В свете нового дня (гет)

Все знают, что для девушки из небогатой семьи удачно выйти замуж по любви — большая редкость. Элизабет Дарси как раз могла считаться обладательницей столь редкого счастья.

Первые недели после свадьбы убедили Элизабет в двух вещах: во-первых, мистер Дарси действительно очень любил её, а во-вторых, он имел чрезвычайно серьёзные представления о том, как именно должны храниться книги на полках.

Одним утром она, полностью уверенная, что библиотека в полном ее распоряжении, спустилась вниз, и была очень удивлена, застав там мистера Дарси. Тот уже успел просмотреть корреспонденцию, которая теперь лежала рядом, на столике, и сидел в кресле с чашкой кофе, разбирая почту. Стоило Элизабет войти, он поднялся.

— Ради всего святого, сэр, вы существуете до завтрака?

Тот коротко усмехнулся, ответив, что и сам порою с трудом в это верит.

— Это весьма тревожное известие, — покачала головой она, подходя к книжным полкам. — Вплоть до сегодняшнего дня я была уверена, что вы материализуетесь исключительно к моменту, когда подают завтрак.

— Боюсь, вы слишком низкого мнения обо мне.

— Напротив, — она обернулась от книжного шкафа, — я всегда считала, что человек, способный добровольно читать деловые письма до десяти часов утра, должен обладать поистине выдающимся характером.

Мистер Дарси едва слышно усмехнулся и вновь сел.

— Вы опять переставили Аддисона, — заметила она, вернувшись к шкафам.

— Лишь вернул его на место.

— Стало быть, ваша библиотека имеет удивительное свойство приходить в порядок всякий раз, как я пытаюсь читать.

Элизабет прошлась вдоль книжных полок, чуть склонив голову на бок. Найдя, наконец, книгу, она с довольным видом опустилась в кресло.

Прочитав пару страниц, она, не отрывая взгляда от текста, произнесла:

— Думаю, он написал бы великолепное эссе о том, с какой тщательностью вы следите за порядком в библиотеке.

— В самом деле?

Она кивнула с видом человека, не допускавшего ни малейших сомнений в собственной правоте.

Подобные утренние споры вскоре сделались для Элизабет едва ли не столь же привычной частью дня, как чай, корреспонденция и попытки мистера Дарси поддерживать в библиотеке порядок, который она нарушала с редким постоянством.

Элизабет считала, что достаточно изучила своего мужа за период помолвки — она научилась трактовать каждый его жест. Однако при совместной жизни ей открылись новые его стороны, которые заметить ранее было совершенно невозможно.

Во-первых, в его кабинете все предметы точно знали свое место. Казалось, что письма всегда лежат на одинаковом расстоянии друг от друга. На четвертый день своих наблюдений она нарочно сместила письмо чуть ниже. К вечеру оно вновь лежало ровно.

Во-вторых, чай здесь подавался ровно в пять часов вечера — и ни минутой позже, в отличие от Лонгборна, где чай пили много позже и в разное время. Привыкнуть к этому идеальному распорядку оказалось совсем непростым занятием, и Элизабет то и дело опаздывала.

В-третьих, их привычки разительно отличались. Элизабет предпочитала чай утреннему кофе, Дарси же пил за завтраком исключительно кофе. Она имела обыкновение переставлять что-либо, если «неправильно падал свет», «цветок не сочетался с вазой» или если ее в целом что-то не устраивало, но мистер Дарси машинально возвращал все на места. Элизабет могла оставить книгу недочитанной на середине, а Дарси всегда дочитывал до конца. Последнее обстоятельство особенно поражало Элизабет.

— Но зачем дочитывать книгу, если она неинтересна?

Дарси пожал плечами:

— Я считаю, что если книга начата, оставлять её попросту бессмысленно — всё равно когда-то она будет дочитана.

— Или нет, — с невозмутимым видом возразила она.

— Вы будете ставить под сомнение каждое мое высказывание?

— Лишь те, которые не соответствуют моим представлениям.

Несколько дней спустя Элизабет, не выдержав долгого отсутствия прогулок, сумела заставить мужа выйти, несмотря на его возражения насчет мороза.

— В самом деле, мистер Дарси! Неужто вы думаете, что я неспособна…

Закончить фразу миссис Дарси не удалось. В ту же минуту она ступила на покрытый льдом участок дорожки, потеряла равновесие и была вынуждена обеими руками ухватиться за руку мужа.

— Ни слова, — пробормотала она, стараясь выпрямиться.

— Ни в коем случае, — совершенно серьёзно согласился он.

Однако в следующее мгновение Элизабет вновь поскользнулась и на этот раз уже была удержана мистером Дарси прежде, чем успела окончательно потерять равновесие.

— Теперь, — произнесла она спустя несколько секунд молчания, — вы можете быть полностью уверены в несерьезности моих слов.

— Нет, — непривычно мягко ответил Дарси, — лишь в том, что вы слишком редко соглашаетесь со мной вовремя.

Элизабет, к собственному неудовольствию, почувствовала, что после этих слов совершенно утратила способность придумать достойный ответ.

Прежде Элизабет полагала, что главное изменение, производимое браком в жизни женщины, заключается в перемене имени, однако вскоре обнаружила, что вместе с именем женщине вручают ещё и бесконечное количество обязанностей.

Экономка желала знать её мнение относительно расходов на хозяйство, управляющий — относительно приглашений; кухарка считала своим долгом трижды уточнить насчет обеда, садовник, по-видимому, верил, что она разбирается в устройстве оранжереи лучше всех находящихся в поместье людей.

Каждое новое затруднение неизменно сопровождалось почтительным «Миссис Дарси!», что поначалу даже забавляло её. Впоследствии же она начала подозревать, что дом обладает какой-то особенной способностью обнаруживать её именно в ту минуту, когда она собиралась спокойно сесть с книгой.

Однажды, услышав за утро своё имя, по меньшей мере, двенадцать раз, она заявила мужу, что начинает понимать, отчего прежние хозяйки поместья изображены на портретах с таким серьёзным выражением лица.

Вечером того же дня Элизабет спустилась в библиотеку в надежде, что хотя бы там ей не нужно будет отвечать на дюжину вопросов одновременно и была уверена, что не застала в библиотеке никого. Опустившись в кресло с трагическим вздохом, она уронила голову на спинку кресла и прикрыла глаза.

— Полагаю, роль хозяйки поместья всё же не так проста, как казалось? — раздался знакомый голос.

Элизабет вздрогнула было от неожиданности, но, не открывая глаз, ответила:

— Напротив. Я начинаю думать, что хозяйка поместья должна обладать по меньшей мере талантами государственного министра.

— Вот как?

Она чуть повернула голову и продолжила:

— Сегодня меня спрашивали о трех гостиных, количестве свечей в коридоре и о судьбе роз из оранжереи с таким видом, будто от моего решения зависит благополучие Англии.

— И что же вы решили?

— Что розы, вероятно, переживут без вмешательства, — ответила она. — Чего нельзя сказать обо мне.

Подойдя к одному из шкафов, Дарси, чуть подумав, взял один из томов и протянул Элизабет.

— Полагаю, мистер Аддисон окажется менее требовательным собеседником, чем миссис Рейнольдс.

— В этом я далеко не уверена, — ответила она, принимая том. — Однако, надеюсь, он не намерен задавать собственному читателю неимоверное количество вопросов.

Некоторое время в библиотеке царила приятная тишина. Элизабет читала с тем сосредоточенным видом, который появлялся лишь тогда, когда книга занимала ее, время от времени тихо усмехаясь чему-то. Мистер Дарси разбирал почту, иногда поднимая взгляд. Если бы кто-то взглянул на них со стороны, то счел бы их чрезвычайно серьезной и почтенной супружеской парой, однако такое времяпрепровождение удовлетворяло обоих.

Несколько часов спустя мистеру Дарси потребовалось что-то спросить у жены, что он и собирался сделать:

— Миссис Дарси…

— Элизабет, — не отрывая глаз от страницы, поправила та. Вдруг она вскинула голову с несколько растерянным выражением лица:

— Я сказала это вслух?

— Да, — отозвался Дарси с видом, подозрительно похожим на улыбку.

— Простите, — быстро добавила она. — Просто мне начинает казаться, что если я еще раз услышу «миссис Дарси», то окончательно решусь рассудка.

Теперь уже в глазах его заиграла мягкая усмешка, и он осторожно произнес:

— В таком случае… Элизабет.

Она почувствовала себя удивительно смущённой из-за собственного имени, поэтому принялась разглаживать и без того ровную ленту книги.

Повисла одновременно неловкая и нежная тишина. Оба вернулись к книгам.

— И все же, мистер Дарси, — начала Элизабет в разговоре чуть позже, — я считаю, что…

Она умолкла, озадаченная его выражением лица.

— Полагаю, теперь я имею право возразить?

— Насчет чего?

— Насчет мистера Дарси.

— О, — только и сумела произнести она. — И как же мне следует называть вас?

— Полагаю, мое имя подходит как нельзя лучше.

— Думаю, вы правы. Но, думаю, мне потребуется время, чтобы привыкнуть.

Тот кивнул, пробормотав что-то вроде «Разумеется» и «конечно».

— Фицуильям, — прибавила она, лукаво улыбнувшись.

После месяца в роли миссис Дарси Элизабет обнаружила, что управлять большим домом значительно труднее, чем представлялось ей прежде. Отнюдь не потому, что обязанности были чем-то особенно сложны, но они обладали удивительным свойством возникать именно в ту минуту, когда она твердо намеревалась заняться чем-нибудь другим.

Одним утром она сидела с Джорджианой в малой гостиной, просматривая список каких-то хозяйственных расходов, который, по мнению миссис Рейнольдс, непременно требовал её внимания.

Пока Элизабет горячо недоумевала, почему свечи расходуются со столь невероятной скоростью, в то же время справляясь с бумагами до удивительного легко, вошла служанка с подносом чая.

Девушка поставила на стол поднос и уже собиралась выйти.

— Спасибо, Сьюзан, — рассеянно произнесла Элизабет, не поднимая головы от бумаг.

Служанка обернулась, кажется, удивленная собственным именем, позволила себе слабую улыбку и вышла.

Только после этого в комнате воцарилось странное молчание, которое заставило Элизабет немедленно поднять голову. Дарси, который до этого читал письмо у окна, смотрел на неё поверх листа. Джорджиана выглядела почти столь же озадаченной. Элизабет не преминула поинтересоваться, что именно в ее словах послужило причиной их недоумению.

— Ничего, — ответил Дарси тоном, который почти всегда означал что-то прямо противоположное.

— Фицуильям!

— Я лишь пытаюсь понять, каким образом тебе известно имя Сьюзан.

— Очень просто. Её зовут Сьюзан.

— Благодарю за пояснение.

— Всегда рада помочь.

Джорджиана, сдерживая улыбку, предположила, что Элизабет никогда прежде не встречала Сьюзан.

— Встречала, — последовал ответ.

— Когда?

Элизабет посмотрела на них обоих с выражением искреннего недоумения.

— Во время моего второго визита в Пемберли.

— Год назад? — с чрезвычайно серьезным видом уточнил Дарси.

— Не год, а всего-то семь месяцев назад. Решительная разница, между прочим.

— Действительно, решительная. И ты запомнила имя одной из горничных?

— Разумеется.

— Почему?

Этот вопрос, по-видимому, показался Элизабет самым странным из всех прозвучавших.

— Потому что это её имя.

Несколько секунд никто ничего не говорил. Элизабет вернулась к бумагам, затем, подумав, прибавила:

— К тому же, я с ней разговаривала. Иначе было бы действительно странным, что я знаю ее имя. Тогда она подсказала моей тетушке, где мистер Гардинер. Вот я и заговорила с ней.

— Я женился на удивительной женщине, — негромко сказал Дарси, возвращаясь к письму.

— В самом деле, Фицуильям! Что же, мне теперь запрещается помнить имена людей? Мисс, — обратилась она к Джорджиане, состроив озабоченное лицо, — кажется, мы не знакомы?

Джорджиана рассмеялась.

— Ах да, — поднял взгляд Дарси, — Джорджи, позволь представить тебе: моя жена, миссис Элизабет Дарси. Элизабет, это моя сестра, мисс Джорджиана Дарси.

— Очень приятно, — лучезарно улыбнулась Элизабет, кивая золовке. Та вновь не сдержала смеха.

— А вас, сэр, — обратилась Элизабет к мужу, — кажется, зовут графом Фицуильямом?

— Даже забыв мое имя, вы помните моего дядюшку. Он был бы польщен.

Элизабет нарочито-скромно потупила взгляд, затем рассмеялась.

Вдобавок к остальным Элизабет заметила еще одну привычку мистера Дарси, которая категорически её не устраивала. Дело было в том, что он засиживался в кабинете допоздна слишком часто — по мнению Элизабет — и никакие замечания на него не действовали.

Когда однажды она заметила полоску света, лившуюся из-под двери в его кабинет далеко за полночь, ею было принято решение переходить к действию.

Негромко постучав в дверь и услышав в ответ невнятное и несколько удивленное «Да?», Элизабет решительно вошла в кабинет.

Мистер Дарси, явно ожидавший увидеть кого угодно, но не свою супругу, встретил ее недоуменным взглядом. Она же совершенно спокойно уселась в кресло у камина, сложила руки на коленях и взглянула на него с совершенно невинным видом. Человек, достаточно хорошо с нею знакомый, знал, что если на ее лице присутствует столь серьезное и спокойное выражение, то следует ожидать шутки или насмешки.

— Полагаю, мистер Дарси, мне следует начать ревновать, — произнесла она, чуть нахмурившись и притворно-озабоченно глядя на него. В ответ на его еще более озадаченный взгляд она тихо рассмеялась:

— Если вы не знали, то время уже близится к двум часам ночи. Не представляю, каким образом вам удается по собственной воле находиться здесь так поздно, потому что я едва справляюсь с тем, чтобы не уснуть сейчас же.

— Так почему же ты не идёшь наверх? Я поднимусь позже.

— Нет, сэр, такое положение дел меня откровенно не устраивает!

Элизабет поднялась, и, подойдя к столу, осторожно сложила бумаги в стопку. Мистер Дарси, на удивление, не выразил никакого протеста, кроме как неудавшейся попытки удержать письмо в руках, но и то вскоре оказалось лежащим в стороне.

— А теперь, сэр, — улыбнулась Элизабет, — я требую, чтобы вы покинули кабинет в течение ближайших пяти минут.

— Так значит, вы еще и смеете требовать?

— Именно так.

— Что ж, мадам. Я вынужден выполнить требования, не так ли?

— Безусловно.

— И если я откажусь?

— Тогда я останусь здесь.

— До утра?

— До утра.

Дарси смотрел на неё несколько секунд, затем, покачав головой, произнес:

— В таком случае, боюсь, у меня действительно нет выбора.

Наступило то время года, когда большая часть обитателей поместий Дербишира покидала свои дома и переселялась в Лондон. Когда последние морозы начинали уступать место первым признакам весны, столичные особняки вновь оживали после долгого и зимнего безмолвия.

Мистеру Дарси подобные путешествия давно уже не казались ни чем-то примечательным, ни особенно приятным. Они повторялись почти каждую весну, менялись лишь лица тех, с кем предстояло встречаться, да обстоятельства, при которых проходил очередной сезон. Для Элизабет же все было иначе. Она ещё ни разу не вступала в лондонское общество как миссис Дарси — что уж говорить, она была в Лондоне всего пару раз — и хотя её природная живость не позволяла ей слишком долго предаваться тревоге, нельзя было сказать, что предстоящая смена обстановки не пробуждала в ней никаких чувств.

Последние два дня перед отъездом прошли в той неизбежной суете, которая всегда сопровождает любые сборы. Погода стояла преотвратная, дождь почти не прекращался дольше чем на четверть часа. В доме же наоборот, царило необыкновенное оживление. Казалось, все одновременно вспоминали о десятках мелочей, без которых невозможно было покинуть Пемберли хотя бы на месяц. Всё бесконечно переносили из комнаты в комнату, сундуки открывались и закрывались, вещи складывались и перекладывались. Элизабет первое время искренне надеялась, что её участие будет не востребовано, однако вскоре убедилась, что хозяйка дома вовсе не обладает счастливой привилегией наблюдать со сборами со стороны.

День отъезда выдался на удивление ясным. После долгих дождей воздух был прозрачным и свежим.

Само отбытие произошло необычайно тихо, совсем не так, как его представляла Элизабет. Экономка и управляющий провожали хозяев, стоя на ступенях дома. Прошло ещё несколько минут, и экипаж тронулся. Некоторое время в салоне царила тишина, нарушаемая лишь чавканьем земли под копытами лошадей. Потом завязался разговор, однако и он не продлился долго.

В поездках всегда имеет место быть та ненавязчивая тишина, когда никто не обязан ничего говорить, и никто не чувствует из-за неё неловкости. Все могут быть заняты своими делом, будь то чтение, рисование, рукоделие или просто бессмысленное разглядывание пейзажей, проплывающих за окном. Порою кто-то обменивается парой фраз, спрашивая о чем-то и получая ответ на свой вопрос; затем снова воцаряется молчание.

Через три часа спокойного и ничем не примечательного пути кучер затормозил лошадей. Карета мягко остановилась. Мистер Дарси негромко заметил:

— Таких остановок, если останемся в том же темпе, будет еще восемь.

После прибытия экипажа станция заметно оживилась: вышел хозяин станции, к лошадям подошли конюхи.

Погода по-прежнему стояла чудесная.

Маленький мальчик, по-видимому, сын конюха, едва удерживал лошадь, но стоял со столь серьезным видом, что Элизабет невольно улыбнулась.

Остановка прошла также, как подобные остановки проходят всегда. Уставших лошадей уводили, свежих приводили и впрягали. Все это время Элизабет наблюдала за тем мальчиком, который старательно помогал отцу. Когда они уже собирались садиться в экипаж, она подошла к парнишке, и, чуть наклонившись, протянула ему три пенса.

Мальчишка весь обмер и взглянул на нее столь робким взглядом, что Элизабет рассмеялась.

— Бери, — ласково произнесла она. — Заслужил!

Он осторожно взял из ее ладони монетку, пробормотал «спасибо, мэм» и принялся восхищенно разглядывать свое состояние.

Элизабет выпрямилась и как ни в чем не бывало вернулась к экипажу.

— Как назовете свой новый благотворительный фонд? — с намеком на улыбку спросил Дарси, протягивая ей руку, чтобы она села в салон.

— Всего три пенса, — рассмеялась Элизабет, поднимаясь.

— Полагаю, для него это значительно больше, чем просто монетка, — заметил Дарси, садясь следом за Джорджианой.

Экипаж тронулся.