Silent Hill: Maria (гет)

Стрип-бар в полтретьего ночи — странное и грустное место. Музыка становится тише, танцовщицы устали и косметика с их лиц осыпалась словно пыльца с крыльев бабочек, а у бармена осталось только самое крепкое и дрянное пойло. Среди гуляк остаются лишь самые отчаянные, кому больше некуда податься. Те, кто пришел выпить, побуянить и приударить за девочками, уже слишком пьяны или выбились из сил, чтобы продолжать это делать и пытаться быть кем-то другим, но не собой. В их глазах блеск напускной бравады и наглости блекнет и сквозь него начинает просвечивать нечто иное. Стыд, усталость, потерянность, бесполезные сожаления и вопросы без ответов. Этого не скрыть ни в сигаретном дыму внутри бара, ни в тумане на улице за его пределами.

В дальнем углу зала за столиком в одиночестве курила блондинка с коротким каре. Все это было давно ей знакомо. Скользя на шесте на танцполе, ты на время забываешь об этом, как и они забывают о чем-то своем, пожирая тебя глазами. Только на время. Истина немилосердна и всегда приходит однажды, чтобы заставить тебя вспомнить самое главное, от чего ты бежишь всю свою жизнь. И когда усталость возьмет свое, когда начнут гореть мозоли на пальцах и ныть забитые мышцы (танец лишь кажется лёгким зрителю, на деле это чертовски тяжёлый труд и многие часы тренировок), а на губах вкус сладкой помады перебьется горечью несбывшихся надежд… Тогда ты и потерявшийся в ночи гуляка поймете друг друга, хоть и не сможете помочь один другому.

— Мария, пожалуйста, скажи мне…

Она замерла, испытав ещё одно странное чувство. Незнакомый ей и совершенно пьяный мужчина, который ещё пару часов назад усмехался, разглядывая на пилоне изгибы ее тела, назвал ее чужим именем. Казалось бы, что здесь такого, к ней сотни раз подкатывали после шоу самые разные парни — но почему-то сейчас и здесь, в третьем часу ночи в пронизанном меланхолией и сожалениями баре, это ее зацепило. Она посмотрела в его глаза, мутные от выпитого. Взгляд незнакомца блуждал в алкогольном тумане и сигаретном дыму, но при этом отчаянно старался разглядеть в полумраке именно ее глаза. Отчаянно и со смиренной мольбой. На нее уже целую вечность никто не смотрел так.

Ей вдруг стало необъяснимо стыдно, может из-за того, как она выглядела: с вызывающим макияжем, плохо скрывающим темные круги под глазами; в дурацкой “леопардовой” юбке, сапожках и розовой кофточке; со своим слепящим искусственным блондом, хотя ее настоящий цвет волос был ближе к цвету осенней травы. В подобных нарядах отчаянные девицы-провинциалки останавливают попутные машины на трассе, чтобы доехать до большого города своей мечты — и некоторые из них при этом исчезают бесследно. Когда-то давно она одевалась куда менее вызывающе и более стильно, а еще раньше и вовсе скромно и мило. В каком-то смысле ее гардероб и образ отражали скольжение по наклонной в туманную тьму неопределенного и навевающего страх будущего…

— Я не Мария. — ответила она и сама удивилась тому, как неуверенно прозвучал ее обычно насмешливый и игривый голос. Эта странная просьба и чужое имя застали ее врасплох. Но кажется мужчина пропустил мимо ушей ее реплику или может ему было попросту все равно. Он с трудом уселся за ее столик напротив и пару минут молча смотрел, как она курит и стряхивает пепел в пустую кофейную чашку. “Интересно” — подумала она, — “Мы в самом деле так похожи с этой Марией, что нас можно спутать, или ему просто так показалось от выпивки и тоски? Говорят, для некоторых маньяков их жертвы все на одно лицо — или даже буквально один и тот же человек…”.

— Скажи мне, почему ты ушла от меня, Мария? — наконец снова заговорил он и в его голосе слышалась неподдельная боль. Она затянулась и выпустила струйку дыма из губ, ощущая нарастающую растерянность и печаль. Что ей ответить? Сейчас перед ним не она, а другая, оживший призрак из воспоминаний, выбравшийся из заточения благодаря хмельному туману. Кем бы ни был этот мужчина, что бы у него ни случилось, он явно сожалел о случившемся.

Часть ее испытывала раздражение от того, что в ней видят другую, но часть наоборот чутко откликнулась на эту ошибку, будто ища в этом смысл. Хоть какой-нибудь смысл. Ведь все то, что она могла назвать своей жизнью, слишком часто казалось ей бессмысленным и пустым, никому не нужным. Она привлекала множество взглядов, но никто никогда не задавал ей такого вопроса. Всем было все равно, останется она или уйдет навсегда — до этого вечера.

— Я… не знаю. — она сдалась и решила поиграть в эту игру, сделав ход наугад, поддаваясь мимолётному чувству: что могла бы ответить “та самая Мария”? — Может быть я просто устала от всего этого.

— Это было тяжелое время. — незнакомец медленно покачал головой и опустил свой размытый взгляд в стол. — Мне нужно было поддержать тебя, но я не смог… Прости меня.

— Хорошо. — ответила она после того, как смогла справиться с внезапно поступившим к горлу комком и закрыла глаза, борясь с головокружением от усталости и недостатка сна. Эта нелепая игра оказалась слишком откровенной и странной, но пути назад не было. Ей вдруг показалось, что она должна исполнить эту роль, чтобы найти в этой тьме на ощупь хотя бы крупицу смысла. — Я прощаю.

Он не ответил, только покачав головой и что-то прошептав себе под нос, но она видела, что его мутный взгляд стал на минуту почти что ясным — и в нем мелькнули влажные искорки. Лишь на минуту. Вскоре он затуманился ещё больше и незнакомец задремал на своем стуле, поникнув головой и забыв о своей душевной боли. Усталость и алкоголь взяли свое как и всегда. Она потушила остаток сигареты в чашке и задумчиво проследила последние струйки дыма.

— Мария. — прошептала она свое новое имя, примеряя его, словно новое платье или новую кожу. Почему бы и нет. Ведь прошлое ее имя уже давно стало бессмысленной пустой оболочкой, выеденной изнутри тем старательным червем, что гложет ее с юности и никак не насытится. Она всегда отчаянно искала все новые и новые лица, новые выдуманные жизни, полные ещё не разбившихся надежд. Все что угодно, лишь бы не остаться наедине с собой.

Ее прежняя жизнь была… немногим более яркой и менее грязной и выматывающей. Хотя может быть это лишь вопрос иллюзий и предпочтений, потому что ненасытная пустота догоняла ее и там, на подиуме и на глянцевых страницах, и намного раньше.

До того, как спуститься в полумрак второсортных баров, будущая Мария носила совсем иное имя — впрочем такое же украденное у другой девушки в качестве сценического псевдонима. Тогда у нее была масса планов на будущее. К примеру она мечтала стать актрисой, звездой кино. Это казалось ей достижимым, хотя первые пробы неизменно привозили к одному и тому же: “мы вам перезвоним”. И долгим вечерам в ожидании звонка, который так никогда и не прозвучал, как и объяснения, чем она им не подошла и чего же в ней не хватает. Будто бы в ней есть какой-то неисправимый изъян, очевидный для всех, кроме нее самой.

В конце концов ей наконец удалось устроиться в модельное агентство, но первоначальная радость быстро прошла, когда чувство новизны притупилось и сточилось об унылую монотонную действительность. Ей быстро дали понять, что она нужна здесь лишь в качестве подвижного манекена и что ей легко будет найти замену. Это задело ее, но бунтовать она не решилась и сдалась окончательно, когда после однообразных показов и выставок получила свою первую и единственную игровую роль в рекламе юридической фирмы. Долгие часы во время съемок ей приходилось держать на лице улыбку, для которой не было ни единой причины — кроме смутной надежды, что хоть кто-нибудь заметит ее теперь.

Билборды с ее изображением в роли неестественно жизнерадостной секретарши несколько месяцев висели в Эшфилде и окрестностях, но фантазиям о том, что кто-то узнает ее на улице, не суждено было сбыться. Однажды вечером, проходя мимо торгового центра, она остановилась у витрины с погашенным освещением и долго смотрела на стоящие внутри манекены, думая о том, что между ними немало общего.

“Можно привлечь к себе мимолётные взгляды и даже вызвать чуть более долгоиграющие желания” — думала она, смотря в пустые лица фигур в темноте и на их элегантные, но безликие наряды, так похожие на ее собственные. “Можно ничем не уступать красоткам из журналов и фильмов. Вот только ты не будешь чувствовать себя живее и лучше от этого. Мне наконец дали хоть какую-то роль — и теперь я стою в темноте, как и эти фигуры, в ожидании чего-то… но чего именно?”.

Откуда вообще у нее взялась эта наивная мысль, что можно дождаться тепла и внимания, изменить свою жизнь и обрести ощущение смысла, просто будучи красивой и терпеливой? Может быть от матери, которая воспитывала ее в одиночестве и все время ждала чего-то — лучших времён, которые не наступят, новых отношений, которые кончатся так же как и предыдущие, излечения от неизлечимой болезни, — будучи вечно подавленной настоящим. Однажды мама купила ей куклу “Барби”. Она считалась завидным подарком и многие девочки хотели быть на нее похожими, видя в Барби нечто вроде сказочной принцессы. Будущая Мария могла бы с полным правом сказать, что она была весьма похожа на эту куклу, как и ее мать — им обеим досталась вполне миловидная внешность без особых изъянов. Но когда игра в куклы заканчивалась, игрушку клали в коробку и убирали с глаз долой, чтобы конце концов, истрепавшись в неловких детских руках, она отправилась на помойку. Как это, оказаться на помойке, на обочине жизни, быть выброшенной и забытой в одиночестве, медленно и мучительно лишаясь надежды? Неужели и ее саму это ждет?

Пытаясь сбежать от этого тихого тоскливого ада, она в итоге сделала всё, чтобы не повторить путь своей матери. Чтобы тебя не бросили в одиночестве, ты должна уметь нравиться и привязывать к себе — и Мария решила во что бы то ни стало научиться завоевывать сердца! Может быть именно этого и не хватило матери, чтобы не остаться одной? Она придумала “новую себя”, которой никогда не было прежде: элегантную, игривую, но не слишком колкую и отталкивающую, проявляющую инициативу в общении, но невольно провоцирующую помочь и защитить, чтобы тем самым сильнее привязать к себе. Сквозь этот надуманный образ, призванный стать спасательным кругом от одиночества, все равно прорывались то злость и упрямство, то наплывы тоски, но она упорно училась быть притягательной, чтобы не оказаться на свалке.

Но в конечном счете она оказалась там же и в том же состоянии — одна и никому не нужна. Только и разницы, что мать была депрессивной домохозяйкой, а начинавшей с карьеры модели дочери остался один шаг до уличной “ночной бабочки”... На лице “Марии” мелькнула усмешка: ведь и знак бабочки на ней уже есть! Татуировка на животе, которая когда-то казалась ей оригинальной, чувственной и придающей индивидуальности, а потом стала лишь очередным доказательством банальности ее мыслей и чувств. Десятки тысяч глупых девиц набивают себе на коже изящных бабочек, будто пытаясь воспарить на их крылышках над унынием и пошлостью окружающего их мира, но в конце концов эта затея становится только очередным поводом для стыда и разочарования. Нарисованные бабочки летать не могут по определению, как не могут и исправлять твою жизнь чудесным образом. Теперь только и остается что носить это тату как роспись в собственной непроходимой глупости, чтобы не наступать на те же грабли снова и снова.

Мария покинула почти опустевший бар и вышла выкурить еще одну сигарету на входе, ежась от холодного ночного воздуха (ее наряд теперь казался ей еще более бестолковым, ведь в нем было очень легко продрогнуть до костей, а ночному ветру было все равно, насколько она привлекательна). Она сделала затяжку — и тут же закашлялась. Кашель давно не оставлял ее и служил поводом для противоречивых мыслей. С одной стороны она помнила симптомы болезни у матери, что так рано свела ее в могилу, и это пугало Марию. С другой… вероятность неизлечимой хвори каким-то странным образом приносила ей облегчение, будто снимая с нее ответственность за собственное будущее. Ведь зачем волноваться из-за грядущих дней, если они уже сочтены? К тому же это был такой сладкий наркотик — жалость к себе, прощение своих слабостей на фоне тяжелой болезни. Этой жалостью можно было упиваться, забывая обо всем.

“К черту все это” — разозлилась она на себя и притушила сигарету об стену, снова поежившись в своей тоненькой кофточке. “Это всего лишь холод и дым. Мне нужно меньше курить и меньше торчать на холоде, если я не хочу себе голос как у Джонни Кэша. А если я втайне хочу прикончить себя, то есть и более надежные способы, чем фривольно одеваться и дышать дымком”.

Самый надежный способ ждал ее в комнате на втором этаже над баром, которую Мария снимала. В последние месяцы ее мысли снова и снова тянулись к маленькой вещице, что лежала в выдвижном ящике стола в этой комнате. К небольшому дамскому револьверу 38-го калибра с коротеньким стволом и шестью патронами в барабане. Полгода тому назад она купила его с мыслью иметь оружие для самообороны, ведь с ее профессией и образом жизни оно вполне могло бы понадобиться. Правда чем дальше, тем больше эта идея стала казаться ей лишь ширмой для чего-то иного, куда более зловещего — и в конце концов она будто бы играючись от скуки приложила не заряженный револьвер к виску, ощутив леденящий холод металла на своей коже, странную дрожь в пальцах и подступивший к горлу комок. Даже прекрасно осознавая, что оружие не заряжено, она не сумела заставить себя нажать на курок в тот самый первый раз — это удалось ей только на второй.

“Я все таки хочу жить” — думала она, сидя за столом и задумчиво крутя в руках револьвер. “Мне может быть тошно от этой жизни, я могу чувствовать себя одиноко… Но мне страшно сделать этот шаг в пустоту. Я не хочу умирать, я или мои наивные надежды на лучшее”. А смогла бы она хотя бы приложить ствол к виску, если бы знала, что в барабане есть хоть один патрон?

Ей бы очень хотелось уверенно сказать “нет” и едко высмеять саму мысль о том, что она способна на это, но правда заключалась в том, что Мария прекрасно знала: это лишь вопрос времени и тоски. Сейчас ей пока еще страшно играться с оружием, примеряя его к себе, но все может измениться, если еще хотя бы одна попытка изменить свою жизнь к лучшему окажется неудачной. Бабочка не может бесконечно биться об стекло — ее крылья ломаются и пыльца с них облетает.

Мария почувствовала себя безмерно уставшей от всего: от репетиций и выступлений на шоу, от сальных бездушных взглядов, от разговоров с чужими воспоминаниями и примерок на себя чужих имен и лиц, от надежд и разочарований, от кашля и от мыслей о смерти. Во всем этом нет никакого смысла… Она сняла сапоги и забралась на диван, чтобы завернуться в плед, свернуться калачиком и уснуть, надеясь что в этот раз беспокойные сны не будут ее тревожить.

Этой надежде не было суждено сбыться.

Сны — хаотичный и текущий мир, в котором формы и образы плывут, изменяясь, чтобы принимать то одни, то другие воплощения. Сознание силится ухватить эти зыбкие формы в моменты их краткого отдыха от превращений, стремясь найти в этом хаосе какой-то особенный смысл, раз уж в тоскливой реальности его не сыскать. Мария не слишком-то верила в пророческую силу сновидений, но не могла и полностью отказаться от искушения искать в них какой-то смысл, особенно если сон выдавался ярким. Этот сон был именно таким, хотя начало было вовсе не интригующим: ей приснилось какое-то темное и грязное место, смахивающее на общественный туалет. Она мысленно фыркнула, когда увидела на темной кафельной стене афишу со своим фото и подписью “шоу леди Марии!” — вот тебе слава, о которой ты так мечтала, моя дорогая! Сны порой бывают весьма насмешливы и немилосердны к тем, чей уставший разум их порождает.

Брезгливо поморщившись, Мария прошла по грязному полу к зеркале и умывальнику, чтобы по привычке поправить прическу и оценить, как она сейчас выглядит. Загаженное насекомыми и покрытое подозрительными потеками зеркало, однако, было пустым по ту сторону отражений — и лишь после тревожного ожидания из его темноты показалось лицо. Но… это было не лицо Марии. Она замерла, не в силах пошевелиться.

С той стороны из зазеркалья на нее смотрел молодой мужчина с бледным и изможденным лицом, одетый в старую армейскую куртку. Его можно было бы назвать красивым, если бы не тупая боль, которая пронизывала все его существо, каждую клеточку его тела и каждое скованное движение. В его взгляде было что-то похожее на взгляд того пьяницы из стрип-бара — и на ее собственный взгляд, потерянный и годами мучительно затухающий, теряющий искру, отличающую мертвеца от живого. Она широко распахнула глаза и ей показалось, что их взгляды встретились. Незнакомец медленно коснулся пальцами своего лица — и Мария невольно повторила его жест, сама не понимая что делает.

Он прошептал какое-то имя и она безмолвно выругалась, потому что не смогла точно прочитать все звуки по его губам. Ей лишь показалось, что он сказал ее имя, “Мария”! В эту минуту она даже забыла о том, что лишь сегодня решила украсть и присвоить это имя себе. Как же далеко она готова зайти, цепляясь за любую возможность не остаться одной и зацепиться взглядом хоть за кого-нибудь?

Затаив дыхание, Мария не отводила глаз от темного зазеркального гостя и думала лишь о том, что здесь и сейчас она бы с радостью была той самой женщиной, которую он судя по всему искал. Пусть это будет ложь и притворство — какая-то частица Марии хотела этого. Может быть за его бледностью и погасшим огнем в глазах кроется слишком тяжелая история. Может быть тьма в его сердце куда глубже, чем в ее собственном. Всё равно! Она устала быть куклой в коробке, что лежит в темноте в ожидании несбыточного!

Но что если он ищет другую? Она сама себе удивилась, но в этом сне ее чувства неслись таким же быстрым и диким потоком, как и сама ткань сновидения — и сейчас она испытала острый приступ ревности к той предполагаемой “другой Марии”, имя и место которой она уже примерила на себя. Она мысленно защищалась и атаковала: почему же она тебя бросила, почему ты оказался один?! Я бы никогда не поступила с тобой так! Я знаю, как это: быть оставленной, брошенной! И я буду лучше нее, я многое делаю лучше!...

А затем агрессия против воображаемой соперницы приняла совсем иной оборот. Запоздалый стыд из-за слишком уж сильного желания стать ближе к загадочному печальному незнакомцу вылился во вначале робкую, а затем все более и более настойчивую попытку оправдать и ее, “другую Марию”. Что если у нее все-таки были действительно веские причины оставить его в одиночестве? Что если она была больна или может быть… он был груб или черств с ней? Ведь это вполне возможно и она ничего не знает о нем. Ее просто тянет к нему, потому что ей самой одиноко и потому что такова непостижимая логика сна, придающая причудливые воплощения задавленным мыслям и чувствам.

“Но это не имеет значения” — подумала Мария, глядя на полный тоски взгляд незнакомца. “Даже если он виноват, даже если он причинил мне… то есть ей… немало боли — я почему-то чувствую в нем самом боль, которую я могла бы унять, пусть даже это будет тяжело нам обоим. Впервые за свою жизнь я чувствую, что мое существование не бессмысленно и что я могу что-то изменить для себя и кого-то еще…”. Мысли и образы путались, смешивая ее саму и “другую Марию”, так что она едва не забыла, кем была до начала странного сна. “Все это может закончиться плохо. А может это и вовсе не может закончиться хорошо… Но я ведь всегда была готова побороться за невозможное, так ведь?”.

Ей нестерпимо захотелось, чтобы нить ее жизни оказалась крепко связанной с другой судьбой — и возникло чувство, что она стоит буквально в шаге от этого, пусть даже иллюзорно, внутри тающего в темноте сна. “Я могу быть для тебя твоей Марией!” — беззвучно шептала она. “Я могу быть для тебя кем захочешь! И это не будет обманом, ведь я — настоящая! Видишь?...”.

Она не выдержала и протянула дрожащие пальцы к поверхности зеркала, будто надеясь нарушить разделяющую их границу и коснуться его — и в эту же секунду проснулась.

Увиденное ей во сне лишь несколько мгновений плясало перед глазами, а затем быстро растаяло в памяти, как и большинство сновидений. Осталось только волнение и беспредметное щемящее чувство потери чего-то важного, от чего она была буквально в одном шаге. Мария медленно поднялась, преодолевая головокружение и ломоту в теле, и села на диване, приходя в себя и пытаясь вспомнить события предыдущего дня.

Все было словно в тумане — события, лица и голоса размылись и перепутались. Может быть потому что в ее жизни давно уже не происходило ничего важного и каждый день был похож на предыдущий. А может быть она просто слишком устала, чтобы нормально соображать. Вместе с тем у нее крепло странное чувство, что ее неприкаянное одиночество было бесповоротно нарушено чьим-то случайным прикосновением и дороги назад уже нет. Стоит ли сожалеть об этом?

“Словно в тумане…” — мысленно повторила она и бросила взгляд на окно, за которым клубилась белая дымка. И отчего-то от этого зрелища и от царящей вокруг тишины ей стало не по себе, хотя в Сайлент Хилле на берегу озера Толука туман всегда был частым гостем. В нем что-то изменилось, как и в самой Марии, уже выбравшей путь в самое средоточие тьмы в чужом сердце, лишь бы не быть одной.