Не проверялось на грамотность 
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Блок I: «Архитектура статики»
Серый кисель утреннего полусвета просачивался сквозь щели плотных штор, но не приносил облегчения. Он не освещал комнату, а лишь делал её очертания более болезненными, вытягивая из углов тени, похожие на застывших насекомых. Воздух в спальне казался густым, почти осязаемым — смесью из застоявшегося дыхания, запаха старой бумаги и того самого «Тумана», который, казалось, научился просачиваться сквозь молекулярную решетку бетонных стен. Пылинки не танцевали в скудном свете; они висели неподвижно, вмурованные в пространство, словно крошечные доисторические организмы в куске мутной смолы. Время здесь не текло — оно разлагалось.
Первым пришло не зрение, а тактильное безумие. Низкочастотный гул, исходящий откуда-то из недр земли, от самой Фабрики, вибрировал в костях черепа, резонируя с зубами. Это был «Белый шум» — колыбельная для миллионов, звук, который стирал мысли еще до того, как они успевали оформиться в слова. А затем к этому глобальному гулу добавился частный, мелкий, раздражающий звук.
На полу, прямо у края кровати, ожил старый пластиковый будильник. Он не звенел — его динамик давно сдох, забитый серой пылью, — он бился в конвульсиях. Беззвучная вибрация заставляла его подпрыгивать на рассохшемся паркете, выбивая сухую, дробную чечетку. Тр-р-р-т. Тр-р-р-т. Пластик о дерево. Звук был похож на стрекот испуганного механического сердца, которое пытается вырваться из грудной клетки дома.
Женя не вздрогнул. Его сознание всплывало с глубины медленно, преодолевая сопротивление вязкого сна, в котором не было образов, только бесконечные серые коридоры. Сначала дернулось веко — тяжелое, словно налитое свинцом. Ресницы слиплись, и потребовалось физическое усилие, чтобы разорвать эту тонкую пелену.
Когда глаза наконец открылись, мир не обрел четкости. Зрачки, расширенные до предела в вечных сумерках комнаты, медленно, мучительно фокусировались на единственном объекте, который был ему доступен.
Потолок.
Прямо над его головой, по старой побелке, змеилась трещина. За последние месяцы — или годы? — Женя изучил её до каждого микроскопического скола. Она начиналась у самого угла, тонкая, как волос, а затем расширялась, ветвилась, выбрасывала в стороны причудливые отростки. Для любого другого это был бы просто дефект отделки, свидетельство того, что дом медленно оседает в рыхлую почву Нерв-Сити. Но для Жени это была карта.
Его личный Иерусалим. Его план побега, который никуда не вел.
Центральный разлом напоминал Главный Проспект, тот самый, что вел к черным трубам Фабрики. Тонкие капилляры, уходящие вправо, были переулками спальных районов, где окна всегда зашторены. Маленькое пятно отслоившейся краски на периферии — Станция Туман. Он смотрел на эту карту, и ему казалось, что если он достаточно долго будет концентрировать взгляд, то увидит, как по этим нарисованным улицам ползут крошечные точки-люди, такие же запертые в своих бетонных сотах, как и он сам.
Тело ощущалось чужим. Пальцы рук, лежащие поверх серого одеяла, казались длинными, бледными ветками, лишенными сока. Он попытался сжать кулак, и суставы отозвались сухим, едва слышным хрустом. Кожа была сухой, почти пергаментной. Каждый вдох давался с трудом, словно легкие пытались отфильтровать из воздуха что-то тяжелое, что-то, что оседало внутри черным осадком.
Вибрация на полу прекратилась. Будильник замер, исчерпав свой механический импульс, и в комнате воцарилась тишина, которая была громче любого крика. Это была тишина абсолютного вакуума, прерываемая только далеким, едва уловимым ритмом Фабрики. Бум... Бум... Бум... Словно город был гигантским аппаратом искусственного дыхания, к которому они все были подключены.
Женя облизнул пересохшие, потрескавшиеся губы. Вкус был металлическим, с привкусом мела. Он не двигался, боясь, что любое резкое движение разрушит этот хрупкий стазис, и стены комнаты просто схлопнутся, раздавив его, как пустую жестяную банку.
— День триста сорок какой-то... — голос прозвучал чуждо, надтреснуто, словно он не пользовался связками целую вечность. Звук собственного имени или даже простых цифр казался святотатством в этой стерильной пустоте.
— Или первый. Разницы нет.
Слова повисли в воздухе, не желая растворяться. Они смешались с пылью и Туманом, становясь частью интерьера. Женя закрыл глаза на секунду, и перед внутренним взором вспыхнула яркая, болезненная искра — красный цвет. Всего лишь фантом, отголосок чего-то, что он видел во сне, или, может быть, в другой жизни. Красный шарф? Нет, здесь не бывает красного. Только серый. Только градации пепла.
Он снова открыл глаза. Трещина на потолке никуда не делась. Она стала глубже. Или это просто тени стали гуще?
Утрата чувства времени была не просто психологическим состоянием — это была физическая деформация реальности. В Нерв-Сити время не измерялось часами. Оно измерялось слоями пыли на подоконнике и количеством выпитых кружек пустого, безвкусного кофе. Утро не означало начало чего-то нового. Оно означало лишь то, что цикл Изоляции успешно перезапустился.
Женя медленно перевел взгляд на свои руки. На левом запястье, там, где под тонкой кожей билась синеватая жилка, виднелся след от старого ожога — маленькое пятно, напоминающее по форме ноту. Или каплю крови. Он коснулся его кончиками пальцев. Холодный. Всё в этой комнате было холодным, кроме этого странного, пульсирующего гула в голове.
Нужно было вставать. Нужно было идти на кухню, включать чайник, слушать, как он захлебывается в попытке нагреть мертвую воду. Нужно было делать вид, что он всё еще существует. Но взгляд снова приковало к трещине. Ему показалось, что в самом центре «Главного Проспекта» на потолке появилось новое ответвление. Крошечный, едва заметный зигзаг, которого не было вчера. Или триста дней назад.
Карта менялась. Город рос прямо над его головой, пуская корни в его разум.
Женя глубоко вздохнул, и на этот раз в груди что-то кольнуло — остро, как обломок гитарной струны. Это была первая живая эмоция за утро. Боль. Она была почти приятной, потому что она была настоящей. Она была доказательством того, что он еще не окончательно превратился в один из предметов мебели в этой комнате.
Он медленно спустил ноги с кровати. Ступни коснулись холодного пола, и вибрация Фабрики тут же передалась вверх по позвоночнику, заставляя волоски на затылке встать дыбом. Будильник лежал у его ног, серый и бесполезный. Женя осторожно отодвинул его пальцем ноги.
Мир за пределами одеяла был враждебным, разреженным и абсолютно пустым. Но где-то там, за слоями Тумана и Белого Шума, что-то ждало. Или кто-то.
Он замер, сидя на краю кровати, вглядываясь в серую дымку у окна. Ему показалось, что на мгновение гул Фабрики изменил тональность. В нем прорезалась высокая, чистая нота, похожая на далекий женский голос или плач скрипки. Но через секунду всё снова стихло, оставив только привычное шипение статики.
— Да или нет? — прошептал он в пустоту, сам не зная, о чем спрашивает.
Ответа не последовало. Только пыль продолжала свой бесконечный, неподвижный танец в лучах мертвого солнца. Женя поднялся. Его кости протестующе скрипнули, и этот звук показался ему самым громким событием за последний год. Он сделал первый шаг, и пол под его весом отозвался стоном, который эхом разнесся по всей пустой квартире, уходя в вентиляционные шахты, туда, где в темноте прятались чужие секреты и забытые вещи.
Изоляция продолжалась, но в её монолитной структуре только что появилась первая, едва заметная трещина. Такая же, как на его потолке.
Путь от кровати до кухни занял вечность, хотя квартира сжималась с каждым днем, словно старая кожаная куртка под проливным дождем. Каждый шаг по линолеуму отдавался в коленях сухим эхом. Воздух здесь, в узком коридоре, был еще холоднее; он затекал под майку, облизывал позвоночник ледяным языком, заставляя мелкую дрожь бежать по предплечьям. Женя не пытался согреться. Он шел сквозь этот холод, как водолаз идет по дну, привыкший к давлению толщи воды.
Кухня встретила его коротким, болезненным электрическим треском. Над головой, в алюминиевом плафоне, ожила люминесцентная лампа. Она не просто светила — она билась в агонии. З-з-з-т... Вжух... Свет мигал с пугающей регулярностью, имитируя сбитый, аритмичный пульс умирающего гиганта. В моменты вспышек кухня заливалась мертвенным, хирургически-белым сиянием, обнажая каждую царапину на столешнице, каждую щербинку на кафеле. В моменты затухания мир проваливался в густую, серую хмарь, где очертания холодильника и плиты становились зыбкими, почти призрачными. Этот стробоскоп превращал движения Жени в серию рваных кадров старой кинопленки: рука тянется к полке — вспышка; пальцы обхватывают стеклянную банку — темнота; банка уже на столе — вспышка.
Цвета вымылись из этого пространства давным-давно. Остался только монохром: пятьдесят оттенков пепла, графита и застывшего бетона. Даже этикетка на банке с дешевым растворимым кофе казалась выцветшей, словно её десятилетиями держали под прямыми лучами искусственного солнца.
Женя действовал механически. Его тело помнило этот алгоритм лучше, чем его разум — имя матери или вкус свежего яблока. Щелчок кнопки чайника. Звук был неестественно громким, почти агрессивным. Внутри прибора что-то заворчало, зашипело, и через несколько секунд тишину кухни разорвал нарастающий гул закипающей воды. Это был единственный живой звук в квартире — яростный, клокочущий, первобытный. Пар начал вырываться из носика, окутывая холодное стекло окна белесой пеленой, окончательно отрезая Женю от того, что когда-то называлось «улицей».
Он взял кружку — тяжелую, с отбитой ручкой и темным кольцом на дне, которое не отмывалось никакими средствами. Насыпал две ложки коричневого порошка. Гранулы ударились о керамику с сухим, костяным стуком, напомнившим Жене звук земли, падающей на крышку гроба. Он замер на секунду, глядя на эту темную пыль.
Вспышка лампы выхватила из темноты его руки.
Это были руки не жителя стерильной капсулы, а ремесленника, заброшенного в безвоздушное пространство. Пальцы — длинные, узловатые, с вечно обкусанными заусенцами. На подушечках левой руки кожа превратилась в плотный, ороговевший панцирь — многолетние мозоли от стальных струн, которые Женя терзал в те времена, когда музыка еще имела смысл. Под ногтями и в мелких трещинах кожи виднелись темные, въевшиеся пятна канифоли и металлической пыли. Эти следы были похожи на татуировки, нанесенные самой болью и упорством. Они не смывались мылом, они стали частью его биологии, его личным клеймом «Проводника».
Вода закипела. Чайник щелкнул и затих, оставив после себя лишь тонкий свист оседающего пара. Женя поднял его, чувствуя вес металла, и тонкая струя кипятка ударила в кружку. Кофейный порошок мгновенно превратился в черную, маслянистую воронку. Запах... это не был запах кофе. Это был запах жженого сахара, дешевой химии и чего-то пыльного, застоявшегося. Запах выживания.
Он не потянулся за сахаром. Он не искал ложку, чтобы размешать варево.
Женя обхватил кружку обеими ладонями.
Сначала пришла боль. Кипяток через тонкую керамику обжег замерзшую кожу, заставляя рецепторы вопить о перегрузке. Но он не отпустил. Напротив, он сжал пальцы сильнее, впиваясь мозолями в горячую поверхность. Это было единственное тепло во всей вселенной, и оно было жестоким. Он чувствовал, как тепло медленно, миллиметр за миллиметром, просачивается сквозь эпидермис, течет по венам к запястьям, пытаясь растопить лед, сковавший его изнутри.
Он не собирался пить. Жидкость внутри была лишь топливом для этого маленького, локального обогревателя. Женя опустил голову, позволяя горячему пару бить в лицо, увлажняя сухую кожу и заставляя ресницы слипаться. В этом облаке пара, под мигающим светом лампы, он на мгновение закрыл глаза.
Ему показалось, что кухня начала расширяться. Стены раздвинулись, превращаясь в бесконечные ряды пустых кресел в огромном, темном зале. Гул чайника в его памяти трансформировался в рокот толпы, ждущей первого аккорда. Пальцы на горячей кружке непроизвольно дернулись, словно зажимая невидимый лад. До-диез минор. Холодный, как этот пол. Острый, как этот свет.
Лампа над головой издала особенно громкий треск и погасла на целую секунду.
В этой абсолютной темноте Женя почувствовал, что он не один. В углу кухни, там, где стоял старый табурет, что-то шевельнулось. Не звук, нет — просто изменение плотности воздуха. Словно кто-то другой, такой же замерзший и потерянный, выдохнул в унисон с ним.
Свет вспыхнул снова, еще более яркий и едкий. Угол был пуст. Только тени от ножек табурета вытянулись, превращаясь в длинные, уродливые пальцы, тянущиеся к его ногам.
Женя посмотрел на кофе. На поверхности черной жидкости плавала тонкая пленка пенки, в которой отражалось мигающее небо потолка. Он поднес кружку ближе к лицу, но не для глотка. Он просто вдыхал этот горький пар, пытаясь вспомнить, каково это — чувствовать что-то, кроме холода и вибрации Фабрики.
— Еще не время, — прошептал он, и его голос утонул в очередном цикле гудения лампы.
Руки начали неметь от жара, но он продолжал держать кружку, словно это был последний якорь, удерживающий его в реальности. Если он отпустит — он просто растворится в этом сером мареве, станет еще одной пылинкой, застывшей в смоле времени.
Внезапно, где-то в глубине квартиры, в районе вентиляционной шахты, раздался тихий, едва различимый звук. Это не был гул или треск. Это был шорох. Словно что-то мягкое, легкое, как ткань, скользнуло по металлу.
Женя замер. Его зрачки, сфокусированные на черной глади кофе, медленно расширились. Он вспомнил. Красный шарф. Он оставил его в комнате, но здесь, на кухне, в этом стерильном монохроме, ему вдруг почудился запах... нет, не кофе.
Запах дождя.
Он медленно повернул голову к окну. Туман за стеклом больше не казался статичным. Он клубился, прижимаясь к раме, словно огромный серый пес, учуявший добычу. И в этом движении Тумана Жене на долю секунды почудилось отражение — не его собственное, бледное и изможденное, а чье-то другое. Тень, окутанная алым всполохом.
Кружка в его руках мелко задрожала, и капля черного кофе сорвалась с края, разбиваясь о линолеум. Маленькое темное пятно на сером фоне. Первая улика. Первый сбой в ритуале.
Женя поставил кружку на стол. Звук удара керамики о пластик прозвучал как финальный аккорд затянувшейся прелюдии. Он больше не чувствовал холода. Он чувствовал, как внутри, где-то под слоями канифоли и старой пыли, начинает натягиваться струна. Тонкая, стальная, готовая лопнуть в любой момент.
Он должен был вернуться в комнату. Он должен был проверить решетку вентиляции.
Но прежде чем он успел двинуться, лампа над головой мигнула в последний раз и погасла окончательно, погрузив кухню в тяжелую, ватную темноту, в которой запах дождя стал невыносимо отчетливым.
Темнота, воцарившаяся на кухне после смерти лампы, не была пустой. Она была плотной, как сырая вата, и вибрировала в унисон с тем самым низкочастотным гулом, который Женя чувствовал костями. В этой тишине, прерываемой лишь его собственным неровным дыханием, окно казалось единственным выходом, хотя на самом деле оно было лишь еще одной стеной — самой коварной из всех.
Женя сделал шаг вперед. Подошвы кед едва слышно прилипали к линолеуму, издавая звук, похожий на тихий всхлип. Холод, исходящий от оконного проема, был иным, чем в комнате. Это был не просто застойный холод нетопленой квартиры, а живой, кусачий мороз внешнего мира, который прогрызал себе путь сквозь старые рассохшиеся рамы.
Он подошел вплотную. Подоконник, заваленный мертвыми мухами и серым налетом пыли, коснулся его живота. Женя не отстранился. Он смотрел на стекло, которое в слабом свете, пробивающемся из коридора, казалось зеркалом, покрытым катарактой. Снаружи стекло было забито слоем копоти — жирной, индустриальной гарью, которую выплевывали трубы Фабрики. Эта копоть не смывалась дождями; она наслаивалась десятилетиями, превращаясь в чешую, в панцирь, который город нарастил на доме, чтобы тот не мог видеть своего мучителя.
Изнутри стекло запотело от его дыхания и пара от недавно закипевшего чайника. Крошечные капли конденсата медленно сливались друг с другом, образуя кривые дорожки, похожие на слезы на лице старика.
Женя поднял руку. Его указательный палец, с огрубевшей от струн кожей, замер в паре миллиметров от поверхности. Он чувствовал, как холод стекла притягивает тепло его тела, высасывает его, превращая кровь в ледяную крошку. Наконец, он коснулся поверхности.
Скрип.
Тонкий, пронзительный звук трения кожи о влажное стекло разрезал тишину кухни, как бритва — натянутый холст. Женя медленно, с пугающей сосредоточенностью, начал вести палец по кругу. Он не просто вытирал влагу — он совершал ритуал. Он рисовал окулюс, глаз в этой серой слепоте, надеясь, что через него он сможет увидеть хоть что-то, кроме собственного бледного отражения.
Под пальцем оставалась черная, маслянистая полоса. Конденсат смешивался с пылью, превращаясь в грязную жижу. Женя завершил круг и отнял руку. Его палец был черным, словно он окунул его в чернила или в саму суть этого города.
Он прильнул к очищенному пятну, почти касаясь кончиком носа ледяной поверхности. Его зрачки расширились, пытаясь выхватить из серого марева хоть одну деталь: очертания соседнего дома, скелет фонарного столба, край детской площадки, которую он помнил из детства.
Но там ничего не было.
Туман не просто висел за окном — он оккупировал пространство. Это была сплошная, монолитная стена цвета нестиранного савана. Она прижималась к стеклу так плотно, что казалось, будто между миром и комнатой больше нет дистанции. Туман клубился, медленно перетекая сам в себя, и в этом движении Жени чудилось тяжелое, хриплое дыхание огромного зверя.
Город больше не был набором улиц и зданий. Он превратился в живую, аморфную массу, которая медленно переваривала остатки реальности.
Женя почувствовал, как по спине пробежал мороз, не имеющий отношения к температуре в комнате. Это был первобытный страх жертвы, которая понимает, что хищник уже не просто рыщет рядом — он положил лапу на её убежище. Расстояние, которое раньше дарило иллюзию безопасности, схлопнулось.
— Город сегодня слишком близко подошел к дому, — прошептал он.
Его голос был едва слышен, но слова показались ему оглушительными. Они ударились о стекло и вернулись назад, прямо в его воспаленный мозг.
Он видел, как Туман за стеклом на мгновение изменил ритм своего вращения. Прямо напротив его «глаза», в глубине серой хмари, на долю секунды сформировалось нечто, напоминающее очертания человеческого лица — огромного, лишенного черт, состоящего только из пустоты и голода. Оно смотрело на него. Оно изучало его сквозь тонкую преграду стекла, проверяя её на прочность.
Женя резко отпрянул. Сердце забилось в ребра, как пойманная птица. Ему показалось, что стекло поддалось, что оно прогнулось внутрь под весом этой серой массы.
Он посмотрел на свой палец — черный, испачканный гарью Фабрики. Эта грязь теперь была на нем. Город пометил его. Граница была нарушена не им, а ими.
Запах дождя, который он почувствовал минуту назад, теперь стал удушающим. Это был не свежий запах весенней грозы, а запах мокрого бетона, ржавого железа и разлагающейся памяти. Туман просачивался сквозь микротрещины в рамах, он уже был здесь, в этой кухне, он лизал его пятки, он забирался в его легкие.
Женя снова посмотрел на окно. Нарисованный им круг начал затягиваться. Новые капли конденсата, словно живые личинки, сползались к краям очищенного пятна, стирая его попытку увидеть истину. Окно снова становилось слепым.
Он понял, что больше не может здесь оставаться. Кухня, которая была его «столовой» и «лабораторией», превратилась в ловушку, в передовую линию фронта, которую он только что сдал без боя.
Внезапно, где-то в глубине дома, в самой шахте лифта, раздался тяжелый, металлический лязг. Словно огромная цепь натянулась до предела и лопнула. Звук прошел сквозь все этажи, заставив пол под ногами Жени ощутимо вздрогнуть.
Это был сигнал.
Женя развернулся и бросился вон из кухни, прочь от этого окна, которое больше ничего не показывало, и от Тумана, который подошел слишком близко. Он бежал в свою комнату, к своему верстаку, к своим проводам и кассетам — к единственным вещам, которые еще подчинялись его воле.
Но в голове, как заевшая пластинка, продолжала крутиться одна и та же мысль: если город подошел так близко, значит, дверь внизу уже не заперта. Значит, Вахтёрша уже начала свой обход.
Он влетел в спальню, тяжело дыша, и его взгляд упал на вентиляционную решетку. Красный шарф всё еще висел там, но теперь он казался не просто куском ткани. В полумраке комнаты он выглядел как открытая рана на теле дома.
Женя замер, прислушиваясь. Гул Фабрики стал громче. Теперь в нем отчетливо слышались ритмичные удары, похожие на шаги тяжелых сапог по бетонной лестнице.
Раз. Два. Три.
Кто-то поднимался. И этот кто-то точно знал, в какой квартире сегодня проснулись эмоции.
Угол комнаты, ставший для Жени одновременно и алтарем, и операционным столом, встретил его привычным запахом перегретого озона, канифоли и старого, рассыхающегося пластика. Здесь, на пятачке два на два метра, хаос обретал подобие смысла. Стол, сколоченный из кусков старого ДСП, прогибался под тяжестью «трупов» — разобранных плееров, вскрытых радиоприемников и россыпей транзисторов, которые в тусклом свете напоминали мертвых жуков, застывших в вечном ожидании искры.
Женя опустился на стул. Скрип старых пружин прозвучал как приветствие старого друга, знающего все твои грехи. Он не зажигал верхний свет — тот слишком больно бил по глазам, обнажая нищету его убежища. Вместо этого он щелкнул тумблером настольной лампы на гибкой ножке. Желтый, болезненный круг света выхватил из темноты его рабочее пространство, превращая всё остальное в непроглядную бездну.
Перед ним лежал старый кассетный плеер — угловатый кусок черного пластика, родом из времен, когда мир еще не был затянут Туманом. Для Жени это был не просто гаджет. Это был механический тотем. Он взял в руки тонкий пинцет. Пальцы, еще хранившие холод кухонного окна, мелко дрожали, но как только сталь коснулась винтика, дрожь исчезла.
Включилась мышечная память.
Он работал с хирургической точностью. Под его пальцами обнажалась «нервная система» прибора: тончайшие медные жилы, переплетенные в безумный клубок, капли припоя, похожие на застывшие слезы олова, и крошечные шестеренки, ждущие своего часа. Это была его медитация. Пока он копался в этих кишках, гул Фабрики отступал на задний план. Здесь он был богом. Он мог заставить мертвое дышать. Он мог вернуть голос тому, что замолчало десятилетия назад.
— Давай же, — прошептал он, поправляя пассик — тонкую резиновую ленту, которая передавала движение от мотора к маховику.
— Оживай.
Он взял кассету. Прозрачный корпус, внутри которого покоилась коричневая магнитная лента — хрупкий носитель чьих-то забытых слов и мелодий. Лента выглядела сухой и ломкой, как осенний лист, готовый рассыпаться в прах от одного прикосновения. Женя осторожно вставил её в гнездо. Щелчок крышки прозвучал как затвор винтовки.
Палец лег на кнопку «Play». Секунда тишины, в которой Женя слышал только удары собственного сердца. Он нажал.
Внутри плеера что-то натужно завыло. Моторчик, изъеденный временем, попытался провернуть механизм. Послышался сухой, хрустящий звук — звук перемалываемых костей. Женя замер, его зрачки расширились. Через прозрачное окошко он увидел, как лента, вместо того чтобы плавно перетекать с одной бобины на другую, начала вырываться наружу. Она петляла, извивалась, как раненая змея, и с мерзким чавкающим звуком наматывалась на вал.
Хр-р-р-т-щ.
Плеер захлебнулся. Женя судорожно нажал на «Stop», но было поздно. Он открыл крышку и почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Магнитная лента — носитель памяти, его единственная зацепка за прошлое — была безнадежно зажевана. Она превратилась в бесформенный, измятый комок коричневого глянца, застрявший в шестеренках.
Это было техногенное отчаяние. Чистое, концентрированное чувство бессилия перед энтропией. Он пытался спасти этот голос, но мир, в котором он жил, не терпел ничего, кроме тишины и Белого Шума. Женя смотрел на изуродованную ленту, и ему казалось, что это его собственные кишки намотались на невидимый вал Фабрики. Он не стал пытаться распутать её. Он просто закрыл глаза, чувствуя, как к горлу подкатывает горький ком.
Всё, что он создавал, всё, что он чинил — всё рано или поздно превращалось в мусор.
Он резко отодвинул плеер в сторону. Тот ударился о стопку старых журналов, подняв облако пыли. Женя выключил настольную лампу. Тьма мгновенно сомкнулась над ним, тяжелая и влажная. Но он не ушел. Его рука, ведомая каким-то иным, почти животным чутьем, потянулась к другому прибору — старому радиоприемнику с огромной шкалой, подсвеченной тусклым янтарным светом.
Это была его «Эфирная молитва».
Он повернул ручку громкости. Динамик отозвался яростным шипением. Это не был просто шум — это был голос самого Тумана, хаотичный танец заряженных частиц, бьющихся о стены его комнаты. Женя начал медленно вращать ручку настройки.
Шкала ожила. Стрелка ползла мимо цифр, которые больше ничего не значили.
Ш-ш-ш-ш-ш...
Сквозь статику прорвался обрывок мужского голоса: «...не выходите на...». И тут же утонул в треске.
Пш-ш-ш-т...
Женский смех, искаженный до неузнаваемости, прозвучал как крик чайки над пустым морем.
У-у-у-и-и-и... — радио завыло на высокой ноте, словно поймало сигнал из другой галактики.
Женя крутил ручку с такой осторожностью, будто взламывал сейф, в котором хранилась его душа. Он искал не информацию. Он искал присутствие. Ему нужно было знать, что в этом бетонном аду, затянутом серым киселем, есть кто-то еще, кто не спит. Кто-то, кто так же, как он, сидит в углу своей комнаты и крутит ручку в поисках ответа.
— Ну же... — шептал он, и его дыхание оседало паром на стекле шкалы.
— Подай знак.
Треск стал невыносимым. Казалось, радио сейчас взорвется от избытка статического электричества. Женя уже хотел выключить его, когда вдруг...
Статика расступилась. Как будто кто-то невидимый раздвинул тяжелые шторы.
На одну короткую, ослепительную секунду в динамике воцарилась тишина. А затем из этой тишины выплыл звук. Это был не голос. Это был гитарный перебор. Чистый, акустический, лишенный всяких искажений. Кто-то на другом конце этого безумного эфира ударил по струнам. Ля-минор. Ре-минор. Простая, щемящая мелодия, которая пахла свободой и настоящим, невыдуманным горем.
Звук был настолько реальным, что Жене показалось, будто гитарист сидит прямо здесь, в темноте его комнаты, за его спиной. Он замер, боясь даже дыхнуть. Его зрачки расширились, впитывая этот звук, как иссохшая земля впитывает первую каплю дождя. Это была связь. Тонкая, как паутинка, вибрирующая нить, соединившая две одинокие камеры в этом огромном тюремном блоке под названием Нерв-Сити.
Перебор длился всего несколько секунд. А затем...
Б-з-з-з-т!
Резкий, агрессивный всплеск Белого Шума ударил по ушам. Фабрика восстановила контроль. Эфир захлопнулся, как тяжелая люковая дверь. Снова потекло серое шипение, безликое и мертвое.
Женя сидел неподвижно, рука всё еще лежала на ручке настройки. Его пальцы горели. Сердце колотилось в горле. Он слышал это. Это не было галлюцинацией. Там, за Туманом, был кто-то живой. Кто-то, кто тоже умел превращать боль в музыку.
Он посмотрел на свои руки — на мозоли, на пятна канифоли. Впервые за это утро они не казались ему клеймом изгоя. Они были его инструментом. Его оружием.
Вентиляционная решетка над головой снова издала тихий шорох. Красный шарф качнулся, словно от сквозняка, хотя окна были плотно закрыты. Женя медленно поднял голову. В его глазах, отражавших янтарный свет радиошкалы, впервые за долгое время зажегся холодный, опасный огонек.
Он понял, что больше не может просто чинить старые плееры. Он должен стать тем, кто создаст сигнал, который Фабрика не сможет заглушить.
— Я тебя нашел, — прошептал он в пустоту комнаты, и на этот раз его голос не дрожал.
Где-то внизу, в подъезде, хлопнула тяжелая дверь. Звук был похож на начало отсчета. 96 минут начали свое движение.
Блок II: «Аномалия в системе»
Женя вышел из комнаты, и узкий коридор, зажатый между спальней и ванной, встретил его тишиной, которая больше не была пустой. Она стала плотной, почти осязаемой, как застоявшаяся вода в заброшенном колодце. Здесь, в этом бетонном перешейке, свет из кухни уже не доставал до углов, и тени казались глубже, чем им позволяла физика.
Из-за полуприкрытой двери ванной донесся звук. Кап.
Короткий, чистый удар капли о фаянс раковины. Женя замер. Его тело, настроенное на радиочастоты и вибрации Фабрики, мгновенно среагировало на этот новый ритм.
Кап.
Он почувствовал, как в груди, прямо под ребрами, что-то болезненно дернулось. Его сердце, обычно работавшее в рваном, аритмичном темпе тревоги, вдруг споткнулось и подстроилось.
Удар — кап. Удар — кап.
Это было пугающе синхронно. Словно сантехника в его квартире превратилась в выносной кардиостимулятор, диктующий его биологии правила игры. Женя прижал ладонь к груди, чувствуя через тонкую ткань худи, как его собственная плоть подчиняется этому внешнему, механическому метроному. Кровь в жилах запульсировала в такт протекающему крану, и на мгновение ему показалось, что он сам — лишь продолжение этих труб, еще один узел в бесконечной схеме городского водоснабжения.
Он отвел взгляд от двери ванной и посмотрел на стену коридора. Старые, выцветшие обои с едва различимым геометрическим узором, который Женя когда-то в детстве считал лабиринтом, теперь выглядели иначе.
Стена дышала.
Это не было игрой света или галлюцинацией изможденного разума. Бумажное полотно медленно, почти незаметно выгибалось вперед, образуя мягкий, пологий бугор, а затем так же плавно опадало назад. Вдох. Выдох. Словно за слоем бетона и штукатурки скрывалось нечто огромное, обладающее легкими размером с целую секцию дома. Обои натягивались, обнажая микроскопические трещины, и Женя услышал сухой, едва уловимый хруст клейстера, отрывающегося от основания.
Его охватил холодный, парализующий интерес исследователя, столкнувшегося с аномалией. Он сделал шаг к стене. Воздух в коридоре стал тяжелым, пахнущим сырой землей и раскаленным металлом. Женя медленно поднял руку и приложил ладонь к «дышащему» участку.
Под пальцами не было холодного, мертвого камня. Бетон вибрировал. Но это не была дрожь от проезжающего мимо грузовика или работающего лифта. Это был глубокий, утробный гул, исходящий из самой структуры мироздания. Женя, повинуясь импульсу, который он позже не смог бы объяснить, прижался ухом к обоям.
Мир соседей — звуки телевизоров, приглушенные споры, звон посуды — исчез. Его не существовало. Вместо этого в его череп ворвался рев исполинских турбин. Это был звук Фабрики, но не тот, что доносился с улицы, а внутренний, интимный. Он слышал, как по стальным артериям внутри стен перекачиваются тонны густой, вязкой энергии. Он слышал скрежет огромных поршней, перемалывающих чьи-то сны в электричество. Стены дома были не защитой, они были резонаторами, передающими волю Фабрики прямо в мозг каждого жильца. Дом был живым, но его жизнь была паразитической, механической, лишенной тепла.
Женя резко отпрянул, едва не потеряв равновесие. Его ухо горело, словно он прижался к раскаленной плите. Сердце всё еще пыталось следовать за каплей в ванной, но ритм сбился, превратившись в хаотичный стук.
Он поднял голову, пытаясь перевести дыхание, и его взгляд уперся в потолок. Там, в самом конце коридора, под самым перекрытием, чернел прямоугольник вентиляционной решетки. Старая, покрытая слоями жирной пыли, она всегда казалась Жене слепым глазом дома.
Но сейчас из-за железных прутьев что-то свисало.
Это был взрыв. Визуальный крик, разорвавший серую ткань его реальности. Среди монохромного марева пыли, бетона и тени появилось пятно. Насыщенный, агрессивный, вызывающе живой алый цвет.
Женя замер, его зрачки сузились до точек. В мире, где даже кровь казалась бурой и тусклой, этот цвет выглядел как ошибка в коде, как галлюцинация, обретшая плоть. Это был край ткани, мягко колышущийся от едва заметного сквозняка, идущего из недр шахты.
Он действовал на автопилоте. Вернулся в комнату, схватил тяжелый деревянный табурет — единственный предмет мебели, который еще не рассохся до состояния трухи. Вернувшись в коридор, он поставил его прямо под решеткой. Ножки табурета скрежетнули по линолеуму, и этот звук показался Жене кощунственным в присутствии этого алого чуда.
Он поднялся на табурет. Его пальцы коснулись холодного металла решетки, и он почувствовал, как из глубины вентиляции тянет странным, нездешним теплом. Это не было тепло батарей. Это было биологическое тепло, исходящее от предмета, который долго соприкасался с живой кожей.
Женя ухватился за край ткани и потянул.
Решетка со скрипом поддалась, выплюнув облако серой пыли, но он не обратил на это внимания. В его руки соскользнуло нечто длинное, тяжелое и невероятно мягкое. Это был шарф. Крупная вязка, шерсть, сохранившая упругость. И цвет... вблизи он казался еще более невозможным. Это был цвет спелой вишни, цвет артериальной крови, цвет заката, который Женя не видел уже много лет.
Шарф был теплым. Неестественно, пугающе теплым, словно его только что сняли с чьей-то шеи. Женя спрыгнул с табурета, прижимая находку к груди. Его пальцы утонули в мягких петлях шерсти.
— Откуда здесь цвет? — прошептал он, и его голос сорвался на хрип.
Он поднес шарф к лицу. Запах... Он ожидал почувствовать запах плесени или старого железа, но вместо этого его накрыло волной ароматов, которые не имели права существовать в Нерв-Сити. Дождь. Настоящий, омывающий пыльные мостовые дождь. Горьковатый привкус свежемолотого кофе. И едва уловимый, призрачный аромат каких-то цветов — возможно, тех самых, что Майя когда-то называла «музой».
Это было прямое нарушение. Изоляция подразумевала отсутствие внешних раздражителей. Никаких ярких цветов. Никаких сложных запахов. Никаких связей. Этот шарф был контрабандой из мира, который Фабрика пыталась стереть. Он был уликой. Он был обещанием.
Женя почувствовал, как по его коже поползли мурашки. Тепло шарфа начало проникать сквозь его худи, согревая замерзшее сердце, которое наконец-то перестало слушать каплю в ванной.
Внезапно гул в стенах изменился. Турбины Фабрики, казалось, взяли более высокую ноту, переходя в тревожный свист. Дом почувствовал. Система зафиксировала сбой. В коридоре стало ощутимо темнее, словно тени решили сгуститься вокруг Жени и его алого сокровища.
Он понял, что совершил нечто непоправимое. Он впустил в свою стерильную камеру частицу хаоса.
Где-то в глубине квартиры, в прихожей, раздался тихий, едва слышный звук. Словно кто-то осторожно, кончиками пальцев, провел по обивке входной двери с той стороны.
Женя замер, сжимая шарф так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он знал этот звук. Так проверяют, заперта ли клетка, прежде чем войти.
96 минут. Отсчет пошел не на часы, а на удары сердца, которые теперь бились в унисон с этим алым лоскутом шерсти.
Женя ворвался в комнату, едва не сбив табурет, и рухнул на кровать, прижимая алый сверток к лицу. Мир вокруг него — серый, выхолощенный, пропахший пылью и безнадегой — на мгновение перестал существовать. Остался только этот лоскут шерсти, пульсирующий теплом в его дрожащих пальцах.
Он зарылся лицом в мягкие петли вязки, зажмурился до боли, до пляшущих под веками искр, и сделал глубокий, судорожный вдох.
Это был не просто запах. Это был ольфакторный взрыв, разорвавший его сознание на тысячи осколков. Вместо привычного, мертвого аромата застоявшегося воздуха и канифоли, в легкие ворвался озон. Настоящий, колючий запах грозового неба, который бывает только за секунду до того, как небеса разверзнутся. Следом пришел тяжелый, густой дух мокрого асфальта — тот самый аромат города, который еще не успел остыть после дневной жары, но уже жадно пьет небесную воду. И сквозь всё это, тонкой, но отчетливой нитью, пробился запах дешевого кофе из бумажного стаканчика — пережженные зерна, слишком много сахара и привкус размокшего картона.
Зрачки Жени расширились, поглощая радужку, превращая глаза в два бездонных черных колодца. Его мозг, годами сидевший на диете из «Белого шума», не выдержал нагрузки.
Вспышка.
Он не в комнате. Он стоит на углу какой-то улицы, которой нет на карте Нерв-Сити. Ветер бьет в лицо, развевая чьи-то волосы — темные, пахнущие дождем. Кто-то смеется, и этот смех звучит чище, чем любая радиоволна. В руке — обжигающий стаканчик, пальцы чувствуют податливость картона. Мир вокруг — цветной, кричащий, живой. Красный шарф мелькает перед глазами, как знамя капитуляции перед серостью.
Боль. Резкая, фантомная боль в груди заставила его выдохнуть. Память была не даром, она была ядом. Каждое воспоминание в этом мире стоило куска плоти. Женя отстранился от шарфа, хватая ртом воздух, словно только что вынырнул из ледяной воды. Сердце колотилось о ребра с такой силой, что казалось, кости вот-вот треснут.
Он посмотрел на шарф. Тот лежал на его коленях, вызывающе яркий, как открытая рана. Теперь Женя знал: Изоляция была не защитой. Она была анестезией. А этот шарф только что провел по его нервам ржавым скальпелем.
Внезапно тишину комнаты разрезал звук, от которого кровь в жилах Жени превратилась в жидкий азот.
В прихожей, за двумя дверями, что-то шевельнулось. Это не был случайный шум соседей.
Это был звук присутствия. Тяжелое, размеренное дыхание по ту сторону входной двери.
Женя поднялся. Его движения стали текучими, бесшумными — инстинкт добычи, почуявшей хищника. Он на цыпочках прокрался в коридор, стараясь не задевать стены, которые всё еще продолжали свой едва заметный, пугающий цикл вдохов и выдохов. Прихожая встретила его полумраком. Входная дверь, обитая старым дерматином, казалась сейчас единственным щитом между ним и бездной.
Он прильнул к глазку.
Мир по ту сторону исказился, превратившись в выпуклую, уродливую панораму. Коридор подъезда был залит мертвенно-желтым светом мигающей лампы. И прямо там, перекрывая собой почти весь обзор, стояла фигура.
Вахтёрша.
Она была массивной, неестественно неподвижной, словно высеченной из глыбы синего льда. Её шинель, тяжелая и грубая, казалась броней. Лицо оставалось в тени козырька форменной фуражки, но Женя чувствовал её взгляд — холодный, сканирующий, прошивающий сталь двери насквозь. Она не стучала. Она не пыталась войти. Она просто стояла, воплощая собой абсолютный надзор Системы.
Женя замер, перестав дышать. Его легкие горели, требуя кислорода, но он боялся, что даже малейший звук выдаст его присутствие. В этом безмолвном противостоянии время растянулось, превращаясь в вязкую смолу. Он видел каждую ворсинку на её шинели, каждую каплю конденсата на желтой стене подъезда.
Она знала. Она не могла не знать. Красный шарф в его комнате фонил в эфире Изоляции, как ядерный реактор. Вахтёрша была здесь, чтобы зафиксировать сбой. Чтобы убедиться, что 96 минут начали свой обратный отсчет.
Прошла вечность, прежде чем фигура в синем медленно, почти механически, развернулась. Женя услышал тяжелый, скрипучий шаг — звук кованого сапога по бетону. Шаги начали удаляться, затихая в глубине лестничного пролета, но ощущение липкого, нечеловеческого взгляда на затылке осталось.
Женя отшатнулся от двери, сползая по стене на пол. Его трясло. Это был не просто страх — это было осознание того, что клетка захлопнулась окончательно. Теперь он был не просто запертым жильцом. Он был целью.
Он сидел в темноте прихожей, обхватив колени руками, пока его слух не уловил новый звук.
Тук. Тук-тук. Тук.
Звук шел справа. Из-за стены, граничащей с соседней квартирой.
Женя замер, прислушиваясь. Звуки были приглушенными, но ритмичными. Кто-то на той стороне бил чем-то твердым по бетону.
Тук. Тук-тук. Тук.
Ритм был странно знакомым. Он повторялся, настойчиво и четко. Женя прикрыл глаза, прокручивая этот код в голове.
Это была «Фабрика». Начало песни. Тот самый рваный, индустриальный ритм, который они когда-то играли в гаражах, прежде чем мир стал серым. Сосед не просто шумел — он транслировал музыку через кости дома.
Это была хрупкая, почти невозможная солидарность. Там, за стеной, был такой же «Проводник», такой же смертник, решивший нарушить тишину.
Женя лихорадочно огляделся. На тумбочке в прихожей лежал огрызок карандаша. Он схватил его, подполз к стене и, выждав паузу, ударил в ответ.
Тук-тук. Тук.
Он продолжил фразу. Он ответил на вызов. На мгновение ему показалось, что стена между ними исчезла, что они стоят друг против друга, объединенные этим коротким, деревянным стуком. Это было сильнее, чем радиоэфир. Это было осязаемое присутствие другого человека.
Сосед ответил. Ритм ускорился, становясь более агрессивным, более живым. Они вели диалог, выстукивая гимн своего сопротивления на ребрах бетонного монстра. Женя чувствовал, как внутри него закипает ярость, смешанная с восторгом. Он не один. Их много.
Но вдруг...
Тук...
Ритм оборвался на полуслове. Словно кто-то резко перерезал струну.
Женя замер с занесенным карандашом. Он ждал продолжения. Секунду. Пять. Десять.
Тишина на той стороне стала абсолютной. Но это была не та тишина, что прежде. Она была наполненной... насилием. Женя прижался ухом к стене, надеясь услышать хоть что-то: шаги, вскрик, шум борьбы.
Ничего. Только далекий, равнодушный гул турбин Фабрики, который, казалось, стал чуть громче, поглощая остатки человеческого присутствия за стеной.
Ритм оборвался. Сосед исчез.
Женя медленно опустил руку с карандашом. Его пальцы разжались, и огрызок дерева бесшумно упал на линолеум. Чувство солидарности сменилось ледяным ужасом. Он понял: Вахтёрша не ушла. Она просто перешла к следующей двери.
И следующей дверью в её списке была его собственная.
Он поднялся, чувствуя, как комната вокруг него начинает сжиматься. Красный шарф в спальне всё еще ждал его, но теперь он казался не спасением, а приманкой в капкане, который вот-вот захлопнется.
Женя развернулся и бросился назад в комнату. У него не было 96 минут. У него, возможно, не было и пяти. Ему нужно было найти способ превратить этот шарф, этот запах и этот ритм в нечто большее, прежде чем синяя шинель снова заслонит свет в его глазке.
Блок III: «Инспекция реальности»
Замок входной двери не просто щелкнул — он издал протяжный, мучительный стон металла, словно сама плоть дома сопротивлялась вторжению. Женя замер посреди прихожей, чувствуя, как алый шарф, спрятанный за спиной, прожигает ткань его худи. Тепло шерсти теперь казалось не благословением, а уликой, раскаленным клеймом, которое выдавало его с потрохами. Дверь медленно поползла внутрь, впуская в квартиру струю еще более мертвого, стерильного воздуха из подъезда, пахнущего хлоркой и озоном.
На пороге стоял Инспектор 404.
Он был молод, возможно, ровесник Жени, но в его фигуре не осталось ничего человеческого. Движения были рваными, дергаными, словно невидимый кукловод за ниточки переставлял его конечности, не заботясь о плавности суставов. На лице плотно сидела маска-респиратор с угольными фильтрами, похожими на свиные пятачки, а над воротником серой форменной куртки, на бледной, почти прозрачной коже шеи, чернел четкий штрих-код. Его глаза, лишенные ресниц и вечно влажные, бегали по сторонам с пугающей скоростью, фиксируя каждую деталь, каждую пылинку, каждое отклонение от нормы.
Инспектор шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения. Его ботинки на толстой каучуковой подошве не издавали звуков, они просто липли к линолеуму, отрываясь с влажным чмоканьем. В правой руке он сжимал «Детектор Диссонанса» — угловатый прибор с мерцающим синим экраном и длинным щупом-антенной.
— Плановая проверка уровня лояльности и эмоционального фона, — голос Инспектора, пропущенный через мембрану респиратора, звучал плоско, лишенный всяких интонаций, как синтезированная речь старого навигатора.
— Гражданин Мильковский, сохраняйте неподвижность.
Женя сглотнул горький ком. Он чувствовал, как по позвоночнику стекает капля холодного пота, а пальцы за спиной судорожно вцепились в мягкую вязку шарфа. Он старался дышать ровно, но сердце, подстегнутое недавним «ольфакторным взрывом», колотилось о ребра, как пойманная в силки птица.
Инспектор начал водить щупом вдоль стен прихожей. Прибор издавал тонкий, едва слышный писк, который усиливался, когда антенна приближалась к Жениной груди. Синий свет экрана выхватывал из полумрака бледное лицо Инспектора, делая его похожим на утопленника.
— У вас повышенный эмоциональный фон, гражданин, — Инспектор замер, направив щуп прямо в область сердца Жени.
— Частота пульса превышает норму на двадцать четыре процента. Зрачки расширены. Наблюдается тремор конечностей.
Он подошел ближе. Женя почувствовал запах резины и антисептика, исходящий от формы гостя. Инспектор наклонил голову набок, как любопытное насекомое, изучая выражение лица Жени.
— Рекомендую увеличить дозу Белого Шума в жилом помещении, — проскрежетал он.
— Эмоциональная нестабильность — это предвестник системного сбоя. Болезнь, которую нужно купировать на ранней стадии. Вы принимаете назначенные седативные частоты?
— Да, — выдохнул Женя, и его голос показался ему самому чужим, надтреснутым.
— Каждую ночь.
— Ложь фиксируется как фоновый шум, — Инспектор дернул плечом, и этот жест был настолько неестественным, что Женя услышал хруст его позвонков.
— Пройдемте в жилую зону.
Он двинулся вглубь квартиры, и Женя был вынужден пятиться, прижимая шарф к пояснице, стараясь не повернуться к Инспектору спиной. Они вошли в комнату, где еще витал призрачный аромат дождя и кофе, который для Жени был криком, а для Инспектора, судя по всему, оставался лишь набором химических соединений, которые его маска успешно фильтровала.
Инспектор остановился у верстака. Его взгляд упал на разобранные плееры, на россыпь транзисторов и оголенные провода. Детектор в его руке начал тикать — часто, сухо, как счетчик Гейгера в зоне смертельного заражения.
Тик. Тик-тик. Тик-тик-тик.
Женя почувствовал, как легкие сковал спазм. Там, под грудой старых журналов, лежал его главный секрет — самодельный передатчик, собранный из обломков прошлого. Если Инспектор поднимет хотя бы один лист бумаги, если он увидит медную катушку и спаянные вручную схемы — 96 минут превратятся в ноль мгновенно.
Инспектор медленно протянул руку к столу. Его пальцы, обтянутые тонкими латексными перчатками, двигались с пугающей точностью. Он коснулся корпуса зажеванного плеера, провел по нему, оставляя чистую полосу на пыли. Тиканье прибора стало почти сплошным гулом. Женя сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони сквозь шерсть шарфа. Он был готов. Если Инспектор найдет передатчик, Женя ударит. Он не знал как, он никогда не дрался, но инстинкт самосохранения уже диктовал ему траекторию удара — в мягкий фильтр респиратора, чтобы сорвать маску и заставить эту марионетку дышать настоящим, отравленным Туманом воздухом.
Тишина в комнате стала абсолютной, нарушаемой только этим безумным тиканьем. Инспектор склонился над верстаком, его щуп замер в миллиметре от края журнальной стопки. Женя видел, как напряглась жила на шее Инспектора, прямо под штрих-кодом.
И в этот момент лампа над верстаком — та самая, на гибкой ножке — издала громкий, сухой щелчок.
Она мигнула один раз, выбросив сноп фиолетовых искр, и начала гаснуть и загораться с бешеной скоростью, создавая эффект стробоскопа. Свет резал глаза, превращая комнату в набор дерганых, несвязанных кадров. Инспектор резко отпрянул, его движения в этом свете стали еще более механическими, похожими на сломанный автомат в парке аттракционов.
— Техническая неисправность осветительного прибора, — Инспектор прикрыл глаза рукой.
— Вызывает когнитивный диссонанс. Недопустимо.
Он затряс головой, словно пытаясь сбросить наваждение. Детектор в его руке взвизгнул и замолк — электромагнитный импульс от перегоревшей лампы на мгновение ослепил сенсоры.
— Я зафиксировал критический уровень энтропии в данном секторе, — Инспектор начал пятиться к выходу, его движения стали еще более хаотичными, он задевал плечом дверной косяк, не попадая в проем.
— Ваше жилье нуждается в полной дезинфекции смыслов. Отчет будет передан Вахтёрше.
Женя стоял неподвижно, не веря своей удаче. Лампа, его старая, верная лампа, которую он чинил сотни раз, только что спасла ему жизнь, пожертвовав своей.
Инспектор вывалился в прихожую. Женя последовал за ним, всё еще не выпуская шарф из рук. На пороге Инспектор замер. Он медленно снял с пояса небольшой баллончик и, не оборачиваясь, пшикнул на внешнюю сторону двери.
— У вас есть время на осознание, гражданин Мильковский, — проскрежетал он, уже стоя на лестничной площадке.
— Но Система не прощает повторных ошибок.
Дверь захлопнулась с тем же мучительным стоном. Женя прислонился лбом к холодному металлу, чувствуя, как силы покидают его. Он был пуст. Выпотрошен этим визитом.
Спустя минуту он заставил себя открыть дверь и выглянуть наружу. Инспектора уже не было, только эхо его рваных шагов затихало где-то внизу. Но на уровне глаз Жени, на серой обивке двери, красовалось свежее пятно.
Это была густая, липкая черная субстанция, которая медленно стекала вниз, оставляя за собой жирный след. Она пахла дегтем и жженой резиной. В центре пятна, словно выжженные кислотой, проступали две цифры.
96.
Метка Вахтёрши. Черная метка, которую ставили на тех, чей «эмоциональный фон» признавали неизлечимым. Это не был просто номер. Это был приговор.
Женя коснулся пальцем края пятна. Субстанция была теплой, почти горячей, и она не стиралась. Она впитывалась в дверь, становясь частью его дома, частью его самого.
— Время пошло, — прошептал он, глядя на свои испачканные черным пальцы.
— Опять.
Он понял, что 96 минут — это не метафора. Это время, через которое за ним придут не с проверкой, а с «обнулением». Его сознание сотрут, его комнату вычистят, а его музыку превратят в тишину.
Он вернулся в комнату. Лампа на верстаке окончательно погасла, и в наступившей темноте красный шарф на кровати казался единственным источником света. Женя подошел к окну. Туман за стеклом стал еще плотнее, он уже не просто прижимался к дому — он медленно просачивался внутрь через вентиляцию, смешиваясь с запахом дождя.
У него было полтора часа, чтобы сделать то, ради чего он проснулся. Чтобы превратить свой страх в сигнал. Чтобы заставить этот город услышать его, прежде чем он забудет собственное имя.
Женя взял гитару. Струны отозвались холодным, стальным звоном.
— Ну что же, — он посмотрел на черную метку на своих пальцах.
— Посмотрим, кто из нас быстрее замолчит.
Черная метка на двери прихожей продолжала пульсировать в его сознании, даже когда он захлопнул дверь в спальню. Девяносто шесть минут. Цифры выжигали сетчатку, превращаясь в навязчивое тиканье где-то в основании черепа. Женя стоял посреди комнаты, и его собственная тень, отбрасываемая тусклым светом из окна, казалась ему чужим, враждебным существом, готовым в любой момент слиться с Туманом. Воздух стал настолько густым, что каждый вдох ощущался как глоток сырого цемента. Система не просто ждала — она уже начала переваривать его, растворяя его личность в сером безмолвии.
Он опустился на колени перед кроватью. Пол был ледяным, вибрация Фабрики здесь, у самой земли, ощущалась особенно отчетливо — тяжелые, утробные толчки, от которых ныли зубы. Женя засунул руку в узкую, забитую пылью щель между матрасом и полом. Его пальцы коснулись чего-то твердого, обтянутого старой, потрескавшейся кожей.
Он потянул на себя тяжелый кофр. Звук трения чехла о паркет прозвучал как скрежет тектонических плит. Женя вытащил инструмент на свет. Это была старая акустическая гитара, её корпус из темного дерева был испещрен шрамами, глубокими царапинами и потертостями, которые в этом мире выглядели как древние руны забытой цивилизации. Она не принадлежала этой эпохе стерильного Белого Шума. Она была артефактом из времен, когда люди еще позволяли себе роскошь открытых нервов.
Женя расстегнул молнию. Запах, вырвавшийся изнутри, ударил его в лицо сильнее, чем любой инспекторский детектор. Это был запах кедра, старого лака и засохшего пота — запах живого творчества, которое не нуждалось в разрешении на существование. Он осторожно взял гитару за гриф. Дерево было холодным, но как только его ладонь легла на деку, он почувствовал ответный импульс. Словно инструмент, томившийся в изгнании под кроватью, узнал своего хозяина.
Он сел на пол, скрестив ноги, и положил гитару на колено. Его пальцы, всё еще испачканные черной липкой субстанцией метки, легли на струны. Сталь была жесткой, покрытой тонким слоем ржавчины, готовой впиться в кожу при первом же движении. Женя замахнулся и ударил по всем шести струнам сразу.
Бр-р-р-а-а-нг!
Звук был ужасным. Грязным, дребезжащим, совершенно расстроенным. Он не пел — он выл. Это был скрежет металла о металл, крик раненого зверя, запертого в железной клетке. Но этот звук сделал то, чего не могли сделать ни радиоприемники, ни шепот: он прорезал гул Фабрики. На долю секунды низкочастотная вибрация стен споткнулась, захлебнулась, не в силах поглотить эту хаотичную, живую частоту.
Женя замер. Его зрачки, до этого метавшиеся в панике, внезапно застыли. Страх, который сковывал его всё утро, начал трансформироваться. Он чувствовал, как холод в животе превращается в тяжелый, концентрированный жар. Это была не надежда — это была ярость. Чистая, дистиллированная злость человека, которому больше нечего терять, кроме своих воспоминаний.
Он приложил пальцы к колкам.
Динь... — шестая струна отозвалась низким, глухим рокотом. Женя крутанул колок, чувствуя, как напрягается стальная жила.
Динь... — звук стал выше, чище.
Он настраивал инструмент с пугающей сосредоточенностью хирурга, зашивающего собственную рану без анестезии. Каждое движение было выверенным. Его лицо, обычно бледное и осунувшееся, теперь казалось высеченным из гранита. Челюсти плотно сжаты, брови сдвинуты к переносице. Он больше не был жертвой Изоляции. Он становился оператором собственного резонанса.
Ми. Ля. Ре. Соль. Си. Ми.
Последний аккорд, который он взял, был идеальным. Он был настолько мощным и чистым, что воздух в комнате ощутимо вздрогнул. Звук не затих — он начал расширяться, отражаясь от стен, резонируя с мебелью, ввинчиваясь в вентиляционные шахты. Женя закрыл глаза, и в этот момент реальность начала давать трещины.
Сначала изменился запах. Пыль и озон исчезли, уступив место острому, пронзительному аромату прелой листвы и мокрой коры. Женя почувствовал, как под его босыми ногами холодный линолеум становится мягким и рыхлым. Он открыл глаза, но не увидел своей комнаты.
Стены спальни, оклеенные серыми обоями, начали осыпаться. Но вместо кусков штукатурки на пол летели сухие, золотисто-коричневые листья. Они шуршали, кружились в воздухе, подчиняясь ритму, который Женя выбивал правой рукой по деке гитары. Шкаф с одеждой превратился в корявый, почерневший ствол старого дуба. Потолок, на котором он всё утро изучал трещину-карту, просто растворился, разошелся в стороны, как старый занавес, открывая бесконечное, низкое серое небо, затянутое тяжелыми, набухшими влагой облаками.
Это был ментальный выброс такой силы, что пространство вокруг него прогнулось, не выдержав давления музыки. Женя больше не был заперт в четырех стенах. Он стоял посреди бесконечной, пустой аллеи парка, которого никогда не существовало в Нерв-Сити, но который он знал до последнего камешка на дорожке.
Ветер, холодный и настоящий, ударил ему в лицо, растрепав волосы. Женя продолжал играть. Его пальцы летали по грифу, извлекая мелодию, которая была одновременно и плачем, и маршем. Это была «Осень» — не время года, а состояние души, когда всё лишнее опадает, оставляя только голые, кровоточащие нервы.
— Я вижу тебя, — прошептал он, не переставая играть.
Вдалеке, в самом конце аллеи, там, где Туман сгущался до состояния непроницаемой стены, мелькнуло нечто. Тонкий, яркий всполох алого цвета. Фигура. Она была зыбкой, почти прозрачной, словно состояла из дыма и несбывшихся обещаний, но красный шарф на её шее горел так ярко, что казался единственным реальным предметом в этом призрачном парке.
Майя. Муза. Сбой в системе.
Она стояла неподвижно, глядя на него сквозь пелену падающих листьев. Женя чувствовал, как музыка разрушает границы между его разумом и физическим миром. Каждый аккорд сокращал расстояние. Аллея начала сжиматься, пространство между ними пульсировало в такт его игре. Он видел, как она поднимает руку, словно призывая его идти дальше, за пределы этого выдуманного парка, за пределы его страха.
Но Туман вокруг неё начал вести себя агрессивно. Серые щупальца потянулись к её ногам, пытаясь затянуть её обратно в небытие. Фабрика почувствовала вторжение в коллективное бессознательное. Гул турбин ворвался в его галлюцинацию, пытаясь заглушить гитару, превратить аллею обратно в тесную прихожую.
Женя стиснул зубы. Его пальцы на струнах уже кровоточили, оставляя маленькие красные пятна на светлом дереве грифа, но он не останавливался. Он ударил по струнам с такой яростью, что звук превратился в физическую волну, которая смела первые ряды призрачных деревьев.
— Ты не заберешь её! — крикнул он, и его голос эхом разнесся под серым небом, перекрывая рев невидимых машин.
Фигура в красном шарфе сделала шаг навстречу, и в этот момент аллея под его ногами начала вибрировать. Это не была вибрация Фабрики. Это была дрожь пробуждающейся земли. Листья вокруг него вспыхнули холодным огнем, превращаясь в искры чистого звука.
Мир вокруг него начал мерцать, переключаясь между парком и комнатой. Вспышка — и он видит облезлые обои. Вспышка — и над ним снова серое небо. Границы пространства истончились до предела. Женя понял: музыка — это не просто способ выразить боль. Это инструмент перепрошивки реальности. Если он сможет удержать этот ритм, если он не позволит Туману заглушить свою «Осень», он сможет выйти отсюда. Не через дверь, помеченную черной меткой, а через саму ткань этого фальшивого мира.
Он сделал первый шаг по аллее, которая одновременно была полом его спальни. Гитара в его руках пела о свободе, о которой он забыл, и о любви, которую у него украли.
Внезапно, прямо перед ним, из-под земли начали вырываться черные, маслянистые стебли. Они были похожи на провода, но извивались как живые змеи. Это была защита Системы, пытающаяся удержать его в коконе Изоляции. Стебли тянулись к его ногам, пытаясь опутать их, лишить движения.
Женя не замедлился. Он перешел на жесткий, рваный бой, превращая мелодию в серию звуковых ударов. Каждый аккорд срезал черные ростки, как коса — траву. Он шел вперед, к алому пятну в конце аллеи, чувствуя, как внутри него просыпается нечто древнее и могучее. Проводник. Тот, кто может пропустить через себя ток всей вселенной и не сгореть.
Расстояние сокращалось. Он уже видел её глаза — печальные и полные надежды. Красный шарф развевался на ветру, указывая путь.
Но в этот момент реальность содрогнулась от оглушительного удара. Это не был звук гитары.
Это был звук в физическом мире.
Кто-то со всей силы ударил в его входную дверь.
Парк мгновенно подернулся рябью. Небо треснуло, как разбитое зеркало. Женя почувствовал, как его затягивает обратно, в тесноту и холод квартиры. Фигура Майи начала растворяться, превращаясь в серый дым.
— Нет! — закричал он, пытаясь удержать ускользающее видение.
Он ударил по струнам в последний раз, вкладывая в этот звук всё свое отчаяние. Звуковая волна была такой силы, что в реальной комнате лопнуло стекло в оконной раме.
Мир взорвался белым светом.
Блок IV: «Точка невозврата»
Белый свет, рожденный столкновением двух реальностей, медленно оседал в легких колючей пылью. Галлюцинация парка схлопнулась, оставив после себя лишь фантомный запах прелой листвы и звон в ушах, но физический мир, в который вернулся Женя, больше не был прежним. Он стоял в узком коридоре прихожей, тяжело дыша, и его тень на стене казалась изломанной, чужой.
Перед ним возвышалась входная дверь.
В этом тусклом, выморочном свете она больше не выглядела как обычный объект из дерева и дерматина. Она превратилась в монолитную плиту, в надгробие, закрывающее вход в его персональный склеп. Черная, маслянистая метка «96» на её поверхности продолжала дымиться, источая едкий запах жженой резины, который теперь смешивался с ароматом красного шарфа. Шарф, обмотанный вокруг шеи Жени, казался живым существом — он пульсировал теплом, согревая яремную вену, напоминая о том, что кровь в его жилах всё еще горячая, в отличие от ледяного бетона вокруг.
Гитара висела на плече, её гриф упирался в ключицу, как приклад винтовки. Женя поднял руку. Его пальцы, испачканные черной сажей метки, замерли в нескольких миллиметрах от дверной ручки. Сталь ручки была покрыта инеем — или это была просто его собственная дрожь, передающаяся пространству?
В голове, перекрывая гул Фабрики, зазвучал набат. Это не был голос, это был ритм, выбиваемый самой судьбой по ребрам его сознания.
Да или нет?
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Популярное
VKontakte
WhatsApp
Telegram
Отключить рекламу