Крестный (джен)

Стоя на холодных, покрытых инеем ступенях Министерства магии, Римус Люпин ощущал лишь ледяную пустоту. Шесть лет. Шесть долгих лет борьбы, бумаг, слушаний, петиций и невыразимой, гложущей тоски. Сегодня Верховный суд магического правосудия Великобритании наконец вынес вердикт: Сириус Блэк невиновен. Все обвинения сняты. Полная реабилитация.

Ключом к победе стал не какой-то один неоспоримый факт, а титаническая, кропотливая работа Римуса, который по кирпичику разобрал обвинительную стену. Он засудил там всех: нашедшего Петер Pettigrew фанатичного мракоборца, который слишком рьяно «очищал» место преступления; чиновника, проигнорировавшего возможность анимагии; всю систему, которая так жаждала найти виноватого, что забыла о справедливости. Он засудил их за халатность, предвзятость и разрушенные жизни. И выиграл.

Двери Министерства распахнулись. Римус замер, сжимая в кармане поношенного плаща старый, истрёпанный талон на «Пасть Дьявола». Его сердце билось с такой силой, что, казалось, вот-вот вырвется из груди.

И он вышел.

Не сгорбленный, не седой, не с глазами, потухшими от безумия. Нет. Он вышел, широко шагая, высоко подняв голову. Его черные волосы, длинные, но ухоженные (забота тюремного цирюльника-энтузиаста), развевались на ветру. В пронзительно-серых глазах плясали знакомые искры дерзости и озорства. Он был в простой, но чистой одежде, и на его лице сияла улыбка — та самая, ослепительная, бесшабашная улыбка Сириуса Блэка, которую Римус не видел вечность.

Сириус остановился на секунду, вдохнул полной грудью морозный воздух свободы, и… рассмеялся. Это был не тихий смешок, а громкий, раскатистый, заразительный хохот, полный безудержной радости и торжества. Звук, от которого у Римуса перехватило дыхание и на глаза навернулись предательские слезы.

А потом Сириус взглянул прямо на него. Взгляд-молния, узнавание-вспышка. И он побежал. Не пошел, а именно побежал, легко, стремительно, как в шестнадцать на полянке у Хогвартса, сбрасывая с плеч тяжесть потерянных лет одним движением.

Римус не успел сделать и шага навстречу. Сириус уже был перед ним, и первое, что он сделал, вырвавшись на свободу после шести лет ада, — это обнял Римуса. Обнял так, что хрустнули кости, так, что мир сузился до тепла другого тела, запаха ветра и мыла, и того самого смеха, который теперь вибрировал у него прямо в ухе.

— Ремус, — прошептал Сириус, его голос был грубоват от долгого молчания, но в нем звенела все та же нота. — Ремус, ты здесь.

— Где же еще, — с трудом выдавил Римус, зарываясь лицом в его плечо и позволяя слезам течь наконец свободно. Он не отпускал его, боясь, что это мираж, что стоит разжать руки — и он окажется один на холодных ступенях.

— Я слышал, — отстранился Сириус, но лишь настолько, чтобы смотреть ему в лицо. Его руки остались на плечах Римуса. — Айсберг в мантии сказал. Ты… ты их всех, Рем. Ты их всех засудил. Ради меня.

— Ради нас, — поправил его Римус, вытирая щеку. — Ради Джеймса и Лили. Ради правды.

Сириус снова рассмеялся, коротко и ярко, и тряхнул головой.

— Правда. Какое дивное слово. А знаешь, что теперь будет?

— Что? — улыбнулся Римус, начиная наконец верить в реальность происходящего.

— Теперь, — Сириус обхватил его за плечи и повернул лицом к туманным улицам Лондона, — мы идем есть. Где-то там есть стейки, которые ждут, чтобы их съел свободный человек. А потом… Потом мы найдем Петтигрю. Мы найдем его, Рем. Вместе.

И они пошли. Не как призрак и его тень, не как охранник и узник. А как всегда и должно было быть: плечом к плечу, два Мародера, с ветром в спине и смехом, победившим даже Азкабан. Первый шаг в их новую, старую жизнь был сделан. И это был шаг навстречу друг другу.

После стейков, которые Сириус уплетал с волчьим аппетитом (и под неизменной, мягкой улыбкой Римуса), наступила пора суровой реальности. И первой ее частью был Гарри.

Исследование началось с визита к дружелюбно настроенной миссис Фигг, которая, узнав о невиновности Сириуса, залилась слезами и выложила все, что знала: «Строгие, но хорошие люди, очень нормальные, не любят волшебства, но мальчика кормят и одевают». Сириус, чья ярость была холодной и острой после Азкабана, уже хотел мчаться на Приват-драйв, но Римус остановил его железной хваткой на запястьье.

«Сначала — закон, Сириус. Только закон. Иначе они заберут его у тебя снова», — сказал Римус, и в его глазах была та же сталь, что и в голосе, когда он громил обвинение в суде.

И они снова пошли войной на бюрократию. Теперь их было двое. Римус — методичный, эрудированный, выстраивающий безупречные логические цепочки. Сириус — харизматичный, взрывной, сжигающий моральным презрением любого, кто посмеет намекнуть, что «мальчику лучше среди своих». Он сыпал цитатами из «Права магов на семейные узы», которые Римус заставил его вызубрить, и личными историями о Джеймсе и Лили, от которых у судей дрожали подбородки.

А параллельно шла другая битва — за самого Сириуса. Римус превратил свою скромную квартирку в штаб-квартиру реабилитации. Он заставил Сириуса есть по расписанию, отвёл к целителю (выяснилось шокирующее истощение и следы долгого воздействия Дементоров, которые лечили зельями и шоколадом). Он купил ему новую одежду — не роскошные мантии Блэков, а простые, крепкие джинсы, тёплые свитеры, кожаную куртку, в которой Сириус сразу стал похож на себя — того, юного, бунтаря. Он стриг ему волосы сам, под тихое ворчание Сириуса, и смотрел, как с каждым днём в его друге проступают черты того человека, которого он знал.

Их победа в суде об опеке была оглушительной. Сириус получил пергамент с печатями, и его руки дрожали так, что держать его пришлось Римусу. «Теперь, — сказал Сириус, и в его глазах горел священный огонь, — я иду за своим крестником».

Он пошёл один. Римус остался готовить комнату для Гарри, застилать кровать с одеялом в золотисто-багряных цветах (Гриффиндор!), расставлять книги и немножко игрушек. Сердце его билось в унисон с отдаляющимися шагами Сириуса.

На пороге дома номер четыре Сириуса встретила не просто враждебность — ледяное, самодовольное безразличие. Вернон Дурсль, багровея, процедил: «Забирайте его, наконец! Этот неблагодарный, буйный мальчишка сбежал от нас месяц назад! Украл деньги и сбежал! Мы уже заявили в полицию!»

Мир для Сириуса сузился до точки, зазвенел в ушах. Месяц. Восьмилетний мальчик. На улице. Зима.

Он не помнил, что сказал Дурслям. Кажется, что-то очень тихое и очень страшное, от чего они побледнели и захлопнули дверь. Потом он бежал. Бежал по улицам Суррея, затем Лондона, заглядывая в каждый подвал, каждую арку, крича хриплым шепотом: «Гарри! Гарри!»

Он нашёл его только с наступлением темноты, в вонючем переулке за вокзалом Кингс-Кросс. Маленькая, грязная фигурка сидела, прислонившись к стене, зарывшись босыми, синеватыми ногами в кучу мусора. На мальчике была тонкая, рваная футболка и штаны, которые висели на нем, как на вешалке. Куртки не было.

Сердце Сириуса разорвалось.

Он подошел медленно, боясь спугнуть, как дикое животное. Гарри поднял голову. Огромные, ярко-зелёные глаза Лили смотрели из исхудавшего, бледного лица с абсолютно пустым, уставшим отчаянием.

«М-милостыню, сэр, — прошепелявил Гарри, и его губы посинели. — Пожалуйста».

Сириус опустился перед ним на колени, не обращая внимания на грязь. «Гарри, — его голос сорвался. — О, Гарри, мальчик мой…»

В глазах ребёнка мелькнул животный, знакомый Сириусу по Азкабану страх. «Пожалуйста, не в полицию, — быстро, плача, заговорил Гарри, отползая. — Я больше не буду, я украл только булку, я голодный…»

«Нет! Нет, малыш, я не из полиции», — Сириус вытащил из кармана огромную плитку шоколада (ритуал, привычка после Дементоров). Он протянул её. «Вот, ешь. Я… я твой крёстный. Меня зовут Сириус. Сириус Блэк. Я пришёл тебя забрать. Навсегда».

Гарри уставился на шоколад, потом на него. Недоверие и безумная, крошечная надежда боролись в его взгляде. Он взял плитку дрожащими руками, отломил кусочек и сунул в рот. Слёзы покатились по его грязным щекам — возможно, от вкуса, возможно, от чего-то ещё.

«Забрать?» — прошептал он.

«Домой, — твёрдо сказал Сириус. — Ко мне. Ты теперь мой мальчик».

Он осторожно, как хрусталь, протянул руку, чтобы помочь Гарри встать. Гарри опёрся, попытался перенести вес на правую ногу и вскрикнул — коротко, беззвучно от боли. Нога подвернулась, и он рухнул бы обратно в мусор, если бы Сириус не поймал его на лету, не прижал к себе, к своей тёплой, прочной куртке.

Тело ребёнка было лёгким, как у птички, и обжигающе холодным. Сириус сдержал рыдание, которое рвалось из горла. Он закутал Гарри в полы своей куртки, прижимая к груди.

«Всё в порядке, — бормотал он, качая его на ходу, стремительно направляясь к выходу с переулка, к миру, где есть свет и тепло. — Всё кончено, Гарри. Я здесь. Я тебя поймал. Я больше никогда не отпущу».

И в этот момент, чувствуя, как мелкая дрожь в его руках постепенно стихает, Сириус знал — их настоящая битва, битва за то, чтобы отогреть это замёрзшее, израненное детство, только начиналась. Но он был не один. Дома их ждал Римус. И наконец-то, после стольких лет, у них был свой дом, и в нём — их мальчик.

Сириус не шёл — он летел сквозь пространство, сжимая в оцепеневших руках бесценную, хрупкую ношу. Аппариция была резкой, небрежной, но точной. Он материализовался прямо в центре гостиной Римуса, едва не сбив с ног столик с чайным сервизом, который тот как раз накрывал.

— Ремус! — голос Сириуса был хриплым от ветра, паники и сдерживаемой ярости. — Ремус, смотри!

Римус обернулся. И чашка, которую он держал, выскользнула из пальцев и разбилась о пол, но он даже не вздрогнул. Вся кровь отхлынула от его лица, когда он увидел то, что принёс Сириус.

Маленького, грязного, полуодетого призрака с огромными глазами на личике-маске. Босые синие ноги. И запах — улицы, мусора, немытого тела и отчаяния.

— Боже правый… — выдохнул Римус, и его ноги сами понесли его вперед. — На диван. Осторожно.

Вместе они уложили Гарри на мягкий диван, закутали в плед, который Римус уже приготовил. Мальчик не плакал. Он смотрел на них широко раскрытыми глазами, сжимая в руке полурастаявшую плитку шоколада, как талисман. Его тело била мелкая, непрекращающаяся дрожь.

— Месяц, — сквозь зубы проговорил Сириус, отрываясь от Гарри и обращаясь к Римусу. В его серых глазах бушевала буря — ярость, боль, вина. — Месяц он был на улице. Дурсли сказали… сказали «сбежал». Как животное! Проклятье! Я их… я…

Он схватился за спинку кресла, и его костяшки побелели. Он выглядел так, будто готов был превратиться и разорвать весь мир на куски.

— Позже, — тихо, но железно сказал Римус, кладя руку ему на локоть. Его собственное сердце бешено колотилось, но голос был спокоен. Это был голос командира, голос целителя. — Сейчас — он. Сначала нога.

Он осторожно, с бесконечной нежностью, которой учили его собственные болезни, коснулся подвернутой щиколотки Гарри. Мальчик вздрогнул и заёрзал, но не заплакал. У него, видимо, уже не было сил на слёзы.

— Эпулси, — чётко произнёс Римус, извлекая палочку. Грязь и потёртости с ноги Гарри исчезли. — Не перелом, кажется, сильный вывих и растяжение. Нужна шина и обезболивающее зелье. У меня есть.

Пока Римус колдовал, его движения точные и уверенные, Сириус стоял на коленях перед диваном, не в силах оторвать взгляд от лица Гарри. Он гладил его спутанные, грязные волосы, шептал что-то бессвязное: «Всё хорошо, малыш, мы здесь, мы с тобой, прости меня, прости…»

Гарри смотрел на него, потом на Римуса, потом снова на него. В его зелёных глазах медленно, как сквозь толщу льда, пробивалось понимание. Что эти двое не причинят ему боли. Что они… помогают.

— Крё… крёстный? — тихо прошептал он, обращаясь к Сириусу.

Голосок был такой тонкий, такой потерянный, что у Сириуса в горле встал ком. Он кивнул, не в силах говорить.

— А вы… кто? — Гарри перевёл взгляд на Римуса, который аккуратно накладывал шину.

— Я Римус, — мягко улыбнулся ему Люпин. Его улыбка была тёплой и немного грустной. — Я друг твоего папы и мамы. И твоего крёстного. Мы оба.

— Вы… не отправите меня обратно? К тёте и дяде? — в этом вопросе была вся его детская, накопленная за восемь лет тоска и ужас.

— НЕТ! — вырвалось у Сириуса так громко и резко, что Гарри дёрнулся. Сириус тут же смягчил голос, снова заговорив шёпотом: «Нет, Гарри. Никогда. Ты теперь наш. Этот дом — твой дом. Навсегда».

Римус поднёс к губам Гарри пузырёк с обезболивающим зельем. «Выпей, солдат. Будет легче».

Гарри послушно сделал глоток. Почти сразу напряжение спало с его маленького лица, веки отяжелели. Дрожь стала меньше.

— Сириус, — позвал Римус, когда мальчик начал засыпать, побеждённый теплом, безопасностью и зельем. — Помоги. Его нужно отмыть, а потом уложить в кровать. Осторожно.

Они вдвоем, как самые нежные сиделки, отнесли Гарри в ванную. Вода была тёплой, а не горячей, движения мягкими. Они смыли с него грязь месяца, неловко, но бережно вымыли волосы. Гарри почти не просыпался, лишь бормотал что-то во сне и цеплялся за руку Сириуса.

Когда его, чистого, в мягкой пижаме с совушками (Римус купил её в порыве надежды), уложили в кровать под гриффиндорским одеялом, он выглядел уже не уличным оборвышем, а просто очень маленьким, очень уставшим и слишком худым мальчиком.

Сириус и Римус стояли в дверях, глядя, как его грудь ровно поднимается во сне.

— Я убью их, — тихо, без всякой злобы, а как констатацию факта, сказал Сириус. — Я сожгу этот их дом дотла.

Римус вздохнул. Он положил руку ему на плечо.

— Нет. Ты не убьёшь. Потому что теперь ты — его отец. А отцы не ходят в Азкабан, — он сделал паузу, глядя в горящие глаза друга. — Но мы засудим их снова. На этот раз — за жестокое обращение с ребёнком и оставление в опасности. Мы обставим их так, что они и пикнуть не успеют.

Сириус закрыл глаза, сжал кулаки, затем медленно выдохнул. Ярость не ушла, но её оттеснило что-то более важное — чувство долга, которое было острее любой мести.

— Ты прав, — прошептал он. — Как всегда прав. — Он посмотрел на спящего Гарри. — Что нам теперь делать, Рем?

Римус обнял его за плечи и слегка потянул из комнаты, притворив дверь, чтобы не беспокоить сон.

— Сначала — чай. Крепкий. Потом — план. Как отогреть его душу. Как залечить не только ногу. И как сделать так, чтобы он никогда больше не боялся попросить милостыню, — голос Римуса дрогнул. — И мы справимся, Сириус. Вместе. Мы уже начали. Мы его поймали. Теперь мы его согреем.

И они пошли на кухню, оставив дверь в комнату приоткрытой, чтобы слышать каждый шорох. У них был их мальчик. И долгая, трудная, но бесконечно важная работа — вернуть ему украденное детство.