошечный стол. Единственным предметом, который не вписывался в эту геометрию функциональности, было треснувшее зеркало над раковиной. Трещина рассекала его по диагонали, превращая любое отражение в два несовпадающих фрагмента.

На одной из коек сидел человек. Он был настолько худым и бледным, что казался частью серой стены. Его волосы, когда-то, вероятно, темные, теперь напоминали клочья грязной ваты, а руки, лежавшие на коленях, беспрестанно подрагивали, словно он пытался поймать невидимых насекомых.

— О, еще один агнец, — голос старика был тихим, но в нем слышался странный, певучий ритм.

— Проходи, 0402-R. Я — Артур. Точнее, то, что от него осталось после того, как лингвистику здесь заменили на вивисекцию.

Колтон замер у порога, не зная, как реагировать.

— Я... Колтон Роджерс. Я биолог.

Старик Артур Кроу медленно поднял голову. Его глаза были мутными, подернутыми катарактой, но в глубине зрачков всё еще теплился лихорадочный, пугающий блеск.

— Роджерс... Хорошее имя. Звучное. Забудь его, — Артур подался вперед, и Колтон невольно отшатнулся.

— Здесь имена — это шум. А шум здесь не любят. Ты слышишь?

Колтон прислушался. Кроме далекого гула генераторов, в комнате стояла тишина.

— Ничего не слышу. Только машины.

Артур издал сухой, лающий смешок, который перешел в кашель.

— Машины... Да. Но когда они выключают свет, когда база затихает, начинают говорить они. Вентиляция, парень. Никогда не слушай, что они шепчут в вентиляции. Это не люди. Это эхо того, что Кригер называет «эволюционным скачком».

Колтон почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к температуре в комнате. Паранойя соседа была почти осязаемой, она заполняла тесное пространство, как невидимый газ.

— Здесь не спят, парень, — продолжал Кроу, снова уставившись в одну точку на стене.

— Здесь ждут, когда выключат свет, чтобы убедиться, что ты всё еще один в этой комнате.

Пытаясь отгородиться от безумных речей соседа, Колтон подошел к своей койке. Ему нужно было занять руки, сделать что-то нормальное, человеческое. Он вытащил из чемодана казенную простыню и попытался заправить кровать так, как учил его отец — с идеальными «конвертами» по углам. Но руки не слушались, ткань была слишком жесткой, а матрас — скользким.

Он возился несколько минут, потея и чертыхаясь под нос. В итоге вместо аккуратной постели у него получилось нечто, напоминающее взбитое, уродливое гнездо из серой материи. Простыня выбилась с одного боку, одеяло легло комом.

Артур Кроу наблюдал за его мучениями с кривой усмылкой.

— Пытаешься навести порядок в энтропии? Брось. Кровать — это просто место, где ты лежишь и ждешь утра. Твое «гнездо» вполне соответствует общему настроению этого заведения.

Колтон бессильно опустился на край своего творения. Усталость, копившаяся весь день, навалилась на него свинцовым грузом. Он посмотрел в треснувшее зеркало. Из него на него глядел незнакомец в серой робе с номером на груди. Одна половина лица была чуть выше другой из-за трещины, создавая иллюзию безумной гримасы.

— Завтра будет лучше, — прошептал он сам себе, не веря ни единому слову.

— Завтра будет так же, — отозвался Артур, ложась на свою койку и отворачиваясь к стене.

— Только стены станут чуть ближе, а шепот в трубах — чуть громче. Добро пожаловать домой, Роджерс.

Свет в комнате внезапно мигнул и сменился на тусклый дежурный режим. В наступивших сумерках ритмичное «сердцебиение» базы стало казаться громче, и Колтону на мгновение почудилось, что в глубине вентиляционной решетки над его головой действительно что-то шевельнулось. Что-то, у чего было слишком много глаз и совсем не было голоса.

Он плотнее закутался в колючее одеяло, чувствуя, как бетонные стены «Кельи №402» начинают медленно сжиматься, превращая его первый день в Зоне-53 в бесконечный, лишенный сна кошмар. Где-то в коридоре раздался тяжелый топот кованых сапог охраны, и этот звук был единственным, что связывало его с реальностью, в которой он всё еще надеялся остаться человеком.

Блок II: Архитектура ЛжиЗал брифингов встретил Колтона не стерильностью лабораторий, а тяжелым, застоявшимся духом старого интеллектуального клуба, запертого в бетонном склепе. Дверь, обитая звукопоглощающим материалом, закрылась за его спиной с мягким, но окончательным вздохом, отсекая гул внешних коридоров. Внутри царил полумрак, разрезаемый лишь конусовидными лучами мощного проектора, в которых, словно в замедленном танце, кружились мириады пылинок и сизые кольца табачного дыма.

Амфитеатр уходил вниз, в темноту. Колтон осторожно спустился по ступеням, чувствуя, как подошвы его новых ботинок тонут в ворсистом ковролине, поглощающем любой звук. Здесь уже сидели люди — около двух десятков теней в серых и белых халатах. Они не переговаривались. Лишь изредка вспыхивал огонек сигареты, на мгновение выхватывая из темноты бледный лоб, оправу очков или плотно сжатые губы. Это была элита «Зоны-53», собранная здесь не для дискуссий, а для получения инструкций.

Колтон опустился на свободное кресло в заднем ряду. Металл подлокотников был ледяным, а спинка — неудобно прямой, словно заставляющей сидеть в позе вечного внимания. Перед ним, занимая всю фронтальную стену, мерцал огромный экран. На нем, сменяя друг друга с сухим щелчком переключателя, дрожали зернистые, черно-белые снимки.

Это не были графики или формулы. С экрана на ученых смотрели руины. Расколотые плиты шумерских зиккуратов, барельефы с изображением существ, чьи пропорции казались издевательством над анатомией, и бесконечные ряды клинописи, высеченной в камне тысячи лет назад.

— Всмотритесь в эти тени, господа, — голос раздался внезапно, заполнив зал со всех сторон.

Это был голос Доктора Кригера. Он не шел из определенной точки; он транслировался через скрытые в стенах динамики, глубокий, лишенный всякой эмоциональной окраски, с едва уловимым немецким акцентом, который придавал словам вес хирургического скальпеля. Самого Кригера в зале не было, но Колтон кожей чувствовал его присутствие — где-то там, за темным стеклом наблюдательной комнаты наверху, он смотрел на них, как на колонию термитов.

— Археология — это лишь прелюдия к биологии, — продолжал голос.

— То, что наши предшественники называли богами, было лишь черновиком. Ошибкой природы, которую она не смогла закрепить. Мы здесь для того, чтобы исправить этот недочет. Проект «Анубис» — это не просто эксперимент. Это реставрация. Мы занимаемся расширением когнитивных границ биологических видов, возвращая им то, что было утрачено в процессе деградации, которую вы по ошибке называете эволюцией.

На экране появилось новое фото. Оно было хуже остальных — размытое, сделанное, видимо, в спешке при свете магниевой вспышки. На нем был запечатлен фрагмент окаменелости, найденной в глубоких слоях месопотамской глины.

Колтон подался вперед, его зрачки расширились, пытаясь выхватить детали из зернистого месива. Его биологический разум, привыкший к четким структурам, мгновенно забил тревогу. На снимке был отпечаток лапы. Крупной, мощной, явно принадлежащей псовому хищнику. Но что-то в ней было фундаментально неправильно.

Он прищурился, считая фаланги. Одна, две, три... пять... шесть. Шесть пальцев. Изогнутые, длинные, почти как у примата, но заканчивающиеся мощными когтями. Это не была мутация в привычном понимании. Это была иная архитектура жизни.

— Мы не играем в богов, господа, — голос Кригера стал тише, приобретая интимную, почти доверительную хрипотцу, от которой у Колтона поползли мурашки по предплечьям.

— Мы просто занимаем их пустующие рабочие места. Мы берем их инструменты и доводим работу до конца.

В зале повисла тяжелая, липкая тишина. Колтон слышал только собственное дыхание и тихий гул охлаждающего вентилятора проектора. Он смотрел на этот шестипалый след и чувствовал, как внутри него открывается бездна. Если это — их цель, то Скуберт, тот щенок, которого он видел в отчетах, — это не просто собака. Это сосуд для чего-то, что спало в земле тысячи лет.

— Ваша задача, — чеканил Кригер, — не задавать вопросы о морали. Мораль — это костыль для слабых умов, не способных осознать величие задачи. Ваша задача — обеспечить стабильность нейронных связей субъектов. Мы создаем не питомцев. Мы создаем интерфейсы.

Экран внезапно погас, погрузив зал в абсолютную темноту. На мгновение Колтону показалось, что он ослеп. Дым в воздухе стал ощущаться острее, пахнущий гарью и старой бумагой.

— Брифинг окончен, — отрезал голос.

— Доктор Роджерс, задержитесь. Остальные — к своим секторам.

Тень за стеклом наверху шевельнулась. Колтон замер в своем кресле, чувствуя, как невидимый взгляд Кригера пригвоздил его к месту, словно редкое насекомое к энтомологическому планшету. Он остался один в пустом амфитеатре, окруженный запахом табака и эхом слов, которые навсегда изменили его представление о том, где заканчивается наука и начинается безумие.

Свет ламп начал медленно, неохотно разгораться, выхватывая из темноты пустые ряды кресел. Колтон посмотрел на свои руки — обычные, пятипалые человеческие руки — и впервые в жизни они показались ему несовершенными. И это осознание напугало его больше, чем всё, что он услышал до этого.

Он поднялся, чувствуя, как ватные ноги едва держат его. Ему нужно было идти вперед, вглубь этого бетонного лабиринта, туда, где в тишине стерильных боксов уже начинала просыпаться древняя, шестипалая тень...

Сектор «Гамма» не был построен — он был высечен в теле планеты, как хирургический шрам, который отказался заживать. Коридоры здесь казались бесконечными, лишенными всякой перспективы, где каждая следующая дверь была точной копией предыдущей: холодная матовая сталь, лишенная ручек, управляемая невидимыми алгоритмами. Единственным ориентиром в этом бетонном чистилище были цветные линии на полу — синяя, желтая и красная. Они тянулись вдоль стен, словно вскрытые вены огромного механизма, указывая путь к разным степеням безумия.

Колтон шел по синей линии, стараясь не смотреть по сторонам, но его взгляд невольно цеплялся за детали. Воздух здесь был плотнее, он вибрировал от низкочастотного гула, который ощущался не ушами, а самой диафрагмой. Рики Оуэнс шел на полшага впереди. Его походка была легкой, почти кошачьей, но рука всегда оставалась в опасной близости от кобуры.

— Синяя — это наука. Желтая — снабжение и жилые блоки. Красная... — Рики на мгновение замолчал, и его плечи едва заметно напряглись.

— За красную линию не заходи, док. Даже если очень попросят. Там работают те, кто разучился здороваться.

Они миновали массивный гермозатвор, когда это случилось. Из-за двери с маркировкой «G-104» донесся звук. Это не был крик человека. Это был захлебывающийся, многослойный вой, в котором слышался хруст ломающихся костей и свист воздуха, проходящего через гортань, не предназначенную для речи. Звук был настолько физически осязаемым, что Колтон почувствовал, как волоски на его предплечьях встали дыбом, а в желудке разлился ледяной свинец.

Он замер, его зрачки расширились, отражая мертвенный свет ламп.

— Что это... кто это там? — прошептал он, чувствуя, как пот мгновенно проступил на висках.

Рики даже не обернулся. Его рука привычным, почти механическим движением потянулась к рации на плече. Он крутанул регулятор громкости, и коридор заполнил резкий, агрессивный шум статики и обрывки армейских переговоров, заглушая то, что билось за стальной дверью.

— Просто гидравлика, Роджерс. Старые трубы всегда воют, когда давление скачет, — голос Рики был ровным, как линия горизонта, но Колтон заметил, как побелели его костяшки на рукояти рации.

— Идем. Нам еще три уровня вниз.

Колтон сглотнул горькую слюну. Он посмотрел на свои руки — они мелко дрожали. Психологический подтекст этой тишины, прерываемой лишь помехами, был ясен: здесь истина — это шум, который нужно подавлять. Он попытался найти хоть какую-то опору в реальности, зацепиться за привычный скепсис.

— Слушай, Рики... — Колтон нервно поправил очки, которые постоянно сползали на кончик носа.

— А где здесь выход для пожарных? Ну, на случай, если «гидравлика» решит взорваться?

Рики остановился у очередной двери и приложил карту к сенсору. Он обернулся, и в его карих глазах на мгновение промелькнуло что-то среднее между жалостью и мрачным восторгом.

— В этой части ада, парень, пожары приветствуются. Это единственный способ здесь что-то по-настоящему очистить.

Дверь с тихим шипением ушла в паз, и они шагнули в «Рабочее место №12».

Если коридоры были чистилищем, то лаборатория генетики была его алтарем. Пространство было залито густым, ядовито-синим неоновым светом, который превращал белые халаты в светящиеся призрачные саваны. Здесь пахло не просто хлоркой, а чем-то сладковато-гнилостным, замаскированным ароматом формальдегида. Вдоль стен тянулись ряды хромированных столов, уставленных микроскопами, центрифугами и колбами, в которых в мутной, опалесцирующей жидкости плавали фрагменты тканей, подозрительно напоминающие внутренние органы.

В центре зала, склонившись над предметным столиком мощного электронного микроскопа, стояла девушка. Ее фигура казалась хрупкой в этом царстве стали и стекла, но в том, как она держала пипетку, чувствовалась стальная уверенность. Ее волосы были собраны в тугой, почти болезненный узел на затылке.

— Элис, — негромко позвал Рики.

— Я привел тебе нового ассистента. Доктор Роджерс. Свежая кровь из MIT.

Девушка медленно выпрямилась. Ей было не больше двадцати четырех, но в уголках ее губ уже залегли горькие складки, а в глазах за толстыми стеклами очков жила такая глубокая, беспросветная печаль, что Колтону на секунду захотелось отвернуться. Это был взгляд человека, который видел финал истории и знает, что он ему не понравится.

— Свежая кровь? — Элис произнесла это без тени иронии, ее голос был чистым, но холодным, как хирургическая сталь.

— Надеюсь, она у вас более стабильна, чем то, с чем мне приходится работать.

Она кивком указала на штатив, где в единственной пробирке пульсировала — Колтон готов был поклясться, что она именно пульсировала — жидкость глубокого, неестественного фиолетового цвета. Она не была прозрачной; внутри нее словно клубились крошечные грозовые тучи.

— Ваше первое задание, Роджерс, — Элис пододвинула к нему пробирку.

— Сделайте полный биохимический анализ этого образца. Это кровь «Субъекта 001».

Колтон осторожно взял пробирку. Стекло было теплым, почти горячим, словно жидкость внутри обладала собственным метаболизмом. Он поднес ее к свету, и фиолетовые всполохи отразились в его линзах.

— Субъект 001? — переспросил он, чувствуя, как научный азарт начинает бороться с первобытным ужасом.

— Но такая пигментация... это невозможно. В природе нет гемоглобина, дающего такой спектр. Если только...

— Не спрашивай, чья это кровь, Колтон, — Элис подошла ближе, и он почувствовал от нее запах крепкого кофе и лавандового мыла, странно неуместный в этом месте. Она понизила голос до шепота. — Просто скажи мне, почему она пытается съесть предметное стекло каждый раз, когда я наношу каплю.

Колтон замер. Он посмотрел на предметный столик микроскопа. На нем действительно виднелись крошечные, выеденные каверны в кварцевом стекле, словно на него капнули концентрированной кислотой. Но это была не кислота. Это была жизнь. Агрессивная, голодная и бесконечно чуждая.

— Она... она реагирует на кремний? — голос Колтона сорвался.

— Она реагирует на всё, что не является ею самой, — отрезала Элис, возвращаясь к своей работе.

— У вас есть четыре часа. И советую надеть двойные перчатки. «Субъект 001» очень не любит, когда его пытаются изучать.

Рики Оуэнс, всё это время стоявший у двери, коротко кивнул Колтону и вышел, оставив его наедине с синим неоном, печальной девушкой и пробиркой, которая, казалось, начала тихо вибрировать в его руке, словно предчувствуя скорую трапезу. Научный хоррор перестал быть теорией — он стал его должностной инструкцией.

Колтон подошел к рабочему столу №12, чувствуя, как синий свет проникает под кожу, превращая его в часть этого кошмарного натюрморта. Он еще не знал, что «Субъект 001» — это только начало, и что настоящий ужас не в фиолетовой крови, а в том, кто ее пролил.

Общая столовая «Зоны-53» напоминала не место для приема пищи, а огромный, гулкий распределитель для биомассы. Здесь, под сводами из неокрашенного бетона, звук сотен пластиковых подносов, бьющихся о стальные столы, сливался в единый, сводящий с ума ритм. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом переваренной капусты, хлорированной воды и дешевого технического жира.

Колтон стоял в очереди, чувствуя, как его пальцы, всё еще хранящие фантомное тепло фиолетовой крови «Субъекта 001», непроизвольно подрагивают. Он ощущал себя чужеродным телом в этом организме. Ученые в белых халатах сидели плотными группами, их лица были серыми от недостатка солнца и избытка пугающих знаний; они говорили шепотом, почти не поднимая глаз от тарелок. Охрана — люди в черной тактической форме, такие как

Брукс — занимала дальний сектор. Они сидели вальяжно, их смех был громким и резким, как выстрелы, но в их глазах Колтон видел ту же затаенную паранойю, что и у старика Артура. Это была иерархия хищников, где каждый знал свое место, но никто не чувствовал себя в безопасности.

Он получил свою порцию — нечто серое, залитое бурой подливкой, и комок липкого риса — и огляделся. Свободных мест почти не было, или, точнее, никто не спешил приглашать новичка за свой стол.

— Сюда, Роджерс. Пока твой обед не обрел сознание и не уполз, — раздался знакомый голос.

Рики Оуэнс сидел за небольшим столом в самом углу, в «нейтральной зоне» между учеными и солдатами. Рядом с ним, ссутулившись и помешивая ложкой мутную жижу в стакане, сидела Элис. Колтон с облегчением опустился на свободный стул.

— Спасибо, — выдохнул он, глядя в свою тарелку.

— Скажите, это... это мясо когда-то бегало или его синтезировали в чане с формальдегидом?

Элис подняла на него взгляд. Ее очки запотели от пара, и она медленно протерла их краем халата.

— В этой лаборатории, Колтон, грань между «бегало» и «синтезировали» стирается быстрее, чем ты успеешь прожевать. Я бы на твоем месте не вглядывался в структуру волокон. Это может нанести непоправимую травму твоему биологическому образованию.

— По-моему, это подошва от старых ботинок сержанта Брукса, — вставил Рики, с удивительным аппетитом вонзая вилку в серый кусок.

— Тщательно вымоченная в дизельном топливе для аромата. Но эй, калории есть калории. Нам они понадобятся.

Колтон попытался отрезать кусочек. Мясо сопротивлялось с упорством живого существа. Психологическое напряжение за столом было почти осязаемым. Они сидели втроем — охранник, лаборантка и биолог — и этот союз казался нелепым, но единственно возможным.

Колтон поймал взгляд Рики, затем Элис. В этом коротком обмене не было слов, но был подтекст, который не зафиксирует ни один микрофон прослушки: «Мы все здесь заперты. Мы все здесь против своей воли. И мы все начинаем понимать, что происходит нечто ужасное».

— Ты закончил анализ? — тихо спросила Элис, не глядя на Колтона.

— Да. Это... это не кровь в привычном понимании. Это колония нано-структур, имитирующих эритроциты, но с гораздо более высокой энергоемкостью. И они... они действительно пытались поглотить кремний. Если этот «Субъект 001» ранен, он может буквально «съесть» стену, чтобы восстановиться.

Элис замерла с ложкой в руке. Рики перестал жевать.

— Значит, Перикл становится сильнее, — прошептал Рики, оглядываясь по сторонам.

— Кригер играет с огнем, который не сможет потушить.

— Перикл? — переспросил Колтон.

— Так зовут Субъекта 001?

— Тсс, — Элис резко поставила стакан.

— Здесь нет имен, Роджерс. Ты сам это слышал. Есть только номера. Но иногда... иногда номера начинают говорить. И тогда тебе хочется, чтобы ты был глухим.

Они закончили обед в молчании, которое было громче любого крика. Колтон чувствовал, как формируется невидимая нить, связывающая их троих — хрупкое сопротивление внутри бетонного монстра.

Полночь в «Зоне-53» не приносила покоя. Она приносила лишь смену освещения на тревожный синий и усиление гула вентиляции. Колтон лежал в своей «келье», уставившись в потолок. Артур Кроу на соседней койке спал — или притворялся спящим, — издавая свистящие звуки при каждом выдохе.

Темнота в комнате была густой, почти маслянистой. Колтон чувствовал, как стены сжимаются, превращая пространство в гроб. Его мысли постоянно возвращались к фиолетовой крови и шестипалому следу на снимке. Наука, которой он посвятил жизнь, здесь казалась извращенной шуткой.

Внезапно звук изменился.

Это не был гул генераторов. Это был скрежет. Металл о металл. Тонкий, ритмичный звук, доносящийся из глубины вентиляционной шахты прямо над его головой. Колтон затаил дыхание. Сердце забилось в горле, мешая глотать.

Скр-р-р... Скр-р-р...

Словно когти — длинные, острые когти — медленно пробирались по жестяному коробу. Колтон приподнялся на локтях, его глаза расширились, пытаясь пронзить тьму решетки. Ему показалось, что там, в глубине, на мгновение вспыхнули два крошечных огонька — не желтых, как у кошки, а холодных, фиолетовых.

— Μῆνιν ἄειδε θεὰ Πηληϊάδεω Ἀχιλῆος... — раздался голос.

Колтон едва не вскрикнул, зажав рот ладонью. Голос был странным. Он звучал механически, с металлическим дребезжанием, словно слова проходили через испорченный синтезатор речи, но в то же время в нем чувствовалась древняя, пугающая глубина. И это был не английский.

— Древнегреческий... — прошептал Колтон, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом.

— «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына...» Илиада.

— Остроумно для биологического ресурса, — голос сменился на английский, но интонации остались прежними — высокомерными, ледяными.

— Ты узнал слова, но понимаешь ли ты их суть, мальчик? Гнев — это единственное, что остается, когда тебя лишают неба.

Колтон медленно сел на кровати. Его била крупная дрожь. Рациональный мир рушился, оставляя его один на один с чем-то невозможным.

— Кто ты? Где ты?

— Я — Субъект 001 для твоих хозяев. Я — Профессор Перикл для тех, кто еще помнит вкус свободы, — звук когтей стал громче, прямо за решеткой. — Ты принес мне истину в своей пробирке сегодня, Колтон Роджерс? Или ты просто еще одна порция лжи в сером комбинезоне, присланная, чтобы измерять мою агонию?

— Я... я не знал, что ты... что ты можешь... — Колтон заикался, его мозг лихорадочно пытался найти объяснение. Генетическая модификация голосовых связок? Имплант в мозгу?

— Ты не знал ничего, — голос Перикла стал тише, приобретая вкрадчивость змеи. — Кригер думает, что он строит мост к богам. Но он лишь копает яму, в которой вы все захлебнетесь. Скажи мне, биолог... ты уже видел щенка? Объект 24601?

Колтон замер.

— Нет. Еще нет.

— Посмотри на него. Если в тебе осталось хоть что-то человеческое, кроме твоего номера — посмотри ему в глаза. И тогда ты поймешь, что гнев Ахиллеса — это детская обида по сравнению с тем, что просыпается здесь, под песками.

Скрежет резко прекратился. Фиолетовые огоньки в шахте погасли. Колтон еще долго сидел в темноте, слушая, как его собственное сердце пытается пробить грудную клетку. Сверхъестественное вторглось в его мир, и оно цитировало Гомера.

Он посмотрел на спящего Артура. Старик был прав. Вентиляция говорила. И то, что она сказала, было началом конца его прежней жизни. Колтон понял, что завтра он сделает всё, чтобы найти «Объект 24601». Потому что теперь это был не просто интерес — это был вопрос выживания его собственной души в этом бетонном аду.

Где-то в глубине базы раздался далекий, едва слышный вой, и на этот раз Колтон точно знал: это была не гидравлика.

Блок III: Вивисекция ДушиЕсли бы у ада была прихожая, она пахла бы именно так: концентрированным, выедающим слизистую аммиаком, за которым скрывался тяжелый, сладковатый шлейф разлагающегося белка и застоявшейся желчи. Сектор «Зеро» не значился на общих планах базы, которые Колтон успел мельком увидеть в архиве. Это было слепое пятно в архитектуре «Зоны-53», аппендикс, который следовало бы удалить, но который вместо этого разросся, поглощая ресурсы и здравый смысл.

Тяжелая стальная дверь, лишенная даже намека на смотровое окно, открылась с влажным, присасывающим звуком — вакуумная печать разорвалась, впуская Колтона в пространство, где свет казался густым и грязным, словно его пропустили через слой запекшейся крови. Здесь не было синего неона или стерильной белизны. Только тусклые, желтушные лампы, раскачивающиеся на длинных проводах под потолком, отчего тени в углах жили своей собственной, дерганой жизнью.

Впереди, в десяти шагах от него, стоял человек. Колтон видел только его спину — безупречно прямую, облаченную в ослепительно белый халат, который в этом гнилом освещении казался инородным телом, хирургическим разрезом на теле реальности. Доктор Кригер не оборачивался. Он стоял перед рядом массивных клеток, каждая из которых была накрыта плотным, тяжелым брезентом угольно-черного цвета.

— Вы опоздали на сорок две секунды, Роджерс, — голос Кригера был лишен эха. Он звучал плоско и сухо, словно слова падали на бетон и мгновенно превращались в пыль.

— В биологии сорок две секунды — это разница между жизнеспособным эмбрионом и куском бесполезного мяса. Запомните это.

Колтон сглотнул, чувствуя, как аммиак обжигает гортань. Его биологический инстинкт — тот самый, что заставлял его в детстве отпрянуть от раздавленной на дороге змеи — сейчас вопил во всё горло. Ему хотелось развернуться и бежать, бежать вверх по шахте лифта, пока легкие не взорвутся от чистого воздуха пустыни. Но ноги, обутые в казенные ботинки, словно приросли к липкому полу.

— Что это за место, сэр? — голос Колтона прозвучал жалко, потерянно.

— Это библиотека наших черновиков, — Кригер медленно пошел вдоль ряда клеток. Его руки были заложены за спину, пальцы в тонких латексных перчатках едва заметно переплетались.

— Каждый великий автор оставляет после себя горы исписанной бумаги. Мы же оставляем это.

Он остановился у первой клетки и, не глядя на Колтона, резко дернул за край брезента. Ткань упала с тяжелым хлопком.

Колтон не увидел того, кто был внутри. Свет ламп был направлен так, что внутренность клетки оставалась в глубокой тени, но на противоположной бетонной стене, ярко освещенной прожектором, возникла тень.

Она была огромной. И она была неправильной.

Тень дернулась. Колтон увидел очертания чего-то, что когда-то могло быть крупным псом, но теперь... Из спины существа росли дополнительные отростки — тонкие, суставчатые, похожие на лапы насекомого, которые судорожно скребли по прутьям. Голова тени была неестественно вытянута, а то, что должно было быть челюстью, раздваивалось, двигаясь в разные стороны. Из клетки донесся звук — влажный, хлюпающий хрип, словно существо пыталось дышать через открытую рану.

— Субъект 014, — буднично произнес Кригер.

— Попытка интегрировать регенеративные ткани иглокожих в костную структуру млекопитающего. Как видите, скелет не выдержал экспансии. Он продолжает расти внутри себя, Роджерс. Каждую секунду его кости ломаются и срастаются заново, создавая новые, бессмысленные формы.

Колтон почувствовал, как к горлу подкатила тошнота. Он смотрел на тень — на то, как лишние конечности существа пытаются нащупать опору в пустоте, как они изгибаются под невозможными углами. Это был боди-хоррор, воплощенный в чистом виде, лишенный эстетики, оставленный лишь в своей голой, мучительной биологии.

— Зачем? — выдохнул Колтон, закрывая рот ладонью.

— Зачем вы держите их живыми? Это же... это пытка.

Кригер наконец начал поворачиваться, но медленно, словно давая Колтону время осознать масштаб увиденного.

— Пытка — это антропоморфное понятие, Роджерс. Для науки это лишь «продолжительный сбор данных о выносливости тканей». Мы изучаем предел, за которым жизнь перестает быть формой и становится просто процессом.

Он подошел к следующей клетке. На этот раз он не стал снимать чехол, но из-под него высунулось нечто. Это была лапа. Она была покрыта редкой, жесткой шерстью, но вместо когтей на концах пальцев — их было семь — виднелись роговые наросты, напоминающие человеческие зубы. Лапа слепо шарила по полу, оставляя на бетоне влажный, слизистый след.

— Природа — плохой дизайнер, Роджерс, — Кригер произнес это почти с нежностью, как учитель говорит о нерадивом ученике.

— Она хаотична, расточительна и бесконечно медленна. Она тратит миллионы лет на то, что мы можем исправить за один цикл центрифуги. Мы не просто ученые. Мы — корректоры. Мы берем этот сырой, дефектный материал и высекаем из него то, что должно было получиться изначально.

Тень на стене от следующей клетки была еще страшнее. Она не двигалась, но Колтон видел очертания двух голов, сросшихся в районе затылка. Одна из них издавала тихий, ритмичный свист, похожий на звук неисправного ингалятора.

— Вы боитесь, — констатировал Кригер. Теперь Колтон видел его профиль — острый, как у хищной птицы, с холодным, неподвижным глазом, который, казалось, не моргал вовсе.

— Ваш страх — это атавизм. Это голос предка, который боялся выйти из пещеры, потому что там рычало нечто, чего он не мог классифицировать. Но вы — биолог. Вы должны видеть не монстров, а возможности.

Кригер подошел вплотную к Колтону. Запах аммиака от его халата был настолько сильным, что у юноши закружилась голова.

— Сектор «Зеро» — это напоминание о цене успеха. Чтобы создать «Объект 24601», нам пришлось пройти через эти... ошибки. Вы будете работать с ним. Вы будете его связью с реальностью. Но помните: если вы дадите слабину, если ваша «мораль» перевесит ваш профессионализм, вы станете лишь еще одним черновиком в этом зале.

Кригер указал на пустую клетку в конце ряда. Она была открыта, и внутри нее на полу виднелись засохшие пятна чего-то темного.

— Природа не терпит пустоты, Роджерс. А я не терплю некомпетентности.

В этот момент из глубины сектора, из-за самых дальних, еще закрытых клеток, донесся звук. Это не был хрип или вой. Это был смех. Тонкий, дребезжащий, почти человеческий, но скрежещущий, как металл по стеклу.

Тень на стене вздрогнула и съежилась. Колтон замер, чувствуя, как ледяной пот стекает по позвоночнику.

— Перикл сегодня в дурном расположении духа, — заметил Кригер, и в его голосе впервые промелькнула тень чего-то похожего на уважение.

— Он чувствует вашу слабость, Роджерс. Он чует ее за милю. Идите. Элис ждет вас в блоке подготовки. Завтра вы познакомитесь с тем, ради чего всё это было затеяно.

Кригер снова повернулся спиной, возвращаясь к созерцанию своих теней. Брезент на первой клетке так и остался лежать на полу, обнажая тьму, в которой что-то многоногое продолжало свой бесконечный, мучительный рост.

Колтон пятился к выходу, не смея повернуться к доктору спиной. Когда тяжелая дверь наконец закрылась, отсекая запах аммиака и звуки Сектора «Зеро», он еще долго стоял в пустом коридоре, хватая ртом воздух и пытаясь унять дрожь в руках. Он понял одну вещь: в этой вселенной под масками монстров не всегда скрываются люди. Иногда там скрывается нечто, что люди сами создали из своей гордыни и ненависти к собственному

несовершенству.

И завтра ему предстояло посмотреть в глаза самому совершенному из этих творений.

Экран контрольного монитора в секторе наблюдения «Альфа» мелко дрожал, прорезаемый горизонтальными полосами статических помех, которые казались шрамами на теле самой реальности. В этой тесной, лишенной окон комнате пахло перегретым пластиком, застоявшимся озоном и старой пылью, скопившейся в недрах аппаратуры. Колтон сидел в глубоком кресле, чувствуя, как холодный пот пропитывает его серый комбинезон, прилипая к лопаткам. Перед ним, за толстым стеклом кинескопа, в камере, залитой мертвенным светом, сидел Профессор Перикл.

Попугай жако не двигался. Он не чистил перья, не переступал с лапы на лапу, не издавал ни звука. Он замер на своей стальной жердочке, словно изваяние из серого гранита, но его глаза — два крошечных, невероятно живых фиолетовых колодца — были устремлены прямо в объектив камеры. Колтону казалось, что этот взгляд проходит сквозь линзы, сквозь мили кабелей, сквозь сам экран и вонзается ему прямо в переносицу. Это не был взгляд животного. Это был взгляд существа, которое уже давно препарировало душу своего наблюдателя и теперь просто изучало результаты.

— Ты дышишь слишком часто, Колтон, — голос Перикла раздался из динамиков, искаженный помехами, но сохранивший свою пугающую, аристократическую четкость.

— Твой пульс — сто десять ударов в минуту. Ты боишься не того, что я могу сделать с тобой из этой клетки. Ты боишься того, что я уже знаю о тебе.

Колтон сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло. Он попытался коснуться кнопок на пульте, чтобы отключить звук, но его пальцы словно превратились в неповоротливые куски льда.

— Ты всего лишь птица, Перикл. Генетическая аномалия. Ошибка в коде, которую Кригер забыл стереть.

Перикл медленно, почти незаметно наклонил голову набок. В этом жесте было столько человеческого пренебрежения, что Колтона передернуло.

— Ошибка? Нет, мальчик. Я — единственная удачная строчка в этом бездарном сценарии. А ты... ты здесь потому, что твой отец, Колтон-старший, не смог сказать «нет», когда к нему пришли люди в черных галстуках. Он всегда был слаб на колено, не так ли? Предпочитал прятаться за своими микроскопами, пока мир вокруг него превращался в бойню.

Колтон вцепился в подлокотники кресла. Откуда этот пернатый дьявол мог знать об отце? О его затворничестве? О его вечном страхе перед правительственными грантами?

— Не смей... не смей говорить о нем.

— Почему же? — Перикл наконец шевельнул крылом, и звук перьев, трущихся друг о друга, прозвучал в динамиках как шелест сухого пергамента.

— Мы с ним были похожи. Оба заперты в клетках, которые сами же и построили. Только моя клетка сделана из стали, а его — из трусости. Он ведь рассказывал тебе о «Проекте Анубис»? О том, как он держал на руках первый образец, который не выжил? Он плакал тогда, Колтон. Плакал не от жалости, а от осознания того, что он создал нечто, у чего есть душа, но нет права на жизнь.

— Замолчи! — Колтон вскочил, опрокинув кресло. Экран перед ним вспыхнул ярче, помехи сложились в безумный узор, и на мгновение ему показалось, что Перикл стал больше, что его тень заполнила всю камеру, превращаясь в крылатого демона из шумерских мифов.

— Беги, мальчик, — прошептал Перикл, и его голос теперь звучал прямо у Колтона в голове, минуя слух.

— Беги по коридорам, которые пахнут смертью. Но помни: от крови, которая течет в твоих жилах, не убежишь. Она уже помечена.

Колтон вылетел из комнаты наблюдения, едва не сорвав дверь с петель. Его сердце колотилось о ребра, как обезумевший метроном. Он бежал по бесконечному коридору сектора «Гамма», не разбирая дороги, преследуемый эхом механического смеха, который, казалось, сочился из каждой вентиляционной решетки.

Он остановился только у развилки между секторами, тяжело дыша и прислонившись лбом к холодному бетону стены. Воздух здесь был странным. Он стал густым, липким и приобрел отчетливый, тошнотворно-сладкий оттенок гнилых лимонов. Колтон поднял голову и увидел, как из-под потолочных панелей медленно, лениво опускается тяжелый желтый туман.

Это не было похоже на обычный дым. Туман клубился, принимая причудливые, пугающие формы. Колтон попытался сделать вдох, но легкие словно наполнились расплавленным свинцом. Горло сдавило спазмом, зрение начало подводить.

Мир вокруг начал плавиться. Бетонные стены, еще секунду назад казавшиеся незыблемыми, пошли волнами, словно разогретый воск. Колтон в ужасе отпрянул, когда увидел, как на поверхности стены начали проступать лица. Это были лица тех существ из сектора «Зеро» — многоглазые, искаженные мукой, с разинутыми в беззвучном крике ртами. Они тянулись к нему, их серые, костлявые руки вырастали прямо из камня, пытаясь ухватить его за лодыжки.

— Нет... это не по-настоящему... это галлюцинация... — бормотал он, пятясь назад, но пол под его ногами превратился в вязкое болото, засасывающее его в бездну.

Лица на стенах начали шептать. Тысячи голосов слились в один неразличимый гул, в котором Колтон отчетливо слышал свое имя. Желтый туман заполнил всё пространство, превращая коридор в бесконечный кошмарный лабиринт. Свет ламп стал кроваво-красным, и в этом свете Колтон увидел фигуру, идущую к нему сквозь туман. Она была огромной, с головой шакала и горящими глазами.

— Анубис... — выдохнул он, падая на колени. Сознание начало угасать, оставляя его один на один с первобытным ужасом.

Внезапно резкий, шипящий звук разрезал тишину. Что-то холодное и жесткое прижалось к его лицу, перекрывая доступ к ядовитому туману. Колтон судорожно вдохнул — чистый, сухой воздух из баллона обжег его легкие, возвращая ясность мысли. Галлюцинации начали стремительно бледнеть. Стены снова стали бетоном, лица исчезли, а фигура шакала превратилась в человека в противогазе и тактическом шлеме.

Рики Оуэнс придерживал Колтона за плечи, помогая ему подняться. Сквозь линзы противогаза его глаза казались огромными и тревожными. Он быстро огляделся по сторонам, проверяя датчики на запястье.

— Дыши глубже, док. Не снимай маску, пока я не скажу, — голос Рики звучал глухо, приглушенный фильтрами.

Колтон вцепился в рукав его куртки, его всё еще била крупная дрожь.

— Что это было? Утечка? Авария в химическом блоке?

Рики наклонился к самому уху Колтона, и его шепот, несмотря на шум фильтров, прозвучал как приговор.

— Это не утечка, Колтон. Датчики показывают, что выброс был инициирован вручную из центрального узла.

Колтон замер, глядя на желтые клубы тумана, которые теперь медленно втягивались обратно в вентиляцию, словно послушный зверь.

— Но зачем? Мы же могли погибнуть!

Рики выпрямился, его взгляд стал жестким, лишенным всякого сочувствия.

— Это не авария. Это тест. Кригер проверяет время реакции персонала и воздействие психотропного газа «Нибиру-4» на неподготовленный мозг. Ты для них — не просто ученый, Колтон. Ты — контрольная группа.

Рики помог ему сделать несколько шагов в сторону лифтов.

— База небезопасна, парень. Она никогда не была безопасной. Здесь стены имеют уши, а воздух — зубы. И если ты хочешь дожить до конца недели, забудь всё, что тебе говорил Перикл. Он — часть этого теста. Самая опасная его часть.

Они вошли в лифт, и когда двери закрылись, отсекая их от желтого марева коридора, Колтон посмотрел на свое отражение в зеркальной поверхности двери. Он увидел человека с расширенными зрачками и маской на лице — существо, которое больше не принадлежало самому себе. Утрата контроля над реальностью была полной. Он стал частью эксперимента, и правила игры менялись прямо на ходу, не оставляя ему шанса на ошибку.

— Куда мы теперь? — спросил он, чувствуя, как холод металла проникает сквозь подошвы.

— В архив, — коротко ответил Рики.

— Тебе пора узнать, что случилось с теми, кто проходил этот тест до тебя.

Лифт вздрогнул и начал спуск, унося их еще глубже в недра Зоны-53, где правда была зарыта под слоями бетона и лжи.

Воздух в архиве был неподвижным, тяжелым и сухим, словно его не меняли с момента закладки первого камня фундамента «Зоны-53». Здесь, на нижних ярусах, куда не долетал даже гул генераторов, тишина обретала физический вес. Она давила на барабанные перепонки, заставляя слышать пульсацию крови в собственных висках. Колтон осторожно толкнул массивную дубовую дверь — странный анахронизм среди бетона и стали, — и та поддалась с протяжным, жалобным скрипом, который эхом разнесся по бесконечным рядам стеллажей.

Внутри пахло старой кожей, разлагающейся целлюлозой и чем-то металлическим, напоминающим запах заброшенной кузницы. Единственным источником света была настольная лампа с зеленым абажуром, стоявшая на массивном столе в центре зала. В ее тусклом, болезненном сиянии кружились мириады пылинок, похожих на крошечных призраков, потревоженных вторжением.

Элис уже была там. Она сидела, сгорбившись над кипой пожелтевших папок, и свет лампы превращал ее лицо в резкую маску из света и глубоких теней. Ее пальцы, испачканные в типографской краске и вековой пыли, быстро перебирали документы.

— Ты пришел, — не оборачиваясь, произнесла она. Ее голос в этой тишине прозвучал как шорох сухих листьев.

— Рики сказал, что ты пережил «тест». Поздравляю. Теперь ты официально один из нас — тех, кто знает слишком много, чтобы спать спокойно.

Колтон подошел ближе, чувствуя, как холод подвального помещения пробирается под его серый комбинезон.

— Что это за место, Элис? Почему здесь хранят бумагу, а не микрофильмы?

— Потому что бумагу сложнее стереть удаленно, — она наконец подняла на него взгляд, и Колтон увидел в ее глазах лихорадочный блеск.

— Кригер любит цифровой порядок, но он боится теней прошлого. А здесь... здесь хранятся тени, которые отказались исчезать.

Она пододвинула к нему папку с тисненым гербом, на котором едва читались слова: «Darrow University. 1930». Внутри лежали фотографии. Черно-белые, с зазубренными краями, они запечатлели группу молодых людей. Четверо подростков — двое парней и две девушки — и... попугай. Они стояли на фоне старого особняка, улыбаясь в камеру с той беззаботной уверенностью, которая бывает только у тех, кто еще не знает, что мир — это ловушка.

— «Первая Мистическая Корпорация», — прошептала Элис.

— Они были здесь до нас. До Кригера. До того, как это место назвали «Зоной-53». Они искали то же самое, что и мы — ответы на загадки, которые не должны быть разгаданы.

Колтон взял одну из фотографий. Его внимание привлек попугай, сидевший на плече у высокого парня. Птица смотрела прямо в объектив, и даже на старом снимке ее взгляд казался слишком осмысленным, слишком... знакомым.

— Это Перикл? — голос Колтона дрогнул.

— Он самый, — кивнула Элис. — Только тогда он был просто птицей. Или притворялся ею. Посмотри на отчеты, Колтон. Все они — Кэссиди, Рики, профессор Динкли... все они исчезли в течение одного месяца в 1932 году. Официально — несчастный случай на раскопках. Неофициально... — она перевернула страницу, обнажая протокол допроса, залитый старыми бурыми пятнами. — Их «разобрали» на части. Кригер не изобрел проект «Анубис». Он просто нашел его черновики в их костях.

Колтон почувствовал, как к горлу подкатила тошнота. Связь времен замкнулась, превращаясь в удавку. Он смотрел на эти лица и видел в них отражение своей группы — себя, Рики, Элис. Они были лишь новой итерацией старого кошмара.

— По крайней мере, — Элис попыталась выдавить улыбку, но та больше походила на гримасу боли, — у них были крутые прически перед тем, как их съели. Посмотри на этот начес у блондинки. Это же архитектурный шедевр.

Колтон не ответил. Он смотрел на дату последнего отчета: «Нибиру приближается. Сосуд готов». Психологический подтекст был ясен — они не первые, и, скорее всего, не последние.

Они — расходный материал в эксперименте, который длится десятилетиями.

Глубокая ночь. База погрузилась в режим энергосбережения, и коридоры заполнились призрачным синим светом. Колтон не мог спать. Слова Перикла, шепот Элис и мертвые глаза с фотографий сплелись в его голове в тугой узел. Его тело требовало действия, мозг — разрядки, а желудок — еды. Страх всегда вызывал у него дикий, неконтролируемый голод.

Он прокрался на кухню блока «Гамма». Здесь было тихо, только гудели огромные промышленные холодильники. Колтон открыл один из них, и теплый, желтоватый свет залил кафельный пол, создавая островок относительного уюта в этом бетонном склепе.

Его руки действовали почти автоматически. Это был его способ медитации, его возвращение к нормальности. Он достал буханку ржаного хлеба, банку маринованных огурцов, остатки холодного окорока и горчицу.

Он начал строить. Это не был просто прием пищи — это был архитектурный проект. Слой хлеба, густо смазанный горчицей. Три ломтика ветчины, уложенные веером. Кружочки огурцов, создающие хрустящий фундамент. Сверху — еще слой сыра, который он нашел в глубине полки, и еще один кусок хлеба. Сэндвич рос, становясь нелепо огромным, многоэтажным монстром, который едва помещался в его руках.

Колтон замер, любуясь своим творением. В этот момент, среди запаха копченостей и свежего хлеба, он снова почувствовал себя Колтоном Роджерсом из Бостона, а не номером 0402-R.

Это была его маленькая победа над системой, его личный акт неповиновения.

Он уже поднес сэндвич ко рту, готовый вонзить зубы в эту хрустящую крепость, когда звук заставил его замереть.

Это не был скрежет когтей Перикла. И не гул труб.

Из-за тонкой перегородки, отделяющей кухню от технического коридора, донесся тихий, жалобный скулеж. В нем не было угрозы. В нем была только бесконечная, детская тоска и одиночество. Звук был настолько живым, настолько... настоящим, что Колтон почувствовал, как у него защемило в груди.

Он медленно опустил сэндвич на стол. Скулеж повторился, переходя в короткий, прерывистый вздох. Так плачут те, кто потерял всё и даже не понимает, за что его наказывают.

Колтон посмотрел на свой огромный сэндвич, затем на стену, за которой томилось существо. В этом стерильном мире, где всё было подчинено логике и боли, этот звук был единственным, что взывало к его человечности.

Он взял сэндвич, отломил от него добрую половину и, стараясь не шуметь, направился к двери, ведущей в технический отсек. Он еще не знал, что за этой дверью его ждет встреча, которая окончательно разрушит его мир, но впервые за всё время пребывания в «Зоне-53» его вел не страх, а сострадание.

— Эй... — прошептал он в темноту коридора.

— Есть кто-нибудь?

В ответ раздался тихий шорох лап по бетону и звук, похожий на робкое виляние хвоста. Колтон шагнул в тень, не подозревая, что в этот момент он делает свой самый важный выбор.

Блок IV: Протокол Анубис

Технический коридор сектора «Гамма» не предназначался для людей. Это была изнанка бетонного монстра, его кишечник, забитый переплетенными жилами кабелей, сочащимися конденсатом трубами и гудящими распределительными щитами. Здесь не было даже того холодного, синего неона, к которому Колтон успел привыкнуть. Единственным источником света служили редкие аварийные плафоны, заливавшие пространство густым, тревожным багрянцем. В этом красном мареве всё казалось сочащимся кровью: и ржавые потеки на стенах, и дрожащие тени от вентиляционных лопастей, и собственные руки Колтона, в которых он сжимал остатки своего нелепого, многоэтажного сэндвича.

Запах горчицы и ветчины здесь казался кощунственным, нелепым вызовом стерильному ужасу базы. Колтон чувствовал, как адреналин жжет его вены, заставляя сердце колотиться о ребра с такой силой, что каждый удар отдавался в ушах тяжелым молотом. Он шел на звук.

Тихий, прерывистый скулеж, который он услышал на кухне, здесь, в этой красной мгле, стал отчетливее. К нему добавилось учащенное, влажное дыхание — так дышит существо, чьи легкие слишком велики для его тела, или чье сердце разрывается от невыносимого напряжения.

Коридор закончился тупиком. Но это был фальшивый тупик. В самом конце, за выступом массивной несущей колонны, скрывалась дверь. Она не была похожа на остальные. На ней не было ни номера, ни цветовой маркировки, ни сканера сетчатки глаза. Просто гладкий лист серой стали с архаичным, механическим замочным скважиной — еще один след той «Первой Корпорации», о которой говорила Элис.

Колтон замер, прижавшись спиной к холодному бетону. Дыхание за дверью стало громче.

Оно было ритмичным, тяжелым, с присвистом, который заставлял воображение рисовать картины из Сектора «Зеро». Но в этом звуке не было агрессии. Только бесконечная, сосущая пустота.

Он полез в карман комбинезона. Его пальцы наткнулись на тонкий, изогнутый кусок металла — стальную заколку, которую он незаметно вытащил из стопки документов в архиве, когда Элис отвернулась. Это была ее заколка, пахнущая лавандой и старой бумагой, и сейчас она казалась Колтону самым важным инструментом в его жизни.

— Что ты делаешь, Роджерс? — прошептал он сам себе, и его голос утонул в гуле труб.

— Тебя же сотрут. Тебя превратят в «черновик».

Но рука уже тянулась к замку. Психологический барьер, выстраиваемый годами академической дисциплины, рухнул под весом того самого скулежа. Колтон вставил заколку в скважину. Металл сопротивлялся. Замок был старым, капризным, его внутренности забились пылью десятилетий.

Колтон закрыл глаза, стараясь почувствовать механизм. Он не был взломщиком, но он был биологом — он понимал, как работают сочленения, как одна деталь должна войти в паз другой, чтобы система ожила. Он осторожно повернул заколку. Щелк. Первый сувальда поддалась. Его лоб покрылся крупными каплями пота, которые застилали глаза, превращая красный свет в размытое кровавое пятно.

Крак.

Звук открывающегося замка показался ему громом среди ясного неба. Колтон замер, ожидая, что сейчас из-за угла выскочит Брукс с винтовкой наперевес или взвоют сирены. Но тишина базы осталась невозмутимой, лишь дыхание за дверью на мгновение прервалось, сменившись коротким, вопросительным «уф-ф».

Он нажал на тяжелую стальную ручку. Она поддалась с неохотой, словно дверь сама не хотела впускать его внутрь, оберегая тайну, запертую за ней. Колтон толкнул створку и шагнул в темноту.

Первое, что он почувствовал, был запах. Он ожидал аммиака, формальдегида или гнили. Но вместо этого его окутал аромат... детства. Запах талька, теплого молока, дешевых восковых мелков и — едва уловимо — мокрой собачьей шерсти. Этот контраст был настолько резким, что Колтон на секунду потерял ориентацию в пространстве.

Он нащупал на стене выключатель. Свет загорелся не сразу, а медленно, неохотно, словно проявляясь на старой фотобумаге.

Колтон задохнулся от увиденного.

Комната была огромной, но она была оформлена как... детская. Стены были оклеены обоями с нелепыми желтыми уточками и голубыми облаками, которые теперь, в тусклом свете, выглядели как застывшие гримасы. На полу лежал мягкий ковер с ворсом, имитирующим траву. В углу стояла корзина с игрушками — резиновыми косточками, потрепанными плюшевыми медведями и мячиками.

Но эта идиллия была извращена. Поверх обоев с уточками тянулись массивные стальные решетки, уходящие в самый потолок. Они делили комнату пополам, превращая «детскую» в клетку для особо опасного зверя. За решетками не было мебели — только массивная кожаная лежанка и миски из нержавеющей стали, привинченные к полу.

Это было воплощение безумия Кригера. Попытка создать уют для того, кого лишили права на нормальность. Когнитивный диссонанс этого места бил по нервам сильнее, чем вид мутантов в Секторе «Зеро». Здесь не просто калечили тела — здесь насиловали саму концепцию заботы.

Колтон сделал шаг вперед, и ковер под его ногами мягко спружинил. Его взгляд упал на дальний угол за решеткой, где в тени что-то шевельнулось.

Учащенное дыхание, которое он слышал в коридоре, теперь заполнило всю комнату. Оно было здесь, совсем рядом. Колтон почувствовал, как его собственное тело отозвалось на этот звук — его зрачки расширились, а кожа покрылась мурашками. Он медленно поднял руку с

зажатым в ней куском сэндвича.

— Эй... — его голос дрожал, срываясь на шепот.

— Я... я принес тебе поесть. Настоящей еды. Не из миски.

В тени за решеткой вспыхнули два глаза. Они не были фиолетовыми, как у Перикла. Они были огромными, влажными и карими, полными такого невыразимого, человеческого страдания и робкой надежды, что Колтон почувствовал, как в его горле встал комок.

Из темноты медленно, неуверенно высунулся нос. Крупный, черный, влажный нос, который начал судорожно втягивать воздух, ловя запах ветчины и горчицы. А затем на свет показалась голова.

Это был щенок. Но щенок, который по размерам уже превосходил взрослого дога. Его шерсть была песочного цвета с характерными черными пятнами, но на лапах виднелись странные, едва заметные шрамы от вживленных датчиков. Он смотрел на Колтона так, словно тот был первым живым существом, которое пришло к нему не с иглой или электрошокером, а с чем-то другим.

— Объект 24601... — прошептал Колтон, опускаясь на колени перед решеткой. — Скуберт.

Щенок издал тихий, гортанный звук, похожий на попытку заговорить, и робко вильнул хвостом, сбив при этом пустую миску, которая с дребезгом отлетела в сторону. В этом жесте было столько неуклюжей, чистой радости, что Колтон окончательно понял: правила, которые он нарушил, взломав эту дверь, были единственными правилами, которые стоило нарушать.

Он протянул руку с сэндвичем сквозь стальные прутья, и в этот момент время в Зоне-53 словно остановилось, давая двум одиноким существам шанс на мгновение стать чем-то большим, чем просто «биологический ресурс» и «контрольная группа».

Воздух в этой извращенной «детской» застыл, превратившись в густой кисель из запахов талька и страха. Колтон стоял на коленях, и ворс искусственной травы впивался в его кожу сквозь ткань комбинезона, словно тысячи крошечных пластиковых игл. Красный свет аварийных ламп из коридора едва просачивался сюда, смешиваясь с тусклым желтоватым сиянием потолочного плафона, создавая в комнате атмосферу старого, заброшенного чердака, где хранятся вещи, о которых лучше не вспоминать.

В центре этого пространства, за частоколом стальных прутьев, стояла клетка поменьше — транспортный бокс, изрешеченный отверстиями для воздуха. И именно оттуда исходил этот звук. Не рычание хищника, не угрожающий оскал «корректируемой» природы, а мелкая, ритмичная дрожь костей о металл.

Колтон медленно, затаив дыхание, протянул руку и коснулся защелки бокса. Металл был ледяным, покрытым тонкой пленкой конденсата. С тихим, маслянистым щелчком дверца поддалась.

Он ожидал увидеть монстра. Шестипалое чудовище, сочащееся фиолетовой лимфой, или нечто с глазами Перикла. Но на свет, подрагивая всем своим нескладным, крупным телом, выбрался щенок. Это был немецкий дог, но в его анатомии сквозила какая-то пугающая избыточность: слишком мощные суставы, слишком широкая грудная клетка и шерсть цвета выжженной прерии, по которой хаотично разбегались угольно-черные пятна, напоминающие не то кляксы Роршаха, не то карту неизвестного созвездия. На его шее тускло поблескивал тяжелый титановый ошейник с гравировкой: «OBJECT 24601. PROJECT ANUBIS».

Щенок не бросился на него. Он замер, припав к полу, и его огромные лапы разъезжались на скользком пластике. Он дрожал так сильно, что Колтон чувствовал эту вибрацию кожей. В больших, влажных карих глазах существа отражался не гнев богов, а первобытный, кристально чистый ужас ребенка, брошенного в темноте.

— Эй... — шепот Колтона надтреснул, как сухая ветка.

— Эй, приятель. Тише. Я не из тех, кто со шприцами.

Он медленно вытащил из-за пазухи оставшуюся половину своего гигантского сэндвича. Запах копченого окорока и острой горчицы мгновенно разрезал стерильную вонь озона. Нос щенка дернулся. Это было так обыденно, так по-собачьи, что у Колтона на мгновение защипало в глазах.

— Ты тоже не понимаешь, что здесь делаешь, да? — Колтон горько усмехнулся, пододвигая кусок хлеба ближе к прутьям.

— Добро пожаловать в клуб «Биологических ресурсов». У нас тут паршивое меню и очень плохие перспективы на пенсию.

Щенок замер. Его дыхание, до этого частое и поверхностное, выровнялось. Он медленно, сантиметр за сантиметром, потянулся к еде. В этом движении была такая хрупкая грация и такое отчаянное доверие, что Колтон замер, боясь даже моргнуть. Когда теплый, влажный нос коснулся его пальцев, юношу прошиб электрический разряд — не настоящий, а эмоциональный, выжигающий остатки его профессиональной отстраненности.

Скуберт — имя само всплыло в голове, как эхо из забытого сна — аккуратно взял сэндвич. Он ел жадно, но постоянно поглядывал на Колтона, словно проверяя, не исчезнет ли этот галлюциногенный человек в сером комбинезоне.

— Вот так... Хороший мальчик, — Колтон решился. Он просунул ладонь сквозь решетку, раскрытую и беззащитную.

— Мы с тобой одной крови, парень. Оба заперты в бетонном заду мира.

И тогда это случилось.

Щенок, закончив с едой, не отстранился. Он сделал шаг вперед и прижался лбом к раскрытой ладони Колтона.

Мир взорвался.

В ту же микросекунду, когда теплая кожа человека коснулась короткой шерсти существа, свет во всей «Зоне-53» захлебнулся. Лампы в комнате вспыхнули ослепительным, сверхновым белым сиянием и тут же погасли, погружая базу в абсолютную, вакуумную тьму.

Но Колтон не ослеп. Напротив, он начал видеть.

Это не было галлюцинацией от газа «Нибиру». Это была синхронизация — грубая, насильственная сшивка двух сознаний.

Перед глазами Колтона, сменяя друг друга со скоростью пулеметной очереди, понеслись образы, лишенные земной логики. Он увидел небо — не голубое, а цвета запекшейся крови, пронзенное тремя солнцами. Он увидел город, высеченный из черного обсидиана, чьи шпили уходили в облака из золотой пыли. Огромные тени — существа, чьи пропорции заставляли пространство искривляться — ходили по этим улицам, и у каждого на поводке из чистого света сидело существо, похожее на Скуберта, но величественное, как лев, и мудрое, как сфинкс.

Затем пришла Тень. Огромная, всепоглощающая пустота, пахнущая аммиаком и вечностью. Она падала на город, стирая его, превращая обсидиан в песок, а богов — в прах. Колтон почувствовал вкус меди во рту и услышал крик — миллионы голосов, слившихся в один протяжный вой, который он уже слышал в коридорах сектора «Гамма».

«Сосуд... Сосуд должен быть наполнен...» — прошелестело в его мозгу голосом, который не принадлежал ни человеку, ни птице.

Колтона подбросило. Его тело выгнулось дугой, мышцы свело судорогой, а из носа брызнула тонкая струйка крови. Он видел Скуберта — но теперь щенок светился изнутри призрачным, фиолетовым огнем. Его скелет просвечивал сквозь кожу, и Колтон с ужасом увидел, как в районе лопаток и таза формируются те самые шестые пальцы, те самые лишние суставы, которые он видел на снимках.

Это была не просто собака. Это был генетический архив, капсула времени, в которую древние боги упаковали свою суть перед тем, как исчезнуть. И сейчас, через прикосновение Колтона, эта суть начала просыпаться.

Свет на базе вспыхнул вновь — на этот раз ярче, чем прежде, с болезненным электрическим треском. Аварийные сирены взвыли где-то далеко наверху, возвещая о критическом сбое в системе энергоснабжения.

Колтон отлетел от решетки, тяжело рухнув на «травяной» ковер. Его легкие горели, а перед глазами всё еще плясали обсидиановые шпили. Он тяжело дышал, глядя на свои руки. Они светились едва заметным фосфоресцирующим блеском, который медленно угасал.

Скуберт стоял в клетке, припав на передние лапы. Он больше не дрожал. Он смотрел на Колтона с пугающим, почти человеческим пониманием. В его карих глазах теперь плавали крошечные золотые искры — пыль погибших миров.

— Боже... — выдохнул Колтон, вытирая кровь под носом рукавом.

— Ты... ты видел это? Ты тоже это видел?

Щенок издал тихий, гортанный звук — не лай, а короткий, утвердительный выдох. В этот момент Колтон понял: Перикл был прав. Кригер не строил мост. Он открывал дверь, которую нельзя было трогать. И Скуберт был не просто «Объектом 24601». Он был ключом.

Но теперь этот ключ был связан с Колтоном. Метафизический контакт оставил в душе юноши незаживающий ожог. Он чувствовал Скуберта — его голод, его страх, его странную, неземную преданность. Они больше не были экспериментатором и подопытным. Они стали частями одного уравнения, которое база «Зона-53» пыталась решить десятилетиями.

— Нам нужно уходить, — прошептал Колтон, поднимаясь на ватных ногах.

— Нам обоим. Пока они не поняли, что мы сделали.

Он еще не знал, что в этот самый момент в кабинете Доктора Кригера на мониторах зажглись красные индикаторы «Синхронизация: 100%», и что тяжелые шаги сержанта Брукса уже гулко отдаются в техническом коридоре, приближаясь к двери без номера...

Звук пришел раньше, чем зрение окончательно вернулось в норму. Это был ритмичный, сухой стук — тук, пауза, тук — костяного или металлического наконечника о бетон. В этом звуке не было спешки, лишь неумолимость маятника, отсчитывающего последние секунды чьей-то свободы. Колтон всё еще стоял на коленях, его пальцы судорожно сжимали прутья решетки, а в голове всё еще пульсировали остатки обсидиановых видений. Воздух в комнате казался наэлектризованным, пахнущим паленой изоляцией и тем самым древним, пыльным запахом, который Скуберт принес из своих генетических снов.

Красный аварийный свет в коридоре внезапно перестал быть просто фоном. Тень начала вползать в дверной проем. Она была длинной, неестественно вытянутой, искаженной углом падения света, и напоминала тонкий черный саван, накрывающий «детские» обои с уточками. Сначала показался кончик трости из черного дерева, затем — начищенный до зеркального блеска носок туфли, и, наконец, в проеме замер Доктор Кригер.

Он не выглядел удивленным. Напротив, его поза выражала глубокое, почти отеческое удовлетворение. Он стоял, слегка опираясь на трость, и свет ламп выхватывал только нижнюю часть его лица — тонкие, бескровные губы, застывшие в подобии улыбки, которая не затрагивала остальную часть его застывшей маски.

Колтон замер. Его сердце, казалось, перестало биться, превратившись в холодный камень в груди. Он чувствовал, как Скуберт за его спиной — Объект 24601 — медленно поднялся. Щенок не зарычал. Он издал тихий, почти неслышный звук, похожий на вибрирующий вздох, и Колтон кожей почувствовал, как золотые искры в глазах существа медленно гаснут, уступая место привычной, затравленной карете.

— Потрясающе, — голос Кригера разрезал тишину, как скальпель — живую ткань.

— Просто потрясающе. Вы превзошли мои самые смелые ожидания, мистер Роджерс.

Колтон попытался встать, но ноги были ватными. Он лишь сильнее вцепился в решетку, чувствуя себя пойманным зверем.

— Я... я просто хотел его покормить. Он скулил.

Кригер сделал шаг внутрь. Тень за его спиной качнулась, заполняя комнату холодом.

— Скулил? О нет, Колтон. Он не скулил. Он звал. И то, что вы откликнулись — не случайность. Это статистическая неизбежность, которую я заложил в ваш контракт еще в Бостоне.

Доктор подошел к самой решетке. Он проигнорировал Колтона, уставившись прямо на щенка. Скуберт опустил голову, его уши прижались к черепу, но он не отвел взгляда. Между ними протянулась невидимая нить — старая, пропитанная годами боли и экспериментов.

— Знаете ли вы, Роджерс, что этот образец не ел три дня? — Кригер перевел взгляд на Колтона, и в его глазах вспыхнул фанатичный, почти безумный блеск.

— Мы перепробовали всё. Лучшие протеиновые смеси, синтетическое мясо, даже прямую стимуляцию центров голода. Он отвергал всё. Он предпочитал медленно умирать, превращаясь в бесполезный биологический мусор. Трое лаборантов до вас пытались войти сюда. Один остался без пальцев, двое других до сих пор лечатся от тяжелого нервного срыва.

Кригер указал тростью на обрывок сэндвича, лежащий на полу клетки.

— А вы приносите ему дешевую ветчину и горчицу, и он принимает это как причастие. Вы — первый, кого он не попытался разорвать на куски при первой же возможности. Более того... — Кригер прищурился, глядя на капли крови под носом Колтона.

— Вы синхронизировались. Я вижу это по вашим зрачкам. Вы заглянули в Бездну, и она не просто посмотрела на вас в ответ. Она пригласила вас на танец.

Колтон почувствовал, как к горлу подкатила тошнота. Ловушка не просто захлопнулась — она была выстроена вокруг него с самого начала. Его «случайный» интерес, его голод, его сострадание — всё было лишь переменными в уравнении Кригера.

— Кажется, вы нашли свою работу, мистер Роджерс, — Кригер улыбнулся шире, и эта улыбка была похожа на разрез на трупе.

— Идемте. Нам нужно обсудить условия вашего... повышения.

Кабинет Доктора Кригера находился на самом верхнем уровне базы, но здесь не было окон в привычном понимании. Всю стену за массивным столом из полированного обсидиана занимал огромный экран высокого разрешения. На нем транслировалось изображение залитого солнцем луга, где легкий ветерок колыхал высокую траву, а в идеально голубом небе застыли пушистые белые облака. Это был фальшивый солнечный день, «окно» в мир, которого здесь не существовало. Свет от экрана был слишком ярким, слишком правильным, создавая эффект «зловещей долины», от которого у Колтона начали болеть глаза.

В кабинете пахло дорогим табаком, старой кожей и — внезапно — свежезаваренным чаем «Эрл Грей». Этот запах цивилизации казался здесь более пугающим, чем вонь аммиака в Секторе «Зеро».

Кригер сидел в глубоком кожаном кресле, его движения были выверенными и грациозными. Он разливал чай в тончайшие фарфоровые чашки. Звон ложечки о край фарфора звучал в тишине кабинета как погребальный звон.

— Пейте, Колтон. Вам нужно восстановить электролитный баланс после синхронизации, — Кригер пододвинул чашку к краю стола.

Колтон сидел на жестком стуле напротив, сжимая колени руками. Его всё еще била мелкая дрожь. Он смотрел на экран с фальшивым небом и чувствовал себя похороненным заживо.

— Что вы от меня хотите? — спросил он, игнорируя чай.

Кригер откинулся на спинку кресла. На столе, прямо перед ним, лежал предмет, который Колтон не заметил сразу. Это был ошейник. Не тот тяжелый титановый обруч, что был на Скуберте, а новый — из мягкой, но невероятно прочной кожи цвета темного шоколада. На массивной латунной пластине была выгравирована монограмма: «S.D.».

— Проект «Анубис» вошел в критическую фазу, — произнес Кригер, глядя на ошейник.

— Нам не нужен был просто ученый. Нам нужен был «Проводник». Тот, чья нервная система способна выдержать резонанс с ДНК Аннунаков, не превратившись в кашу. Скуберт выбрал вас. Почему — это вопрос к метафизике, которой я не занимаюсь. Но факт остается фактом: теперь вы официально назначены опекуном Объекта 24601.

Кригер взял ошейник и медленно провел пальцем по гравировке.

— С этого момента, Роджерс, его жизнь — это ваша жизнь. В буквальном смысле. Мы вживим вам обоим биометрические сенсоры. Если его сердце остановится — ваш стимулятор выдаст разряд, который вы не переживете. Если вы попытаетесь покинуть базу без него — система безопасности сочтет это потерей ценного актива.

Колтон вскочил, опрокинув чашку. Чай разлился по обсидиановому столу темной, дымящейся лужей.

— Вы не можете этого сделать! Это рабство! Это...

— Это наука, — перебил его Кригер, и его голос стал холодным, как лед в арктической пустыне.

— И это ваш единственный шанс остаться в живых. Вы видели Сектор «Зеро», Колтон. Вы знаете, что мы делаем с теми, кто не прошел калибровку. Если Скуберт умрет из-за вашей халатности или если вы решите поиграть в героя... что ж, в пустыне Невада много места для новых фундаментов. Мы просто зальем вас бетоном в основании следующего сектора, и через сто лет никто и не вспомнит, что здесь когда-то был биолог по фамилии Роджерс.

Кригер поднялся, его фигура заслонила фальшивое солнце на экране.

— Добро пожаловать в семью, Колтон. Теперь вы — часть чего-то гораздо большего, чем человечество. Идите к нему. Он ждет.

Колтон стоял, тяжело дыша. Он смотрел на ошейник с буквами «S.D.», и в его голове всё еще звучал шепот Перикла: «Гнев — это единственное, что остается...». Он понял, что

Кригер совершил ошибку. Доктор думал, что он привязал Колтона к Скуберту страхом смерти. Но он не учел того, что Колтон увидел в той вспышке. Он видел не только мощь, но и уязвимость. Он видел ребенка, запертого в теле бога.

Колтон медленно протянул руку и взял ошейник. Кожа была теплой.

Он поднял голову и посмотрел прямо в объектив скрытой камеры в углу кабинета. Его взгляд больше не был взглядом испуганного стажера из MIT. В нем не было мольбы или ужаса. В нем зародилось нечто новое — холодное, расчетливое и бесконечно опасное. Это была решимость человека, который только что понял: чтобы победить монстра, нужно стать его хозяином. Или его лучшим другом.

— Я позабочусь о нем, — произнес Колтон, и его голос был твердым, как сталь гермозатвора.

— Но не ради вас, Кригер. А ради него.

Он развернулся и вышел из кабинета, не дожидаясь ответа. За его спиной на экране фальшивая птица на фальшивом лугу неестественно дернула крылом и замерла, когда система дала очередной сбой.

Колтон шел по коридору, сжимая ошейник в кулаке. Он знал, что теперь за ним следят все датчики базы. Он знал, что он — ключ. Но он также знал, что у любого ключа есть две стороны. И если Кригер хотел использовать его, чтобы открыть дверь к богам, то Колтон использует Скуберта, чтобы сжечь этот ад до основания.

Финальный кадр эпизода замер на лице Колтона, отраженном в полированной поверхности лифта. Его глаза на мгновение вспыхнули тем самым золотистым светом, который он видел у щенка. Протокол «Анубис» был запущен, но его истинный автор еще не знал, что он только что подписал себе смертный приговор.