Всего лишь человек (джен)

Стража распахивает врата Подкаменной крепости — и холодный ветер врывается в голову Ондолемара, переворачивая мысли, сталкивая их друг с другом — чтобы болело, чтобы не расслаблялся.

Ондолемар ненавидит Подкаменную крепость. Ондолемар ненавидит Маркарт. Ондолемар глубоко вдыхает, желая оставаться спокойным и не тратить силы на отвлекающие чувства, которых ни крепость, ни город не заслуживают. Они не должны вызывать чувств. Ненависть не приведет к тому результату, ради которого он здесь находится. Ненависть истощает и разочаровывает Ондолемара в себе. Планомерное очищение Предела от ереси, без криков, без сжатых кулаков, без головокружений от злости и усталости от узколобости некоторых особ. Работать, сохраняя разум. Ондолемар медленно выдыхает.

Ондолемар не должен позволять себе зацикливаться на ненависти к крепости, но его тошнит от планировки залов, эхо множества голосов вызывает болезненную пульсацию в висках, он задерживает дыхание при встрече с людьми: ему противна сама мысль о том, чтобы учуять их запах. Пусть среди людей есть достойные ученые и даже неплохие собеседники, но это не делает их мерами. Это не делает их по-настоящему приемлемой картиной для глаз. Эти люди достойны вежливой улыбки, но продолжают разжигать тяжелое пламя ярости в груди. Жар которого люди ощущают — к сожалению, Ондолемар уверен, что не достаточно усердствует, чтобы скрыть его хотя бы от окружающих. Он смотрит на тех, чья кожа круглосуточно жирно лоснится, и на тех, у кого кожа обветрена и, кажется, через пару тончайших слоев уже проступят кости, и на тех, у кого на фоне кожи цвета навозной кучи ярко выделяются белки глаз с красными реками — и не может приложить усилие, чтобы заглушить разгорающееся отвращение, и ярость, и досаду. Кто-то делает вид, что ему плевать, и пытается смотреть на Ондолемара так, как смотрят на плевок слюны в тарелке с лососевым стейком. Но эти попытки жалки, Ондолемар знает, как трясутся от страха колени этих смельчаков, даже если их не в чем упрекнуть в рамках соблюдения Конкордата.

Когда он впервые увидел Маркарт, город предстал перед ним настолько уродливым, а ситуация — до того нелепой, что, ошеломленно помолчав, он не сдержался и похоронил свои надежды на легкую работу под обреченным смехом. Он, конечно, вырежет веру в Талоса из тех людей, из кого это еще не поздно сделать. Он, конечно, велит отсечь головы всем, кто от веры не откажется, кто безнадежен и глуп. Но он не сможет разрушить физический город, его стены, дома, скалы вокруг, выпрыгивающие на него тут и там, он не сможет изменить вкус местного воздуха, не сможет построить нечто, в чем было бы не противно жить. Въезжая в город, Ондолемар понимал, что, искоренив веру в того, в кого никто верить права не имеет, он не сильно-то поможет этой дыре. Вера — это важно, никто не спорит. То, что в головах людей, имеет значение — пусть и меньшее, чем содержание голов меров, но его долг перед самим собой и перед Доминионом открыть глаза тем, кто до сих пор не смог этого сделать самостоятельно. Однако же открывать глаза еретикам в городе, от нахождения в котором не хочется спрыгнуть с ближайшей скалы, было бы приятнее.

Ондолемар не должен позволять себе зацикливаться на ненависти, злобе, презрении, омерзении, но он не может ходить с закрытыми глазами — он вынужден видеть, как небо изо дня в день меняет оттенок с темно-серого на светло-серый и обратно, других цветов не зная, он вынужден слышать лязг человеческого оружия — грубого и пошлого, он вынужден видеть важно расхаживающих прямо под ногами мелких птиц, которые пытаются его укусить, если он задевает их сапогом, он вынужден слышать непрекращающийся шум водопадов и видеть щели в камне постели, камне посуды, камне пола, камне потолка, камне лиц окружающих. Кривым и несуразным костям — кривые и несуразные постели, но, по ухмылке упрямого ярла, альтмеры спят на тех же постелях, которыми довольствуются в этом городе люди. Этим неприхотливым свиньям посуда, об которую можно запросто порезать руку или губу и которая весит не меньше оружия, кажется нормальной. Такой же нормальной, как кусающиеся птицы. Ондолемар же каждый раз преодолевает себя, садясь за стол, и приемы пищи по сравнению с жизнью в приличном месте здесь сократились в несколько раз. На такую посуду смотреть — уже оскорблять себя, предков и родину, что уж говорить об использовании. Пол, выложенный не ровной поверхностью, а издевательскими холмами и ямами, вызывает ощущение дикой, неприкрытой природы в любом здании. От взгляда на потолок хочется расстаться с пищей, которую с трудом заставил себя принять. От примитивных лиц негде укрыться.

Месяц Первого зерна незаметно передал Ондолемара месяцу Вечерней звезды. Из тех, кто собирался по ночам в таверне, и так мало кто поклонялся Талосу — а теперь, после череды верных решений, Ондолемар уверен: только старый — по людским меркам — бард, хамски сверкающий на него единственным глазом, еще носит в себе ересь. Его запретные молитвы недостойному сквозят в каждом жесте, в том, как он резко берет кружку с элем, в том, как откашливается, в том, как понижает тон пения, будто копая себе могилу все менее живым и более тяжелым голосом, пока Ондолемара не прошибает дрожь. Будто норд верит, что его преступное тело предадут земле. Предпочтения барда ясны Ондолемару как белый день, но пока он не находит четкого, убийственного доказательства, а выполнять работу спустя рукава, опираясь лишь на неприязнь и догадки — недопустимо.

Сегодня, стоя в том углу таверны, что даже не пытается соблюдать видимость относительной чистоты, Ондолемар снова, не скрываясь, взглядом выплескивает Огмунду всю копящуюся гадливость — и к самому барду, и к ему подобным, и к летающим от стены к стене пьяным выкрикам, и к этому тошному городу.

И снова бард ухмыляется, и снова манерно, думая, видимо, что это похоже на изысканные движения меров, проводит загорелой рукой по седой бороде, дразня, провоцируя, издеваясь, пародируя, высмеивая, взрывая Ондолемара так, что остается удивляться, обнаруживая, что гнев бьется лишь внутри, сдавливая желудок, комкая легкие, раскаливая кровь, но совсем не вырывается наружу, не сжигает Ондолемара, не сжигает таверну, не сжигает весь Тамриэль — да даже из ближайшей каменной скамьи не высекая искру. Гнев готов убить только своего носителя — и то не сразу, а помучив. Незаметно для окружающих. Только бард, будучи виновником, увидит и возрадуется — элем в тяжелой кружке да молитвой не богу.

Ондолемар сжимает кулак.

Ондолемар разжимает кулак.

Не нужно эмоций.

Пальцы степенно перебирают воздух. Все в порядке. Почти. Перчатка, скрывающая покрасневшие пальцы, совершеннее, чем весь этот город со всеми жителями.

Ондолемар опирается плечом о косяк двери какого-то подсобного помещения. Мантии конец. Мерзость. Ондолемар передергивает плечами, одним из них чувствуя металлический холод. Он не может сейчас стоять, опираясь исключительно на ноги. Доверие к ним временно утрачено.

Он не помнит, который раз приходит в таверну, чтобы найти способ уличить барда в поклонении Талосу. Он записывает это в отдельный журнал и забывает, память не согласна хранить количество визитов в это заведение, выглядящее и пахнущее хуже, чем отхожие места в Алиноре.

Зато он помнит, что обратил на Огмунда внимание, когда тот на рынке делился ценным наблюдением с только что прибывшим путником: пусть весь Скайрим по-своему хорош, но любое место становится поистине прекрасным в тот миг, когда оборачивается полем боя. Или хотя бы полем хорошей потасовки с остроухими, добавлял бард после паузы и развязный смех его оттачивал скалы, пусть путнику и было явно не до болтовни со всяким сбродом. А Ондолемар замер, будто схваченный за руку этим голосом. Очнулся от вздоха одного из юстициаров. Огмунда он уже не видел.

Зато он помнит, как впервые пришел в таверну после случая на рынке. И сразу увидел его. Услышал. Понял. Стал думать, как доказать. Стал отпускать юстициаров и наведываться в таверну почти с той же частотой, что местные торговцы и ремесленники. Стал слушать песни и разговоры. Ни он, ни Огмунд не пытались заговорить друг с другом — сквозящая в текстах и мелодиях хвала Талосу говорила сама за себя, черно-золотая мантия Талмора говорила сама за себя.

В каком-то смысле, после преодоления брезгливости, это становится интересной игрой. На короткий промежуток времени.

Бард явно наслаждается осознанием того, что талморец все видит, но не может доказать. Наглый недоносок. Ондолемар живо представляет, как голова норда опускается на плаху. И находит в себе силы улыбнуться ему. Огмунд фыркает и рывком заводит песню, заглушая все звуки таверны.

Когда Огмунд во весь голос хвалится, что в Коллегии бардов все еще изучают его песни, Ондолемар сообщает об этом талморцам во владении Хаафингар, чтобы проверили, чтобы проследили, а, возможно, и подняли мимоходом вопрос о закрытии Коллегии.

Когда Огмунд говорит Клеппу, что война — это даже лучше, чем песни, ученики и женщины вместе взятые, Ондолемару остается недоверчиво всматриваться в слепой глаз, на один момент предположив, что бард умнее, чем делает вид, и все, что видят окружающие — роль. Что-то проскальзывает порой в морщинах вокруг этого глаза — такое, что Ондолемару хочется сомневаться в подлинности неуместного смеха, самоуверенного пения и нахальных ухмылок.

Момент проходит быстро. Можно даже убедить себя, что его никогда не было и быть не может.

Война — абсолютная глупость. Открытая слежка Ондолемара за Огмундом в таверне могла бы уже дать результат. Но, конечно, это бард — хитер, и обстоятельства — сложны, а вовсе не намеренное промедление талморца. Такого же быть не может. Эта седая голова, низким голосом несущая сплошной бред, должна покинуть туловище от удара палача. Его вера — безнадежный случай.

Любой палач, рассмотрев мысли Ондолемара, причиняющие ему дискомфорт в собственной голове, посчитал бы его непрофессионалом и, быть может, даже вставшим на путь ереси. И не только ереси.

Ондолемар вздрагивает, когда бард в который раз заводит песнь. Кажется, дни отсчитываются этим моментом, а не светом и тьмой на улицах.

Этот голос змеями заползает в уши. И кусает, впрыскивая самый опасный и отнюдь не смертоносный яд в мысли Ондолемара.

Эти слова делятся на тысячу и исчерпывают свой смысл, а змеи осваиваются в теле, крепко оплетают кости так, что их сводит от боли.

Ондолемар отталкивается от дверного косяка и быстро выходит из таверны, и слышит, как интонация песни допускает победную насмешку в тьму трагической истории, что до этого угрожающе сгущалась.

Ночь встречает раздражающим эхом шагов. Ужасное эхо, ужасное притворство, будто бы город спит и чуток к любому шуму. В том числе тому, что в голове Ондолемара. Он терпеть не может взгляды стражников, терпеть не может лексику кузнеца с ее помощниками, терпеть не может плеск воды, холод камня, жар в груди, запах еды, голос барда, его глупости и слепой глаз, кажущийся оплотом надежды.

Ондолемар ненавидит себя — и презирает за то, что тратит на это силы — за то, что снова ничего не сделал. Хотя мог бы. Хотя должен. Хотя хочет.

В следующий раз он докажет. Предоставит. Устранит.

Подкаменная крепость, отсутствие сна, составление писем ряду талморцев.

В следующий раз он пошлет кого-нибудь в дом норда, и пусть ему попробуют сказать, что не имеет на это права — у него есть право на любые меры при появлении подозрений поклонения Талосу — и в доме будет алтарь, и в доме будет амулет, и в доме будет литература, в доме будет все, что мигом швырнет барда под удар палача. Или в тюрьму. Шахта? Выбор не так прост, как кажется. Нужно подумать, на каком варианте он будет настаивать.

В следующий раз Ондолемар и не подумает появиться в таверне. Он докажет то, в чем и так уверен. Он вырвет ростки веры из строк барда, вырвет голос из горла, вырвет жизнь из обоих глаз. И, возможно, после этого сможет позволить себе спать, пусть и на каменных кроватях. Возможно, сны больше не будут наотмашь бить его тем, от чего Ондолемар в силах только отвернуться.

В следующий раз он сделает то, что может, должен, хочет. Сделает то, что ждет от себя.

Ондолемар сожжет веру в ничтожного Талоса так же, как его самого сжигает ненависть к жалким песням Огмунда.

Что Талос, что Огмунд — люди. Самые низшие из представителей людей. Недостойны ни пантеона, ни Скайрима, ни земли, ни неба, ни снов.

Проходит ночь. Небо еще не согласно светлеть, сквозь редкие окна пробивается лишь тьма, а птицы уже кричат так, словно их крики точно заставят небо поторопиться. Ондолемар морщится, встает из-за стола и расправляет плечи.

Всего лишь крики. Всего лишь песни. Всего лишь норд.

Стража распахивает врата Подкаменной крепости — и холодный ветер врывается в голову Ондолемара, переворачивая мысли, сталкивая их друг с другом — чтобы болело, чтобы не расслаблялся.