Тяготение | Gravity (джен)

Говорят, будто бы при кончине праведника сонмы ангелов дежурят возле его смертного одра. По не менее надёжным сведениям, самые достойные из служителей бывают сподоблены личного присутствия божества при столь важном событии, как их отбытие в мир иной; этакая особая разновидность благодати.

«Я был достойным служителем, тут не поспоришь», — вот что думает Абраксас Малфой, когда в последний раз в жизни он открывает глаза. Его божество встречает мутный взгляд Абраксаса своим, стоя в изножье кровати.

«Мой лорд», — пытается сказать Абраксас, но не может. Лёгкие переполнены жидкостью, кожа горит так, что ему чудится — он тонет в море огня. Драконья оспа, ураганное течение, стандартные зелья не помогают. Для нестандартных поздно — на их разработку надобно время, а у него, по ощущению, нет даже и дня.

Фамильное проклятие, ничего не попишешь. Абраксас уже пару лет был внутренне наготове; он знал, что ему недолго осталось, хотя и не мог угадать, что это будет конкретно, когда и как.

— Прощай, Абраксас, — говорит последний из рода Слизерин и улыбается сухо. — Я бы добавил «свидимся в Аду, верный мой рыцарь», но… ты понимаешь и сам.

Абраксас надеется, что сумел заставить своё лицо изобразить ответную улыбку. О да. Он понимает.

Существо перед ним, как Абраксасу известно доподлинно, не умрёт никогда.

И это правильно. Боги не умирают. Иначе какой бы вокруг настал беспорядок!

* * *

Ночь расплескалась над городом. Сквозь рваное одеяло туч светит луна; чудится — то не облака несутся мимо неё, это сама луна неистовствует, раздирая их в призрачной скачке. Не томная подруга поэтов, не поверенная любовных тайн — Диана-охотница гонит добычу, и стрел у неё полный колчан.

Внизу, на земле, упавшими звёздами пылают факелы.

Абраксас шагает за правым плечом того, кто идёт во главе колонны, и походка его легка. Мокрая после недавнего дождя мостовая бугрится драконьей шкурой и выглядит грязной. Не все из этих блестящих луж — кровь, большинство, конечно же, только вода, но кровь и вода черны в ночи одинаково, и Абраксасу вся улица кажется окровавленной. Он с наслаждением наступает ногой на брошенный транспарант «Сквиб — такой же волшебник! Я не маггл!». Дальше вдоль ряда испуганно сомкнувших ставни домов валяются и другие плакаты.

Маска скрывает лицо, позволяя совсем не контролировать его выражение, и Абраксас улыбается, как маньяк. В масках здесь все, кроме их предводителя, но и его лицо выглядит маской. Белое, гладкое, окостеневшее в гримасе деланного спокойствия, а на месте глаз — тёмный провал. Его красота — стылый мрамор античной статуи.

Долохов взмахом палочки разносит уцелевшую чудом витрину, Мальсибер корябает на фасаде: «Здесь живёт маггл!». «Не покупай у маггла!» уже красуется на двери соседней лавки.

Абраксас знает: здания вокруг отнюдь не пусты; и, однако, никто не вылезет из своей жалкой улиточьей раковины, чтобы их прогнать. Те и дышат-то через раз, насельники этих домишек; их молитва дрожит в ночном воздухе, безмолвная, но страстная.

«Пожалуйста, не меня!»

«Пожалуйста, не сегодня, не в этот раз!»

«Пожалуйста, кто-то другой, не я, не я, забери кого-то другого, пожалуйста!»

Абраксасу до одури нравится это чувство. Он — монстр за приоткрывшейся дверцей шкафа, он — в любом из возможных смыслов — ночной кошмар.

Длинные тени мечутся в узких проулках, сапоги грохочут так слаженно.

Демонстрация за права сквибов, надо ещё додуматься! Ну, теперь они будут знать. Теперь всякая шваль не осмелится впредь выставлять себя на показ…

Впрочем, сквибам и впрямь следует оказать поддержку в реализации важных гражданских прав.

В первую очередь — пра́ва на эвтаназию.

И вот — лучшая часть, любимая часть: кто-то отстал от разбежавшихся, мечется бестолково, колотясь в наглухо запертые изнутри дома. Визг отражается от кирпичных стен, от булыжников мостовой, эхо подпрыгивает, как мячик.

— Нет! Нет! Нет!!! Пожалуйста! Пожалуйста! А-а-а!!!

Кто-то смеётся. Звук металлический из-за маски.

Резкий, буравящий уши свисток заходится сзади, и Абраксас разворачивается на пятках, вскидывая волшебную палочку. Нотт материализуется сбоку, Эйвери выступает из-за угла. Первого из бегущих навстречу авроров сносит под ноги собственным незадачливым напарникам. Магия лупит о магию, взрывается фейерверком, брызжет искрами, но их пожирает тьма. Там, за спиной, продолжают кричать, уже без слов, просто долгое, захлёбывающееся «а-а-а-а!». Лопается с натужным звоном купол «протего максима».

В яростном хохоте хлещет луна с небес, заливает глотки каминных труб, половодьем взбирается по стенам. Брошенные факелы багрят своим светом лужи, тени дерущихся корчатся, сходятся и расходятся в контрдансе.

* * *

— А знаете, что? По-моему, это нечестно, — говорит Лестрейндж, и Долохов у него за спиной закатывает глаза. Абраксас по движению губ читает «дурак, ой, дура-а-ак», но вслух Тони лишь фыркает.

— Ты факультет не попутал, куколка? — ворчит Эйвери со всей приязнью и добродушием цепного пса. — За честностью — это к грифферам…

Но Риддл вскидывает ладонь, и Хорас послушно затыкается.

— Прошу, — произносит Риддл с дружелюбной улыбкой, которая воспринимается почему-то как чудовищный кровавый оскал, — поведай нам, Гэбриэл, что именно ты считаешь «нечестным». Я в замешательстве, право.

Мальсибер, потеряв нить разговора, вертит башкой по сторонам. Старина Хьюго никогда не был самым острым ножом в этом ящике, что да, то да. Но всё искупает его… природный шарм, деликатно выражаясь. Розье стучит по передним зубам ногтем большого пальца; будь обстановка чуть менее взрывоопасной, он бы наверняка ещё начал напевать. Дурацкие привычки, обе причём, совершенно недостойные как чистокровного, так и боевого мага. Нотт, спокойный, как глыба гранита, наблюдает за намечающимся представлением из угла. Его левая бровь изломана и приподнята, но это не гримаса иронии, а просто шрам, несводимый шрам от тёмного проклятия. Руки засунуты глубоко в карманы и, как и всегда, не угадаешь, в которой из них сейчас может быть палочка — Себастьян урождённый левша, но этого преимущества, дарованного природой, ему показалось мало, и на сегодняшний день он не менее ловко колдует и своей правой.

Лестрейндж, не устрашённый по виду, слезает с парты, где полусидел до этого, беспечно раскачивая ногой. Приближается к Риддлу. И доводит-таки свою мысль до конца:

— Нет, ну… зачем оно нам надо, я это понимаю. Вопросов нет. Но вот ведь какая выходит ерунда… Нас-то ты тренируешь терпеть пыточные. А тебе самому… потренироваться не надо? И не говори мне, будто ты хочешь, чтобы мы… чистенькими перед законом остались. Давно уж не так. Да и никогда не мыслилось это так. Ну, и? Что останавливает?

К концу этой запальчивой речи Лестрейндж нервничает заметно сильнее, поскольку Риддл слушает, не перебивая, а усмешка всё ещё прячется в складках вокруг его рта.

— Я тронут, — говорит он. — До глубины души. Твоя готовность протянуть руку дружеской помощи впечатляет.

Эйвери с шумом втягивает воздух носом, а сам Абраксас сглатывает ставшую вязкой слюну. М-да. Вот теперь точно пойдёт потеха. Гэбриэл всегда любил нарываться, но чтобы уж так…

— Вперёд, — приглашает Риддл, разводя ладони, и кое-кто из присутствующих почти шарахается по сторонам, хотя вполне очевидно, что у Риддла в руках нет волшебной палочки. Жест получается очень демонстративный: мол, вот он я весь, прямо перед тобой. А хватит ли духу взять?

— Приступай, что же ты медлишь?

— Круцио, — выдыхает Лестрейндж в садистическом экстазе. Его волшебная палочка упирается кончиком в солнечное сплетение Риддла. Абраксас знает, как это больно, и тело отзывается на увиденную картину кружащим голову жаром, хотя и не его пытают сейчас. Секунду спустя Гэбриэл широко распахивает прищуренные было глаза и заливается до самых ушей растерянным гневным румянцем.

Риддл, стоя всё в той же предельно открытой, иконописной какой-то позе, продолжает приятно улыбаться. От этой улыбки тянет спрятаться под кровать.

— Круцио! К-круцио, — повторяет Лестрейндж, и только глухой не расслышал бы, как его голос начинает дрожать.

— Мне кажется, в первый раз получилось лучше, — светским тоном сообщает ему Риддл. — Попробуешь снова? Ты прав, тебе следует больше практиковаться.

Гэбриэл взирает на свою волшебную палочку так, словно вдруг обнаружил, что в руке его сжата змея. Ядовитая. Мгновение или два он выглядит готовым в ужасе отшвырнуть её, но затем выучка побеждает. Лестрейндж бросает по сторонам обезумевший, затравленный взгляд. Немедленно вслед взгляду летит, не разбирая цели, и пыточное проклятие.

— Круцио!!!

Все шумят. Розье хватается за живот, но, к счастью, не изрыгает из себя ничего, кроме потока сквернейшей брани.

Ах, то есть с палочкой всё в порядке. Следовало ожидать.

— Да, Гэбриэл, — добивает Риддл, — к тому же и целишься ты плоховато.

Лестрейндж весь съёжился, даже ростом как будто бы меньше стал. Его голос даёт «петуха», когда он спрашивает:

— Как это возможно? А? Как это?..

И затем, осененный внезапной идеей, он добавляет ещё тревожнее:

— Что ты такое?

А Риддл смотрит на Гэбриэла в ответ, и выражение его глаз приводит на ум сжатый кулак, полный колотого стекла.

— То, из чего сделана магия, — говорит он насмешливо и прохладно.

— Мой лорд, — осмеливается встрять в эту дивную сцену Абраксас. — Ты позволишь?

Наградой ему служит вздёрнутая бровь.

— Хочешь вложить персты?

Да, о да.

— Круцио, — если можно призывать пыточное проклятие застенчиво, то как раз так Абраксас и поступает.

— Ты… совсем не чувствуешь боли? — спрашивает он с восторгом. Риддл разъясняет мягко и терпеливо, как скудоумному:

— Нет, отчего же. Я ощущаю её сполна.

И Абраксас осознаёт с губительной ясностью входящего в плоть лезвия, что влюбился, влюбился отчаянно, безнадёжно и безвозвратно (причём в смысле, очень далёком от любого рода романтики). Несколькими неделями позже он первым опустится на колени, первым подставит руку под тёмную метку, первым скажет клятвенные слова. Но именно с этого мига и до конца своих дней он никогда более не сомневается.

* * *

Когда Абраксас видит Тома Риддла впервые, они ждут начала церемонии Распределения, два будущих ученика. В маленьком пустом зальчике толпятся шумные, взволнованные, нетерпеливые дети. Рыжий профессор в маггловском клетчатом пиджаке уходит, велев им всем вести себя смирно, но как бы не так. А едва ли минуту спустя школьные привидения просачиваются прямо сквозь стены, чтобы первыми полюбоваться на новичков (и, по традиции, как следует напугать их, устроив хаос). Поднимается заполошный визг, но кое-кто, в частности, Блэки и Малфой, не сотрясают попусту воздух. Это всего лишь призраки, было бы из-за чего тут кричать. Что привлекает внимание Абраксаса, так это ещё одно лицо, незнакомое. Забавный факт: этот мальчик не только не вторит своими воплями остальным, на самом деле он… улыбается?

Мантия у него дешёвая и явно поношенная, а причёска выглядит так, будто цирюльник работал садовым секатором, причём левой рукою из-под правого плеча. Бледный, черноволосый и темноглазый, но худой, как щепка, и очень маленький. Губы у незнакомца обветрены, а кроме того, не наблюдается ни перчаток, ни шарфа.

«Маггл, — думает Абраксас, брезгливо отводя в сторону взгляд. — Маггл с палочкой. Не интересен и бесполезен».

Честное слово, он не мог бы сильнее ошибаться.