Свидетельство розы (гет)

Розе, растущей в саду Масгрейва, довелось повидать множество историй, драматичных и трепетных, счастливых и трагичных, горьких и сладостных. Бледно-розовый цветок вызывал восхищение, и его безмолвие поощряло откровенность — ведь он никому не мог рассказать о том, что видел. Но все, чему он был свидетелем, слагалось в его хрустальном сердце, и если бы кто-нибудь всё-таки его расспросил, он многое смог бы поведать.

Однажды безветренным осенним днем по саду прогуливалась молодая женщина. Ее звали Ирэн, и она была возлюбленной Шерлока, среднего сына нынешних хозяев Масгрейва. Это была женщина необычайной красоты, привлекавшей внимание во все времена и эпохи. Белая фарфоровая кожа, черные как ночь волосы, алые губы, будто поцелованные лепестком кроваво-красного цветка. Она двигалась с необычайной грацией, словно лебедь, но глубоко у нее в душе сидела дикая пантера, готовая в любой момент вырваться на свободу. Если ее красота была магнитом, притягивающим к себе окружающих, то ее сердце было подобно кинжалу, верно защищающему союзников и беспощадно разящему врагов. И так уж вышло, что вторых у Ирэн всегда было больше, чем первых.

Она была артисткой музыкального театра — благодаря этому они с Шерлоком и познакомились. Дипломированный химик, он очень любил музыку и часто посещал театр. Страсть к точным наукам отточила его блестящий аналитический ум, но ожесточила сердце. Еще в юности Шерлок с презрением отверг романтические привязанности и впоследствии решительно заявлял всем, кто отваживался завести об этом разговор, что он никогда не станет пленником «химического дефекта», как он называл любовь. Принесший клятву верности науке разум почитал чувства главной помехой в жизни… но после встречи с Ирэн предал все, что до той поры столь яростно защищал. И если подумать, в этом не было никакого противоречия, ведь разные характеры имеют свойство притягиваться друг к другу.

Строго говоря, Ирэн не была Шерлоку полной противоположностью. Да, ей были скучны науки, особенно точные, и она с насмешкой воспринимала его веру в то, что у каждой на свете загадки есть рационально выверенный ответ, но в ее душе горел тот же огонь, что не давал покоя Шерлоку. Как и он, Ирэн стремилась вырваться за те духовные рамки, в которые ее заключало общество, и воспарить над опостылевшей обыденностью. Музыка стала их общей страстью. Когда она пела, а он играл на скрипке, для них не существовало никаких преград, и все, чем они казались, переставало иметь значение. В свободном полете они были едины… но даже самый упоительный из полетов не может продолжаться вечно.

В тот теплый осенний день Ирэн впервые приехала в Масгрейв. Она уже была знакома и с родителями Шерлока, и с его старшим братом и младшей сестрой, но каждый, кто близко знал Холмсов, понимал, что по-настоящему ощутить принадлежность к этой необычной семье можно было только в их родовом гнезде. Здесь, рядом с грузным серым домом, больше похожим на крепость, Ирэн охватила странная меланхолия. Она бродила по усыпанным гравиям дорожкам мимо высаженных миссис Холмс цветов, а вдали, за тонкой полоской реки, простирался угрюмый старый лес, в котором Шерлок, Майкрофт и Эвр играли детьми. Ирэн неторопливо дошла до беседки и села на скамью, рядом с большим кустом роз. Взглянув на них, Ирэн пожалела, что застала их осенью. Наверняка в цвету они были неимоверно прекрасны.

— Вот куда ты спряталась, — с легкой улыбкой обратился к ней Шерлок. Он пришел в сад с другой стороны и теперь стоял чуть поодаль, любуясь своей возлюбленной.

— У вас очень красивый сад, — промолвила Ирэн. — Хоть он и заставляет мое сердце тосковать.

— Отчего же? — спросил Шерлок. Не торопясь, он прошел в беседку и сел рядом с Ирэн.

— Оттого, что он напоминает мне о быстротечности бытия, — Ирэн окинула сад задумчивым взглядом. — Летом здесь все цвело, но вот пришла осень, и листья жухнут, а лепестки теряют свои краски. Скоро наступит зима, и все вокруг скует жестокий холод, от которого погибнет самая совершенная красота.

— Не всякая красота может погибнуть, — заметил Шерлок. — Вчера, когда ты выступала на сцене, ты пела арию, которой минуло уже более ста лет, но она продолжает покорять слушателей своей красотой.

— Слишком поэтичные слова для человека науки, не находишь? — усмехнулась Ирэн.

— Отнюдь. Таблица Менделеева кажется мне не менее прекрасной, чем музыка Чайковского или Вагнера, — Шерлок мягко взял ее ладонь в свою и поцеловал ее пальцы. Ирэн меланхолично улыбнулась, но ничего ему не ответила.

Через несколько недель ей предстояло отправиться в европейское турне. Ирэн предлагала Шерлоку поехать вместе с ней, но он не мог оставить свою работу. Не мог — или не желал?.. В глубине души Ирэн понимала, что сопровождать ее в поездке Шерлоку будет скучно. В отличие от нее, он не мог питаться одним искусством, а еще ему было важно чувствовать под ногами твердую землю. Как бы соблазнительно ни было для него бегство от мира, Шерлоку было необходимо время от времени возвращаться к своим корням, приезжать сюда, в Масгрейв — единственное место, где его мятущаяся душа хотя бы на короткое время обретала покой. А Ирэн чувствовала здесь лишь отстраненный холод, в котором ее внутреннее пламя колебалось и медленно угасало.

— Не хочешь прогуляться? — предложил ей Шерлок. Ирэн кивнула, и, взявшись за руки, они покинули сад и не спеша направились в лес. Их легкие наполнил чистый воздух, сотканный из первозданной свежести, от которого слегка кружилась голова, и который заставлял кожу покалывать от приближающегося холода. Вдалеке светило тусклое солнце, и хотя его лучи освещали им путь, они уже были неспособны их согреть.

— В детстве это было мое любимое место, — Шерлок указал на небольшой деревянный мост через речку, словно сошедший с иллюстрации к историям о Винни-Пухе. — Я воображал, что плыву на большом корабле и наблюдаю за морем с капитанского мостика, — он положил свободную руку на перила, и ладонь Ирэн выскользнула из его пальцев.

— Действительно, отсюда словно попадаешь в сказку… — проронила она. Шерлок все еще стоял у моста, захваченный детскими воспоминаниями, а она уже перешла на другую сторону, углубляясь в лесную чащу. Зачарованная царящей вокруг тишиной, Ирэн прислушивалась к малейшим шорохам и осторожно шла вперед, туда, где ее ожидали новые, ранее неизведанные переживания, туда, где в первозданном безмолвии звучала самая прекрасная, самая свободная музыка…

Наступил вечер, и роза, растущая у беседки, сомкнула глаза и заснула. Ирэн была права — близилась зима, и она готовилась погрузиться в глубокий сон. Однако сегодня он оказался потревожен. Прохладный осенний ветер всколыхнул ее лепестки, и роза проснулась. Она увидела, как Шерлок, глубоко о чем-то задумавшись, медленно бредет к дому. Он старался не показывать своих чувств, но любой, кто хорошо его знал, не смог бы не заметить у него на сердце кровоточащей раны. Если бы роза могла, она бы вздохнула и уронила на пожелтевшие лепестки хрустальную слезу.

Осенью листья отправляются в полет.

Осенью отпускают тех, кто жаждет быть свободным.

Когда розе пришла пора услышать вторую историю, уже наступила зима.

В этих краях зима была мертвой. Раньше, когда дети Холмсов еще были маленькими, здесь часто выпадал снег, набрасывая на Масгрейв и окрестности кружевной покров, порой превращавшийся в одеяло, и эта картина радовала глаз своей чистотой и уютом. Но со временем снежные тучи все реже посещали родовое поместье Холмсов, постепенно уступив место серости и блеклым дождям. Лишенная снежной шубки, роза мерзла, нагая, похудевшая от недостатка витаминов и тепла, и жадно ловила каждый солнечный лучик, которому посчастливилось прорваться сквозь плотные неприветливые облака.

В один из таких хмурых дней она и застала в саду Джеймса Мориарти. Казалось, что угрюмая погода не слишком портила ему настроение. Он был одет в наглухо застегнутое черное пальто, служившее хорошей защитой от ветра и холода, и с кривой усмешкой напевал что-то себе под нос. В голом саду, где все живое застыло, ожидая того дня, когда холода, наконец, отступят, он выглядел бесцеремонным чужестранцем, случайно забредшим в охваченный горем дом. Но это ничуть его не смущало. Хотя в родной для него Ирландии его фамилия вызывала образ мореплавателя, в Англии она навевала мысли об искусстве смерти.

И это нашло свой отклик у Эвр Холмс, младшей сестры Майкрофта и Шерлока. Наиболее одаренная из всех троих, она с детства воспринимала окружающую действительность как невзрачную копию скрытого за гранью мира, в который она так жаждала попасть. Эвр мечтала оказаться на гране обрыва, заглянуть в бездну, чтобы удостовериться в том, что у нее хватит ума и изобретательности, чтобы выбраться из нее целой и невредимой. А если же нет — что ж, в таком случае, Эвр по крайней мере сможет сказать себе, что все-таки рискнула и сделала роковой шаг, а не поддалась постыдному малодушию, обрекающему на жалкое существование заурядных людей, которым не хватает дерзания.

Ее встреча с Мориарти была неизбежной, а вспыхнувшее между ними пламя — столь ярким, сколь же и разрушительным. Они оба были учеными, преподававшими в одном университете, и поначалу возненавидели друг друга всей душой. Каждый хотел превзойти другого на ниве академических достижений, каждый жаждал увидеть, как соперник падет жертвой непомерных амбиций и гордыни. В итоге пали они оба. Их соперничество переросло в страсть, и поначалу они увидели в этом шанс наконец-то реализовать свой потенциал, сгладить с помощью другого свои недостатки и возвыситься так, как еще не удавалось никому прежде, но в резкльтате оказались в шаге от того, чтобы спалить свои собственные сердца.

Продолжая напевать себе под нос, Мориарти неторопливо прошел к беседке и окинул сад бесстрастным, ничего не выражающим взглядом. Машинально он протянул руку к розе, намереваясь обломать одну из ее веточек, но его палец напоролся на шип, и на бледной коже показалась капля крови.

«Черт», — выругался про себя Мориарти, но роза его услышала. От холода она совсем ослабела, но это не помешало ей почувствовать легкое удовлетворение.

— Что, уколол пальчик? — послышался насмешливый голос.

Мориарти обернулся, и на его губах появилась ломаная, нехорошая улыбка.

— Прямо как в сказке про Белоснежку, — продолжала иронизировать Эвр. Она подошла к нему и взяла за запястье, чтобы лучше разглядеть пострадавший палец. — Но ничего, до свадьбы заживет.

— До свадьбы? — в тон ей поинтересовался Мориарти. — Кто-то здесь говорит о свадьбе?

— Нет, конечно, — пожала плечами Эвр и уселась на скамейку. Зимой истертый временем камень всегда был холоден, но она, похоже, не обратила на это внимания.

Не может замерзнуть тот, кто привык держать сердце во льдах.

Некоторое время они молчали. Покалывающей свежести вокруг было вполне достаточно, чтобы выразить то, что они чувствовали. Игра увлекла их обоих, но им слишком нравилось быть соперниками, и чем дольше они были вместе, тем сильнее пожирали друг друга, одновременно высасывая жизненную силу и вынужденно ею делясь. Некоторое время им обоим казалось, что это и было то совершенство, тот идеал, к которому они оба стремились, но теперь они все отчетливее осознавали, что перманентная борьба изматывала их настолько, что даже они испытали потребность в гармонии за пределами хаоса.

И все-таки один вопрос не давал им обоим покоя: будет ли отказ от вечной схватки равноценен признанию собственного поражения? И смогут ли они заглушить сожаления, которые он неизбежно породит?

«Если бы ты не была столь непокорна…»

«Если бы ты не был столь непредсказуем…»

Они не произнесли этого вслух, но за это время успели так хорошо друг друга изучить, что этого не потребовалось. Хватило лишь одного взгляда в бесцветные, холодные глаза, за которым снова последовал обмен усмешками. Колкость по-прежнему оставалась для них главным инструментом выражений симпатий.

— Быть может, все-таки передумаешь? — первой вступила в игру Эвр. — Без меня тебе наверняка станет скучно.

— Без тебя у меня сохранится шанс прожить еще немного, — с напускным равнодушием протянул Мориарти. — Боюсь, дорогая, что иначе я сгорю, не дотянув до весны.

— Разве тебе так нравится твое унылое существование? — Эвр впилась в него взглядом. — Неужели наш танец на жерле вулкана потерял для тебя свою прелесть?

«На холодном воздухе она особенно поэтична», — подумалось ему. Вслух Мориарти сказал:

— Признаю, это развлечение вполне недурно, однако позволь тебе напомнить, Восточный ветер: я никогда не променяю его на то могущество, которое обрету, продолжив свою карьеру. Ты же сама понимаешь, что я должен сделать выбор, иначе я погибну.

— Реально или фигурально? — прищурилась Эвр.

Мориарти не ответил. Он и сам не был в этом уверен.

Порыв холодного ветра взметнул пряди ее иссиня-черных волос, но Эвр не обратила на это никакого внимания. Она пристально смотрела на Мориарти, и ей казалось, что его слова ничуть ее не трогали (в конце концов, она их ждала), но на самом деле ее сердце, разрываемое одновременно льдом и пламенем, было вовсе не столь надежным, каким она его мнила.

— Что ж, — медленно сказала она, поднимаясь на ноги, — если ты так в себе уверен…

Он не был. Но они оба понимали, что, пусть Мориарти никогда не принадлежал к числу ревностных католиков, у него хватит сил отрубить соблазняющую его конечность.

«Соблазняющую — или вставшую на пути у его эгоизма и самолюбия?..» — не без удовольствия задалась вопросом Эвр.

Мориарти уже ушел, а она все еще стояла у розового куста, размышляя о случившемся. Она знала, что воспоминания о том, что они друг с другом разделили, никогда не потеряют для нее своей свежести, но в глубине души понимала, что даже в самой притягательной бездне для нее нет будущего. Если она хочет удержаться, ей лучше найти для себя другой ориентир. Если она действительно желает постичь то, что до сих пор остается покрытым тайной, ей следует овладеть чем-то иным, нежели «искусством смерти».

Застывшая роза провожала ее недвижным взглядом.

Зимой природа замирает, окутанная холодным светом.

Зимой встречает свой конец то, чему не суждено расцвести.

Розу разбудило мелодичное чириканье птиц. Они всегда приходили первыми, предвосхищая возвращение весенних солнечных лучей, хрупких, но стойких и неунывающих. Какой бы переменчивой ни была погода в это время, они, казалось, никогда не теряли надежду и несли свет даже тем, кто больше ничего не ждал.

Мэри Морстен сама была как солнечный лучик. Светловолосая, с коротко стрижеными волосами, она явилась в саду Масгрейва спутницей весны, и если бы роза умела чувствовать, при ее появлении она ощутила бы тягу к новым свершениям, к захватывающим приключениям, поджидающим ее прямо за углом. Рядом с Мэри все было легко, и от каждого нового шага веяло не опасностью, а чем-то увлекательным и в то же время загадочным.

Шерлок всегда любил загадки. Чего он не любил, так это визитов к врачу, особенно к стоматологу. Эта антипатия была общей для троих Холмсов, и еще в детстве они поклялись друг другу бороться с ней сообща, так что даже после того как они выросли, никто из них не шел на прием к этому врачу в одиночестве. Конечно, подстроить расписание, чтобы нести это бремя втроем, было практически невозможно, однако хватало и поддержки одного Холмса. Поэтому, когда перед Шерлоком в очередной раз возникла необходимость совершить один из самых неприятных ритуалов в его жизни, он связался с Майкрофтом и Эвр… но оказалось, что никто из них не может его сопровождать. Раздосадованный, Шерлок выкручивался, как мог, но, так ничего и не придумав, вынужден был идти к стоматологу в одиночестве.

Но так уж вышло, что день, который он счел худшим в своей жизни, принес ему нечто совершенно удивительное.

В стоматологической клинике Мэри работала медсестрой. Она моментально раскусила нервного раздражительного пациента и, к его вящей досаде, обратила все в шутку. Обычно отстраненность Шерлока, граничащая с грубостью, отталкивала от него людей, но от Мэри его колкости отскакивали, словно горох от стены, и обращались против него самого. К тому моменту, когда подошла его очередь заходить в кабинет, Шерлок уже и думать позабыл о том, что пришел к стоматологу и, вообще-то, должен был испытывать из-за этого дискомфорт. Его мысли, обычно подчиненные строгому порядку, были взбаламучены этой несносной медсестрой и ее раздражающими насмешками. Покидая кабинет врача, Шерлок твердо пообещал себе, что ноги его больше не будет в этой клинике, хоть ему и назначили повторный прием.

Разумеется, он его не пропустил. И, что еще более удивительно, по окончании визита Шерлок обнаружил, что «несносная медсестра» пригласила его на свидание. И что он ответил согласием.

Мэри была потрясающе парадоксальна, и для ученого ума, которым почитал себя Шерлок, это стало поистине королевским подарком. Она беззлобно насмешничала над другими — и открыто иронизировала над самой собой (искусство, в котором Шерлок так и не преуспел). Внутри нее скрывался такой мощный заряд энергии, которому позавидовал бы самый крупный в мире коллайдер — но при необходимости она умела смиряться и сдерживать себя, если в этом нуждались другие. Она казалась открытой всему миру — но Шерлок с самого первого свидания заметил, что глубоко в сердце она скрывала тайны, которыми пока не готова была поделиться. И отчего-то он на нее не сердился. Наверное, все потому, что сердиться на того, кто освещает твой путь, было просто невозможно.

На улице только-только закончился дождь, а Мэри уже вышла на прогулку. Ей не терпелось надышаться свежим весенним воздухом, позволить голове закружиться от опьяняющего дыхания наступившей весны. Больше всего на свете Мэри любила саму жизнь и жадно ловила каждое ее проявление, словно боялась не успеть, опоздать…

— Ты забыла плащ — без него будет холодно…

Она обернулась, заправив за ухо вьющуюся русую прядку. Держа в руках ее темно-синий плащ, к ней подошел Шерлок. Мэри улыбнулась его заботе.

— Не стоило так беспокоиться, — сказала она, тем не менее, позволив ему набросить плащ себе на плечи. — На улице совсем тепло.

— Обычные уловки весны, — поджал губы Шерлок. — Солнце заманивает мнимым теплом, но холод не дремлет, готовый наградить простудой каждую легкомысленную барышню, что выйдет на улицу без плаща.

Мэри засмеялась.

— Ты это в книге вычитал? — поддразнила она.

— Разумеется, нет, — с достоинством ответил Шерлок. — Холмсы всегда были поэтами.

— Это точно, — протянула Мэри. Не глядя, она взяла его за руку и осмотрелась. — Только поэты способны разбить столь прекрасный сад.

— Пока он не так уж и прекрасен. Деревья еще не зацвели, а розы…

— Розы чудесны даже зимой, — промолвила Мэри. Ее задумчивый взгляд скользнул по пробуждающемуся цветку. — Они всегда честны, в этом их сила. Позволяют любоваться своей красотой, но не дают забыть о том, что ценой близости может стать пораненный палец. Так что тому, кто обожжется их прикосновением, будет некого винить, кроме себя, — Мэри опустила глаза, придерживая свободной рукой свой синий плащ.

Шерлок мягко приподнял ее подбородок и встретил ее взгляд.

— Что бы ты мне ни сказала, это ничего не изменит, — тихо произнес он.

Мэри с горечью покачала головой, и Шерлок опустил руку, но не оставил своей решимости.

— А если я скажу тебе, что я не та, за кого себя выдаю? — она посмотрела на их переплетенные пальцы. — Если место веселой медсестры займет женщина, которая покажется тебе незнакомкой?

— Каждая женщина — незнакомка для мужчины, — молвил Шерлок. — И это я не в книге вычитал. Так мне когда-то сказал Майкрофт.

— Майкрофт прав, как и всегда, — отозвалась Мэри. — И он, конечно же, сказал, что ценой этой разгадки является разбитое сердце мужчины?

Она больше не улыбалась, и Шерлоку не хотелось видеть, как ее сердцем снова завладевает печаль. Он приподнял ее ладонь и мягко коснулся ее губами.

— Если в тебе не будет загадки, это будешь уже не ты, — проговорил он. — И с моей стороны было бы слишком самонадеянно полагать, что жизнь не подготовит нам ни одного испытания. Но иначе не бывает, Мэри. Сейчас небо безоблачно, но уже через несколько часов его заволокут тучи, и снова пойдет дождь. Но разве есть у меня право на это роптать? Если бы весна не была столь многогранна и переменчива, это была бы уже не весна.

С легкой улыбкой Мэри подняла на него глаза.

— А если тебе по душе придется другое время года? — тихо спросила она.

Шерлок бережно провел тыльной стороной ладони по ее волосам.

— А это позволь мне решить самому.

Его прогноз оказался верным. К вечеру на небе сбежались тучи, рассыпав по земле мелкие капли дождя. Но розу, с наслаждением подставившую лицо живительной влаге, это не огорчило.

Весной каждый заслуживает того, чтобы его выслушали.

Весной в сердцах людей просыпается надежда.

Летние месяцы наполняли розу глубинной силой. Каждый солнечный луч, каждый вздох ветра питали ее живой энергией, постоянно обновлявшей ее красочный наряд. Шел ли на улице проливной дождь, светило ли яркое солнце, спускался ли на Масгрейв туман — летом любая погода была розе по нраву, и что бы ни происходило вокруг, она встречала это с высоко поднятой головой.

Тот день выдался особенно приятным. Не слишком жаркий и не прохладный, наполненный и светом, и тенью, надежный, но не скучный, обещающий самые удивительные переживания тем, кто ему доверится. Окруженная пышной зеленью, будто пуховой подушкой, роза купалась в его ласке, и вместе с ней весь сад Масгрейва пестрыми мазками оттенял серость его вековых стен.

Прежде Эвр не любила такую погоду. Ей мнилось, что тепло и солнечный свет расхолаживают разум, потворствуя неге и ничегонеделанью, поэтому в такие дни она предпочитала скрываться в доме, прячась за книгами и учеными трудами. Но сегодня, у розы не было причин в этом сомневаться, она обязательно выйдет в сад, чтобы полюбоваться его красотами. Ведь с ее стороны было бы крайне опрометчиво оставить в одиночестве того, кто в последнее время стал для нее столь значим.

Если бы не случай, пути Джона Ватсона и Эвр Холмс, скорее всего, никогда бы не пересеклись. Он был очень далек от мира академических штудий, хотя его профессию нельзя было назвать неинтеллектуальной. Даже в двадцать первом веке врачи продолжали получать фундаментальное образование, и это, несомненно, наложило на доктора Ватсона свой отпечаток. За что бы он ни брался, он всегда подходил к делу основательно и предпочитал не рисковать, если не был уверен в окончательном результате. Впрочем, склонность к авантюризму также не была ему чужда. Если кому-нибудь требовалась его помощь, доктор незамедлительно приходил на выручку, чего бы ему это ни стоило. Именно благодаря этому своему качеству он и познакомился с Эвр. Майк Стамфорд, его коллега по больнице, однажды попросил Джона подменить его на второй смене (у Майка внезапно заболела мать, и ему пришлось отлучиться). Джон согласился — и так узнал о том, что на свете живет такая женщина, как Эвр Холмс.

Джон не сразу понял, как он к ней относится. Какая-то часть его уже после пяти минут общения испытала непритворное раздражение. Эвр вела себя довольно высокомерно и как будто поставила своей целью сомневаться в каждом его суждении. Но в то же время в глубине души Джон уже тогда ощутил странное притяжение, которое оказывала на него эта необычная девушка с диковинным именем. Ему хотелось находиться в ее обществе, потому что, во-первых, его всегда манили загадки, а во-вторых, потому, что ее переменчивая натура стала вызовом для его стабильного взгляда на мир, и такой вызов Джон был не прочь принять.

А вот Эвр, как она потом ему призналась, очень долго считала Джона страшным занудой. Все в нем виделось ей столь обыденным, что едва не заставляло морщиться. И его обыкновенные серые рубашки в мелкую клеточку, и то, как он держал в замке руки, вытянув вперед сложенные вместе указательные пальцы, и его приклеенная «врачебная» улыбка, не всегда доходившая до глаз. Если бы в тот день, когда Эвр покинула его кабинет, ей кто-нибудь сказал, что скоро она пойдет с ним на свидание, она бы в лучшем случае покрутила пальцем у виска, а в худшем лишь презрительно усмехнулась.

Тогда она еще не знала, что порой ничто не привносит в жизнь так много света, как кажущиеся самыми заурядными вещи.

На повторном приеме ее принял уже Майк Стамфорд, и это, как ни странно, раздосадовало Эвр. Она никогда не любила побед, достающихся просто так, а уж когда она поймала на себе несколько, как ей показалось, многозначительно насмешливых взглядов доктора Стамфорда, то совсем разозлилась. С трудом сдержав вскипевшие эмоции, она вышла в коридор… навстречу довольно ухмыляющемуся Джону.

Итогом могла бы стать гневная тирада, но в действительности цепочка дальнейших событий привела доктора Ватсона в цветущий летний сад Масгрейва. Удивляться, пожалуй, не стоило. Для Эвр эти отношения стали прекрасной возможностью гулять по лезвию ножа, но все-таки не соскальзывать в пропасть — скрытое за ширмой иронии искреннее неравнодушие Джона каждый раз удерживало ее от рокового шага. А доктор наконец-то нашел свое идеальное уравнение: Эвр была достаточно непредсказуемой, чтобы не позволять ему расслабляться, но поскольку он очень хорошо научился распознавать ее настроения, он знал, как направить ее вспышки в конструктивное русло.

— Даже не думай сорвать хотя бы один цветок! — Эвр погрозила Джону пальцем, когда он склонился над кустом роз.

Доктор усмехнулся и выпрямился.

— Было бы обидно вредить такой красоте, не находишь? — он уселся на скамью и положил ногу на ногу. — У вас чудесный сад. Не понимаю, как ты вообще можешь жить где-то кроме Масгрейва.

— Ты меня знаешь — я тот еще черствый сухарь, — пожала плечами Эвр. Она подошла к Джону и села с ним рядом. — Впрочем, как и все Холмсы.

— Ну вот — а я-то думал, что главная черта характера, которую делят представители вашей семьи, это высокомерное занудство, — лукаво улыбнулся Джон.

— Опять эти твои насмешки! — Эвр ткнула его кулачком в плечо. — Что-то в компании моих братьев ты не был таким смелым!

— А мы разве были в компании твоих братьев? — он наигранно удивился. — Признаюсь, я этого не заметил. Ты затмила всех.

Эвр закатила глаза.

— А теперь ты издеваешься. Снова.

— Издеваюсь? Ничуть. Я просто говорю правду. Как можно обращать внимание на кого-то другого, когда рядом сидит несравненная Эвр Холмс?

— Да ну тебя, — надулась Эвр.

Джон рассмеялся, на сей раз без тени насмешки, и взял ее за руку.

— Ну, прости меня, дорогая. Ты же знаешь — порой я совершенно невыносим.

— Знаю, — поджала губы Эвр. — Иначе я бы на тебя и не взглянула.

— Иначе ты бы на меня и не взглянула, — согласился Джон.

В траве стрекотали кузнечики, воздух был пропитан запахом травы и цветов. Жизнь находилась в своем расцвете, и казалось, что ни у кого вокруг не была права не быть счастливым. Крупный бутон розы походил на бальное платье, и Эвр ясно ощутила, как легко было у нее на душе. Будто еще чуть-чуть, и ее сердце отправится в пляс.

— Чему ты улыбаешься? — с интересом спросил Джон.

— Ничему, — ответила она. — Ничему и всему. Знаешь, я давно не чувствовала себя такой… целостной. Наверное, это ощущение приходит лишь в такие дни, когда проживаешь жизнь каждой клеточкой своего естества.

— Наверное, — снова согласился Джон. Все-таки ему повезло, что за поэзию из них двоих отвечала Эвр.

В доме послышались голоса — это миссис Холмс звала их пить чай с медом. Эвр и Джон поднялись и пошли домой, не замечая, что продолжают держаться за руки.

Летом все становится чуточку проще.

Летом можно не бояться жить.

Розе, растущей в саду Масгрейва, довелось повидать множество историй. И, подобно нынешним хозяевам этого старинного дома, она знала, что настоящую жизнь невозможно прожить без того, чтобы испытать на себе все ее оттенки и проявления. Печаль осени с ее неизбежным расставанием. Неподвижность зимы, сковывающей сердца своим холодом. Надежду весны, что манит своей переменчивостью. Улыбку лета, обещающего, что все будет хорошо. И если бы у розы был выбор, она бы ни за что не отказалась ни от одного из времен года. Только вместе они делали ее достойной вечной красоты и любви.

Майкрофт Холмс, старший брат Шерлока и Эвр, не заметил, какое на дворе было время года, когда он встретил Молли. То есть, конечно, если бы ему задали вопрос, в какой конкретно день это произошло, он бы ответил, не задумываясь, но не понял бы, почему этому стоит придавать такое большое значение. Может быть, это было осенью, в один из тех дождливых дней, которые вызывали у Молли светлую грусть, а на него навевали спокойную уверенность — он ведь не боится промокнуть, потому что постоянно носит с собой зонт. А может, тогда была зима — серое, шершавое время года, которое Майкрофт предпочитал игнорировать в тиши своего кабинета, до того, как Молли научила его видеть свет даже в таком сумбурном явлении, коим он почитал рождественские праздники. Или же это случилось весной, когда воздух наполнялся ожиданием новой жизни, и вдоль сверкающей на солнце Темзы прогуливались влюбленные парочки, к которым Майкрофт никак не ожидал присоединиться, и которым Молли перестала завидовать, после того как встретила его. Или все произошло летом, в один из тех дней, когда сочная зелень деревьев смешивается с золотыми лучами солнца, и море отливает глубоким синим цветом, в тон его любимому шарфу, а небо смеется ее заразительной улыбкой. Так или иначе, погодные условия, при которых состоялась их встреча, выскользнули из памяти Майкрофта, и это, наверное, было совсем не по-британски, но ему, в сущности, было все равно.

С Молли он познакомился благодаря Шерлоку. Она работала в больнице Святого Варфоломея, куда тот водил на практику своих студентов, и однажды Майкрофт, желающий переговорить с братом, приехал туда по дороге из министерства иностранных дел в клуб «Диоген». В спешке он зашел в лабораторию, где ожидал увидеть Шерлока, и случайно натолкнулся на молодую девушку, которая как раз заварила себе кофе. Ее белый халат окрасился темно-коричневыми пятнами, а Майкрофт, почувствовав себя неуклюжим увальнем, виновато извинился, обещая оплатить химчистку, после чего их глаза встретились… и он пропал.

Ему не хотелось, чтобы его слова прозвучали, будто строчка из романа, но чуть позже, осмысляя случившееся, Майкрофт подумал, что таких девушек, как Молли, он никогда не встречал. Он вообще не предполагал, что в их циничное время кто-то еще способен сохранить открытость миру и не ожесточаться, встречаясь с людским равнодушием и безразличием. То, что Молли не понаслышке знала и то, и другое, он понял достаточно быстро. Эта светлая, добрая девушка прятала в своем сердце не одну рану, но каким-то образом находила в себе силы не позволять горечи и обидам изменить себя. Майкрофту очень хотелось понять, как у нее это получалось. Ему бы пригодилась способность отпускать то, что причиняет боль, и сохранять то, что укрепляет душевный мир. И некоторое время он полагал, что для этого необходима натренированная сила воли, позволяющая абстрагироваться от всего плохого, но на самом деле все оказалось совсем иначе. В действительности хватало лишь доброго сердца и умения прощать, и все остальное складывалось будто само собой.

Молли научила его находить радости в самых маленьких моментах, на которые прежде он не обращал внимания или которых и вовсе был лишен. Чашка утреннего чая или кофе, послеполуденная прогулка в парке, телефонная переписка — не с целью обсуждения важных государственных вопросов или срочных семейных дел, а просто как проявление неравнодушия и заботы. С Молли его жизнь вдобавок к макро-измерению, которым Майкрофт привык оперировать, приобрела и мини-фокус, позволяющий ему концентрироваться на важных деталях и видеть счастье там, где раньше он ни за что не стал бы его искать.

Спустя несколько месяцев после их знакомства Майкрофт привез Молли в Масгрейв. Он думал, дом покажется ей холодным и неприветливым, но даже в его сдержанности она сумела найти очарование. А вот сад ее просто покорил. Молли выросла в провинции, но после переезда в Лондон потеряла связь с природой, и ей очень этого не хватало. Особенно ей понравилась роза. Майкрофт вспомнил, что этот цветок посадила еще его бабушка, и что в детстве он помогал ей с поливкой. Майкрофт плохо разбирался в цветах, но роза всегда казалась ему очень красивой. Он считал ее царственной и грациозной, и ему нравилась ее сдержанность, лишенная всякой вульгарности.

После свадьбы и переезда в Масгрейв Майкрофт и Молли продолжили ухаживать за розой, как до них это делали его родители, и она отплатила им за заботу чудесными красками и пышным цветением. Осенью роза наблюдала за тем, как они собирают урожай с небольшого огородика, разбитого недалеко от дома. Зиму вместе с ними проводила в размышлениях, подводя итог минувшему и готовясь к будущему. Весной радовалась оживлению природы, желая как можно скорее поймать первые теплые лучи солнца. А лето посвящала беззаботному веселью и самым искренним улыбкам.

Именно роза стала свидетелем их первой большой радости. В тот вечер они пришли в сад вдвоем, держась за руки, и с любовью посмотрели не друг на друга, а вперед, в одном направлении.

— Ты знаешь, я не верил, что это возможно, — молвил Майкрофт и чуть крепче сжал ее руку. Молли в ответ улыбнулась.

— А мне казалось, что ты должен был предвидеть подобный исход, — в ее голосе слышались нотки лукавства.

Майкрофт слегка покраснел.

— Я не совсем это имел в виду, — деликатно откашлявшись, пояснил он. — Я хотел сказать, что не верил в то, что когда-нибудь со мной произойдет нечто столь необыкновенное, — он посмотрел на жену. — Я всегда считал себя самым заурядным из Холмсов.

— Значит, ты плохо о себе думал, — пожурила его Молли, прижимаясь к его плечу. — «Заурядность» не свойственна никому из вас, и тебе меньше всех. Напротив, я бы назвала тебя самым оригинальным.

— Это почему? — Майкрофт с интересом на нее посмотрел.

— Потому что ты первым признал, что даже гениям для счастья нужны самые обыкновенные вещи, — сказала Молли. — А на это способен лишь по-настоящему мудрый человек, отвергший всякую косность и заурядность.

Майкрофт задумался о ее словах.

— Что ж, недаром говорят, что все гениальное просто, — подытожил он.

— Это точно, — согласилась Молли. Майкрофт машинально обхватил ее за талию, и она положила ладонь на его руку.

Рядом с ними слушала сердцебиение новой жизни склонившая голову роза.

Впереди ее ждало еще много счастливых историй.