Схемы и узоры (гет)

Где-то за ширмой капает из крана вода, и для Молли сейчас этот обычно раздражающий фактор служит спасительным кругом — ей кажется, что стук капель запускает сердце Артура, заставляет его вновь и вновь биться о клетку рёбер со страшными рваными ранами.

Кровотечение целители пока так и не могли остановить совсем, и через белоснежную повязку проступали розовые цветы. Они распускали свои хищные бутоны, набирали цвет, распрямляли лепестки, и Молли боялась, что ещё одну перевязку Артур просто не перенесёт. Дежурный целитель Сметвик уверил, что они сделали всё, что в их силах, но, честно глядя ей в глаза, тут же развёл руками в стороны, мол, они не всемогущи. Даже волшебники, самые искусные маги, не в силах справиться с жуткими укусами.

В чёрном — ночном — узком окошке на самом верху стены из дубовой панели напротив входной двери отражалась гроздь хрустальных шаров, болтающихся под самым потолком. Света шаров было достаточно, чтобы Молли видела на спицах петли, но вряд ли она сейчас вообще понимала, что вяжет. Пальцы автоматически перекидывали мягкую коричневую нить, переворачивали полотно и поправляли убегающие петли.

Вообще-то, в этой палате экстренного содержания по правилам разрешалось хранить лишь ограниченное количество вещей. Список того, что здесь запрещено, длиннее в разы, и уж вязальные спицы с бесформенным клубком распущенной пряжи точно не входили в перечень дозволенного. Но Гиппократ Сметвик, едва взглянув в горящие глаза Молли, оставил все свои замечания недовысказанными, а потом обронил, что, если к утру Артур будет ещё жив, его переведут в палату Дай Луэллин на втором этаже, и уж там можно будет хоть вышивать крестиком. И разрешил Молли остаться.

Если…

Молли вскинула спицы, словно хотела нанизать на них бисером страшные слова, разорвать их, пригвоздить к месту. Сметвик начертал для Молли стул, пожелал её доброй ночи и велел стажёру Августу Сепсису информировать его о состоянии Артура Уизли каждые десять минут.

Артур торжественно лежал на узкой кровати с подведёнными к изголовью непонятными приборчиками и никак не реагировал на происходящую вокруг него суету.

Накануне вечером Молли решила распустить свитер Артура, чтобы перевязать его и обновить защитные чары. К фирменным свитерам Молли давно привыкли все члены семьи, но никто не догадывался, что в каждый она вплетает защитную магию, тайком распуская свою жизнь. Обряд жертвы исполнялся во многих проявлениях, и Молли искренне считала, что такая безобидная вещь как домашний свитер грубой вязки надёжно окутает материнской любовью детей и защитит мужа от напастей.

Вязать, разбирать сложные схемы её учила бабушка, и когда непоседа Молли подарила ей кособокий шарфик с неровными краями, тепло улыбнулась и накрыла ладошку Молли своей. Шероховатая сухая ладонь бабушки казалась прозрачной, и Молли на миг почудилось, что из-под неё разлился свет, словно бабушка прятала в руке фонарик. Ей стало одновременно сладко и горько, и она прижалась к бабушке, обняла её и зажмурилась.

— Незамысловатые узоры, связанные своими руками с любовью, дарят больше радости и тепла, чем самые дорогие вычурные безделицы без души, купленные в богатой лавке, — сказала бабушка.

— А если я так и не научусь вязать по схемам? — со страхом спросила Молли.

В уголках глаз старенькой бабушки появились морщинки-смешинки.

— Для этого надо просто вязать сердцем.

Потом уже, став старше, Молли нашла в семейной библиотеке старинный фолиант об обрядах и заговорах, и уроки вязания для неё внезапно приобрели новый смысл. Конечно, от Непростительных и Тёмных заклинаний носки, шарфики и перчатки защитить не могли, но в том же тёмно-бордовом свитере Рона магии было больше, чем в охранной мантии старшего аврора, а синие свитера Фреда и Джорджа надёжно уберегали их от ушибов, ожогов и синяков. Наверное, обычный свитер можно было носить несколько лет, пока бы его резинка не растянулась, а на рукавах не появились дырки. Но фирменные свитера впитывали в себя мелкие опасности, а потому за год изнашивались полностью. Тогда Молли распускала их на пряжу и вязала новые, пропуская сквозь пальцы защитную нить своей любви.

Когда дети были маленькими, времени порой на вязание совершенно не оставалось, и рабочая корзинка путешествовала с ней по всем этажам. Зачастую приходилось изрядно побегать, чтобы разыскать её. Артур с пониманием относился к хобби Молли, справедливо полагая, что уж не любителю собирать маггловские штепселя и батарейки ворчать, если случайно сел в кресло со спицами. Однажды, правда, крючок Молли — она вязала воздушную салфетку для тётушки Мюриэль — зацепился за брюки Артура спереди на самом интересном месте, и он никак не мог его отцепить. Он дёргал злосчастный крючок, пока не оторвал его вместе с куском ткани, а Молли засмеялась и назидательно сказала, что уж лучше крючок спереди, чем шило сзади — накануне Артур усадил её в порыве страсти на верстак в мастерской, забыв о том, что там разложены его сокровища.

Часто зимними вечерами, когда мальчишки были уложены и выдавалась свободная минутка, Молли садилась в глубокое кресло у камина. Спицы так и мелькали в её проворных руках, а Артур, убедившись, что добровольно в спальню она не пойдёт, принимался всячески её отвлекать, невинно делая вид, что его интересуют схемы и узоры.

— Лицевая гладь? Ты, что ли, этим шарфом закроешь лицо?

— Гусиные лапки? Так и называется? А я точно не крякну во время совещания?

Молли отвлекалась, отвечая Артуру, сердилась, потом смеялась, затем они поднимались, наконец, наверх, и он рисовал на её животе и спине узоры и схемы и шептал названия, которые слышал от Молли и которые придумывал сам, а ещё находил «шишечки», «листики» и «зигзаги» на её теле.

Свитер Артура с косами Молли распустила за два вечера, получив взамен два клубка размером с небольшие кочаны капусты. Она как раз сматывала остатки с резинки в третий клубочек, когда заметила боковым зрением движение. Сначала она даже не поняла, что изменилось в привычной картине вечера: камин плясал ленивыми язычками пламени в ожидании Артура, отправившегося на очередное дежурство в Ордене, котёл на плите периодически подпрыгивал, встряхивая мясное рагу внутри себя, щётка для пыли с лёгким вжуханьем летала над верхними кухонными шкафчиками. Молли уже хотела вернуться к пряже, когда взгляд её упал на часы. Стрелка Артура подрагивала на делении «Смертельная опасность», тая на глазах. Стрелки Рона, Фреда, Джорджа и Джинни дружно прыгнули с отметки «В школе» на «Потерялся».

С негромким хлопком посреди кухни возник Фоукс, феникс Дамблдора, вскрикнул и тут же исчез в золотистом облачке, распавшемся на несколько секунд на слова послания, прежде чем осесть искрами на дощатый пол: «Артур в Мунго. Путь свободен. Дети в штаб-квартире».

Кажется, Молли на полном автопилоте сняла с себя любимый фартук в цветочек и даже сменила домашние тапочки на ботинки, но в приёмной Мунго почему-то оказалась с клубком и спицами в руках.

Теперь, спустя пару часов, она сидела возле не подающего признаки жизни Артура, вязала что-то невразумительное и прислушивалась к стуку капель воды из крана, который не закрыл до конца лопоухий молоденький стажёр Сепсис — едва ли старше Перси. Мерный ритмичный звук вселял надежду, Молли хотелось верить, что это всё ещё стучит сердце её Артура. Он лежал бледный и спокойный, будто просто спал глубоким сном, но грудь его, перевязанная бинтами и не прикрытая простынёй, не поднималась мерно, как у спящего человека — жизнь в нём едва теплилась.

Нить в клубке заканчивалась, Молли закрыла петли и с удивлением обнаружила, что связала уже больше двух футов полотна шириной с хороший шарф. Оказалось, её вязание не было беспорядочным, а в рисунке чётко просматривался повторяющийся орнамент.

Она расправила полотно-шарф, положила его поверх Артуровой повязки, подоткнула с боков, разглядывая, как с её ладони по клеточкам побежали солнечные зайцы. Ничего не изменилось, а голоса в голове — Артура и её собственный — были отголоском из прошлого, когда давно, сто лет назад, в их первую осень, Молли связала плед для кровати в спальне в такой же технике.

— Шахматный филейный узор? Так и называется? — Артур протянул руку и просунул пальцы в ажурные дырочки.

— Тебе нравится? — затаив дыхание, спросила она.

Почему-то ей было очень важно, чтобы Артуру понравился плед — она так старалась.

— Нравится… Какое замечательное название. Филейный, говоришь?

И бессовестный Артур обхватил Молли пледом, разместив свои широкие ладони на её филейной части.

— Артур! — Молли стукнула его кулаком в грудь и засмеялась, когда он её ущипнул. — Филейный от французского, означающего «сеть», видишь, узор похож на кружево!

— Моллипусенька, — приглушённо выдавил Артур, отрываясь от поцелуев в шею Молли. — Видишь ли, французские мясники перевязывали лучшие, бескостные куски вырезки ниткой для сохранения формы для продажи. Поэтому и «filet».

— Где это ты набрался знаний? — ровно дышать Молли уже не могла, полностью сдавшись в плен охватывающих её рук.

— Наш повар Бернар был родом из Фиганьера. Я его почти не помню, хотя слушать его истории мне всегда нравилось…

— О мясной вырезке?..

— Самой лучшей, — поглаживание, — самой ценной, — шлепок, — самой нежной… Моллипусеньке.

— Моллипусенька...

Имя Молли пронзает десятилетия, из беззаботного сентябрьского дня в суровую декабрьскую ночь, слетает лёгким облачком с губ очнувшегося Артура. Молли плачет и с облегчением понимает, что узор жизни Артура ещё не завершён и впереди у них много новых схем и орнаментов.