Гарри Поттер: Любовное зелье массового поражения (джен)

Утро в Хогвартсе начиналось подозрительно розово.

В буквальном смысле.

Большой зал был украшен парящими сердцами, которые лениво кружились под потолком. Некоторые из них слишком активно сталкивались друг с другом и издавали звуки, напоминающие неловкое «ой». За преподавательским столом царило странное оживление: даже профессор Макгонагалл выглядела так, будто готовилась строго наказать кого-то… за чрезмерную романтичность.

— Я считаю, — заявил Рон, с отвращением разглядывая розовую салфетку, — что это коммерческий заговор. Сначала валентинки, потом шоколад, а дальше что? Платные объятия?

— Рон, — устало сказала Гермиона, — это просто праздник. Люди выражают чувства.

— Я выражаю чувства, когда мне дают дополнительную порцию бекона, — серьёзно ответил он.

Гарри молча наблюдал за потолком, где одно сердце вдруг вспыхнуло и осыпало стол Гриффиндора блёстками.

— Я просто хочу пережить этот день без поющих открыток, — пробормотал он.

В этот момент мимо пролетела валентинка с крыльями и писклявым голосом начала декламировать:

— «Твои глаза — как два озера любви…»

— Всё, я ухожу, — прошептал Гарри.

Тыквенный сок выглядел совершенно обычным. Оранжевый. Мирный. Ничего подозрительного.

Гермиона первой сделала глоток.

Рон — сразу половину кубка.

Гарри пил осторожно.

Прошло секунд десять.

Пятнадцать.

Двадцать.

И вдруг Гарри почувствовал, как внутри разливается странное тепло. Он посмотрел на свою метлу, аккуратно прислонённую к стене зала после утренней тренировки.

Она никогда раньше не казалась ему такой… изящной.

— Ты сегодня особенно блестишь, — тихо сказал он.

— Что? — Рон поперхнулся.

Гарри медленно встал, подошёл к метле и осторожно провёл рукой по древку.

— Ты понимаешь меня, да? Мы с тобой через многое прошли.

Гермиона замерла.

— Гарри… это метла.

— Она не просто метла, — серьёзно ответил он. — Она чувствует ветер так же, как и я.

Тем временем Рон уставился на шоколадную лягушку в своей тарелке.

— Я никогда раньше не замечал, какая у тебя глубокая внутренняя карамель, — прошептал он.

— Рон! — воскликнула Гермиона.

— Ты не понимаешь, — вдохновлённо продолжил он, — она не такая, как остальные сладости. В ней есть характер.

По залу начали раздаваться странные звуки.

— Толстая Леди, я всегда восхищался вашей рамой!

— Этот гобелен… он смотрит на меня по-особенному!

— Кто поставил сюда этот стул? Я… я чувствую связь!

Гермиона медленно огляделась.

Половина зала смотрела на неодушевлённые предметы с пугающей нежностью.

— О нет… — прошептала она.

— О да, — мечтательно сказал Гарри, продолжая гладить метлу. — Мы созданы друг для друга.

Гермиона резко повернулась к столу.

— Все, кто ведёт себя странно, пили тыквенный сок.

— Это не странно, — возмутился Рон. — Это искренне.

Он аккуратно взял лягушку двумя руками.

— Я думаю… нам стоит быть вместе.

Гермиона схватила кубок с соком и принюхалась.

— Запах обычный… но есть слабый оттенок… корицы? Нет… что-то сладкое… слишком сладкое.

В этот момент в Большой зал вбежал Невилл, растрёпанный и красный.

— Я только что… — он тяжело дышал, — сделал предложение кактусу.

Повисла тишина.

— Он… он очень колючий, но я чувствую, что под этой защитой скрывается нежная душа.

Гермиона закрыла лицо ладонью.

— Это любовное зелье.

— Это судьба, — возразил Гарри.

— Это химия, — резко ответила она.

С потолка упало ещё одно сердце и стукнуло кого-то по голове. Кто-то начал читать стихотворение доспехам у стены.

Гермиона глубоко вдохнула.

— Если это слабая форма амортенции, то эффект будет усиливаться. И если мы не остановим это сейчас…

Рон внезапно встал на одно колено перед своей тарелкой.

— Скажи «да».

Гермиона резко схватила его за плечо.

— К обеду половина школы будет помолвлена с мебелью!

Гарри тем временем обнял метлу.

— Не слушай её. Они просто завидуют нашему полёту.

Гермиона сжала кулаки.

— Ладно. План такой: выясняем, кто подлил зелье в сок, и находим способ нейтрализовать его.

Она решительно направилась к выходу.

Через несколько секунд за ней послышался голос Гарри:

— Я вернусь за тобой! Жди меня!

И тихий голос Рона:

— Не переживай… я принесу кольцо. С карамелью.

Гермиона ускорила шаг.

Если она не вмешается, к ужину придётся проводить массовую церемонию бракосочетания с участием кактуса, гобелена и, вероятно, одного очень счастливого стула.

И это был только завтрак.

К обеду ситуация стала… глубже.

Во всех смыслах.

— Я должен быть рядом с ней, — твёрдо заявил Гарри, прижимая к груди метлу, словно она могла в любой момент убежать с другим ловцом.

— Она стоит в шкафу, — устало напомнила Гермиона. — Шкаф — не соперник.

— Ты не понимаешь тонкостей наших отношений, — серьёзно ответил Гарри.

Рон шёл рядом, осторожно неся на ладонях шоколадную лягушку.

— Она сказала, что ей нужно пространство, — пробормотал он. — Думаю, я должен уважать её выбор… хотя она и попыталась выпрыгнуть из моих рук.

— Потому что она лягушка, Рон!

— Не обесценивай мои чувства!

Коридоры Хогвартса напоминали сцену из очень странной романтической пьесы.

Один третьекурсник признавался в любви рыцарским доспехам.

Две девочки с Хаффлпаффа обсуждали, какой из учебников по травологии «более понимающий».

Кто-то в дальнем углу обнимал колонну.

— Это распространяется, — напряжённо сказала Гермиона. — Эффект усиливается.

— Или люди просто открыли для себя красоту архитектуры, — возразил Гарри, поправляя метлу.

— Гарри!

Он моргнул.

— Хорошо, возможно, я слегка увлёкся.

— Слегка?! Ты только что назвал её «партнёром по жизни»!

— Мы через многое прошли!

Рон вдруг остановился.

— Я понял.

— Что? — одновременно спросили Гарри и Гермиона.

— Она любит меня не за внешность.

— У неё нет глаз, Рон.

— Именно!

Гермиона глубоко вдохнула.

— Так. На кухню. Если зелье в соке, оно попало туда утром. Нужно выяснить — как.

Домовые эльфы встретили их с искренним ужасом.

— Эльфы не подливать ничего, мисс Гермиона! — пищал один из них. — Эльфы любить честную работу!

— Я знаю, — мягко сказала она. — Мы просто проверяем.

Гарри нежно поставил метлу у стены кухни.

— Отдохни немного, — прошептал он.

Рон аккуратно уложил лягушку на салфетку.

— Тебе здесь будет комфортнее.

Гермиона зажмурилась.

— Сосредоточься!

Она проверила бочки с соком.

— Здесь остатки… да. Вот оно.

Она понюхала край ковша.

— Сладковатый аромат. Это не чистая амортенция. Формула нестабильная… как будто кто-то экспериментировал.

— То есть это не массовый заговор против романтики? — разочарованно спросил Рон.

— Нет, это чья-то гениальная глупость.

В этот момент с кухни донёсся странный звук.

Один из учеников обнимал большую кастрюлю.

— Она тёплая… она понимает меня…

Гермиона схватилась за голову.

— Нам нужно срочно сварить антидот.

— Прямо сейчас? — спросил Гарри.

— Да, пока кто-нибудь не признался в любви лестнице.

Поздно.

Из коридора донёсся голос:

— Я всегда чувствовал, что мы созданы идти вместе!

Вечером эффект усилился.

Зелье явно активировалось от смущения и неловкости. Чем больше человек осознавал абсурдность ситуации — тем сильнее становилась «привязанность».

— Это ужасно гениально, — пробормотала Гермиона. — Магия подпитывается эмоцией.

Гарри вдруг покраснел, глядя на метлу.

— Я… возможно… сказал лишнее при всех.

Метла молчала.

Рон покраснел ещё сильнее, глядя на пустую обёртку от лягушки.

— Она ушла.

— Она была съедена, Рон.

— Ты бессердечна.

Гермиона резко захлопнула книгу.

— Слушайте меня. Завтра официальный праздник. Весь зал будет украшен. Все будут смущаться. Эффект усилится в разы.

Повисла тревожная пауза.

Где-то в коридоре кто-то прошептал:

— Стул, ты — мой единственный.

Гарри побледнел.

— То есть завтра будет… хуже?

— Завтра, — мрачно сказала Гермиона, — половина школы сделает предложение мебели.

Рон медленно посмотрел на обёртку.

— Надеюсь, она счастлива.

Гермиона резко встала.

— План такой. Я варю антидот. Вы двое — отвлекаете школу и не даёте ситуации перерасти в массовую свадьбу.

— Как отвлекать? — спросил Гарри.

Рон оживился.

— Можно объявить, что сегодня День одиночества!

— Рон…

— Или День уважения к стульям?

Гермиона закрыла глаза.

— Это будет самая длинная ночь в моей жизни.

За окном Хогвартса медленно опускались сумерки.

Под потолком уже парили новые розовые сердца.

И одно из них подозрительно посмотрело вниз… прямо на особенно привлекательный книжный шкаф.

К утру Хогвартс выглядел так, будто его окутало розовое безумие.

Сердца под потолком пульсировали, свечи искрились, а в Большом зале уже начиналась массовая романтическая катастрофа.

— Всё, — мрачно сказала Гермиона. — Это пик.

И действительно — один ученик делал предложение глобусу, кто-то признавался в любви шторе, а третьекурсник клялся в верности особенно устойчивому табурету.

— Он поддерживал меня в трудные времена! — оправдывался тот.

Гарри резко поднялся.

— Я должен кое-что сказать!

Гермиона напряглась.

— Только не снова…

— Да, я благодарен своей метле. Но… она — просто метла. Хорошая. Быстрая. Но метла.

По залу прокатилась волна шёпота.

Рон вскочил следом:

— И шоколад — это прекрасно! Но отношения не строятся на карамели!

В зале стало неловко тихо — идеальный момент.

Гермиона незаметно вылила антидот в бочку с соком.

Секунда.

Две.

Три.

Воздух будто щёлкнул.

Сердца под потолком поблекли.

Кто-то медленно убрал кольцо от ручки двери.

— Что… я делал? — прошептал ученик у табурета.

— Объяснялся в любви мебели, — услужливо подсказал друг.

Лица начали стремительно краснеть.

Гарри осторожно отступил от метлы.

— Мы через многое прошли… но не настолько.

Рон посмотрел на пустую обёртку.

— Я был молод. Я был глуп. Я был голоден.

К вечеру замок вернулся к норме.

Кактус лишился кольца.

Лестница снова просто вела вверх.

А в гостиной Гриффиндора троица сидела у камина.

— Значит, всё из-за эксперимента? — спросил Гарри.

— Да, — кивнула Гермиона. — Кто-то решил «сделать праздник ярче».

Рон задумался.

— В следующий раз пусть делает ярче пирог.

Гарри усмехнулся.

— Пожалуй, чувства лучше выражать без магии.

Гермиона улыбнулась:

— Любовь — это когда тебе не нужно зелье.

Рон кивнул.

— И когда объект твоих чувств может ответить.

Они рассмеялись.

За окном медленно падал снег, свечи мягко горели, а День святого Валентина наконец стал просто днём — без массовых помолвок с мебелью.

Хотя один табурет в углу всё ещё выглядел подозрительно уверенным в себе.

На всякий случай.