Стая живёт (джен)

В Винтерфелл приходит зима — северная, холодная и жестокая, с неумолкающими ветрами, больно щиплющим щёки морозом, бесконечно белой пеленой неба и синеглазыми тварями, что идут из-за Стены.

В Винтерфелл приходит зима, и Санса Старк заболевает.

Она не знает, что стало причиной её болезни — должно быть, она слишком долго стояла на стене замка, кутаясь в плащ, что не спасал от пронзающего, точно меч, ледяного ветра. Она пережила так много — избиения в Королевской Гавани, изматывающее путешествие через море, брак с Рамси, отчаянный прыжок со стены, бег по зимнему лесу, замёрзшее озеро... и оставалась здоровой. Кто хранил её — старые ли боги отца, новые ли боги матери — Санса не знала, но теперь и они от неё отвернулись.

Леди Винтерфелла лежит на постели — рыжие волосы разметались по подушке, лицо словно вылеплено из снега. Мейстер Уолкан встревоженно трогает сухой ладонью лоб Сансы — он точно пылает огнём. Мейстер колдует над извлечёнными из своих запасов снадобьями и травами, варит зелья и подносит их леди Старк — надо пить это, и тогда она непременно поправится. Санса с трудом заставляет себя проглотить обжигающее питьё, прежде чем снова опустить голову на подушку. Порой она равнодушно думает, что не расстроилась бы, окажись в очередной порции лекарства немалая доза яда. Зима близко, и не всё ли равно, как умирать?

От Джона по-прежнему нет вестей, Бриенна отбыла в Королевскую Гавань, и в Винтерфелле тихо и сумрачно. Всё застыло в оцепенении, будто ожидая чего-то недоброго. Арья бесшумно скользит по с детства знакомым коридорам, тенью проникает в комнату сестры, застывает на пороге, прикусывая губу. В Чёрно-Белом Доме она немного училась искусству целительства — лекарство тот же яд, важно лишь количество. Но Арья знает, что болезнь Сансы — нечто большее, чем обычная простуда. Санса почти не просыпается, и кажется, что однажды она закроет глаза навеки. Арья не питала к сестре горячей любви, но она не может даже представить себе смерть Сансы. Слишком много им обеим пришлось пройти, чтобы теперь расстаться вот так, в родном доме, в ожидании Джона... Умереть от простуды — это слишком глупо, думает Арья, сильнее хмуря брови.

Бран на своём кресле передвигается ненамного громче и медленнее сестры. Он подолгу сидит у постели Сансы, держит её за руку, заглядывает в белое лицо, но его собственное до странного спокойно, и Арья в конце концов не выдерживает:

— Сделай же что-нибудь! Ты столько всего знаешь теперь, скажи, как её вылечить!

— Я не могу, — брат переводит на неё свои тёмные бездонные глаза и медленно качает головой. — Это её путь, и только её. Санса должна пройти его сама.

Арья сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. За окном бушует вьюга, двор Винтерфелла заметает снегом, а Санса всё лежит на постели — ледяная дева из сказок старой Нэн, и кажется, она вот-вот откроет глаза, а они у неё синие-синие, как два кристалла, как у первой Иной.

Санса лежит и видит сны.

Сначала они хаотичны и обрывочны, из них невозможно выделить что-то одно, все лица смешиваются в один бесконечный водоворот. Мерзкая усмешка Джоффри и жуткий хрип, исходящий из его горла, скрючившиеся пальцы, рвущие воротник, — губы Сансы искривляются в улыбке, и мейстер Уолкан невольно вздрагивает, проливая несколько капель драгоценного зелья: таким страшным ему кажется улыбающееся лицо спящей. Ласковые глаза Маргери, уверяющие, что всё будет хорошо, и роза в её руках — но вот роза вспыхивает зелёным, а вслед за ней и сама Маргери сгорает, растворяется в диком пламени, а Санса глухо стонет от ужаса и выгибается на постели.

Добрые глаза Тириона и тёплая рука, которой он сжимает руку своей не-жены... но из пальцев Сансы падает чаша с вином, а когда она, подняв её, выпрямляется, рядом уже никого нет. Пёс, ругаясь сквозь зубы, поминая пекло и Неведомого, тащит её куда-то, перекинув через плечо, и Сансе впервые хочется заглянуть ему в лицо, но как она не силится поднять голову, та будто наливается свинцом, а у Пса вместо лица одна темень, и Сансе думается, что он-то и есть сам Неведомый. Она вскрикивает, вырывается и летит в пустоту, а просыпается на своей постели, влажной от пота.

Сны приходят постоянно, они кажутся более яркими и живыми, чем явь, в них меньше боли и нет воспоминаний, и Санса погружается в них с радостью. Здесь она вольна делать всё, что захочет, ей не надо выполнять свой долг, убеждать в чём-то Джона, примиряться с Арьей, пытаться понять, кем же (или чем) стал Бран... Рамси улыбается ей, и от этой улыбки хочется бежать и кричать, его жёсткие пальцы сжимают тело Сансы, оставляя тёмные следы, но она вырывается и улетает, прыгнув со Стены («Пташка», — шепчет в голове голос Пса). А потом она возвращается, и Рамси обещает навсегда остаться в ней, а Санса смеётся и плюёт ему в лицо, а потом собаки набрасываются на её бывшего мужа, терзают его плоть, рвут в клочья ненавистное лицо, искривившееся от боли, а Санса всё смеётся и думает: жаль, что здесь нет Леди, она бы попировала вместе с собаками...

(Арья хмурится и вздрагивает, слыша хрипловатый смех, столь непривычный и незнакомый, но вырывающийся из уст её сестры).

Петир Бейлиш ползает у её ног, умоляя о прощении, а Санса смеётся ещё громче и отталкивает его носком сапога — прямо к Арье, в руках которой уже радостно блестит валирийской сталью кинжал. Из горла Мизинца, откуда ранее вырвалось столько лживых слов, теперь брызжет кровь, её слишком много, она заливает всё вокруг, а Санса улыбается-улыбается-улыбается, а потом закрывает от усталости глаза...

... и оказывается в саду. Она никогда в этом месте не была и не знает, что это — возможно, сад Хайгардена, куда её звали Маргери и Оленна? Деревья здесь незнакомы Сансе, но они полны плодов, воздух приятно пахнет, а где-то вдалеке слышно журчание реки. Санса сидит за столом, накрытым белоснежной тканью, ветер треплет волосы, они выбиваются из причёски и щекочут кожу, а на столе чего только нет — Санса видит кубки с вином, разрезанный гранат, голубой виноград и столь любимые ей лимонные пирожные. Чьи-то руки ложатся ей на плечи, ласково касаются волос, и Санса вздрагивает всем телом — она знает ту, которой эти руки принадлежат.

— Мама? — Санса оборачивается, но ещё несколько мгновений не решается поднять глаза от тёмного платья вверх, на лицо матери. Она боится, что увидит исцарапанное лицо, поседевшие спутанные пряди, бесцветную кожу и жуткий багровый шрам на горле... но всё-таки подняв взгляд, Санса видит Кейтилин такой, какой она её запомнила, с нежной кожей и улыбкой на тонких губах, — только, может быть, чуть более бледной и усталой.

— Мама... — голубые глаза, так похожие на её собственные, наполняются слезами, и Кейтилин Старк притягивает дочь к себе.

— Бедная моя девочка, как же ты настрадалась...

Перед глазами всё расплывается от слёз, но Санса понимает, что они здесь не одни — сквозь туманную пелену она различает отца, целого и невредимого, с головой на плечах, рядом с ним Робба, человека, а не волка, — он отрастил бороду, как странно! — а ещё дальше она видит темноволосую молодую женщину, играющую с Серым Ветром. Должно быть, это Талиса, та самая, любовь к которой принесла Роббу и его близким столько бед... В ногу тыкается что-то мягкое, и Санса уже не может сдержать слёз, глядя на свою лютоволчицу Леди, трущуюся о её колени.

— Санса! — она не должна удивляться, но появление Рикона, обнимающего её, потрясает до глубины души. Чуть поодаль крутятся ещё два лютоволка — Лето и Лохматик, пофыркивают, негромко рычат, покусывая друг друга. Наверное, где-то здесь и верный мейстер Лювин, и септа Мордейн, так храбро защищавшая её, и славный Ходор, весь долгий путь нёсший Брана на спине... но у Сансы нет сил смотреть, слёзы заливают ей глаза, и она утыкается в грудь матери.

— Мама... папа... Робб... Рикон... — шепчет она, сжимая пальцами серебряную застёжку-рыбку на платье Кейтилин — знак того, что его обладательница, став одной из Старков, сохранила память о Талли. — Простите меня...

— Тебе не за что просить прощения, — тяжёлая ладонь отца осторожно гладит её по волосам. — Ты была ребёнком, маленькой девочкой.

— Это ты прости меня, — Робб сжимает руку Сансы, и она вспоминает свои лихорадочные молитвы, в которых обещала себе быть храброй, как Робб, и сильной, как леди-мать.

Тонкие пальцы Кейтилин ловко, как будто они и не были изранены кинжалом, причёсывают волосы дочери, перебирают рыжие пряди, а голос поёт полузабытую песню о Дженни из Старых Камней, которая танцевала с призраками. Те, кто ушёл, те, кто остался, и те, кого она любила больше жизни — все они сейчас здесь, и Санса вдруг понимает, что никогда раньше ничего так не желала, как остаться в этом саду, полном ветра и солнца.

— Я не хочу уходить, — вырывается у неё. — Я хочу остаться с вами... навсегда! Я так устала, ох, как же я устала! Всё время бежать, спасаться, бороться за что-то... Я не хочу так больше!

Лицо отца становится сумрачным, Робб качает головой, Рикон отстраняется, и даже Леди убирает свою голову с колен Сансы.

— Нельзя, моя милая, — шепчет Кейтилин. — Ты должна жить — если не ради меня, то ради твоего отца, ради твоих братьев и сестры.

— Ты нужна Арье, Брану и Джону, — уверенно говорит Рикон.

— Ты нужна Северу, — произносит Нед Старк.

«Не нужна», — думает Санса. «Они справятся и без меня. Арья была права — она сильнее, чем я». Она смотрит в глаза отца и понимает, что он знает её мысли, знает он и то, что она ошибается.

— Одинокий волк умирает, — негромко замечает Нед.

— ... но стая живёт, — шёпотом заканчивает за него Санса. От рук людей, которых она когда-то любила и всё ещё любит, исходит тепло, и совершенно невозможно представить, что все они мертвы. От их прикосновений в неё перетекает сила, и Санса чувствует, что усталость медленно отступает.

Стая живёт, и ей надо возвращаться к своей стае. Из светлого фруктового сада — в холодный, заметённый снегами Винтерфелл. От родителей и братьев — к сестре и другим братьям. Из мира снов и мёртвых — к миру яви и живых. Ей нельзя умирать сейчас, когда столько всего ещё предстоит сделать, — это будет постыдным, всё равно что сбежать с поля боя. А она — Старк из Винтерфелла, и она больше не будет бежать. Бегство осталось в прошлом, когда она была ещё маленькой Пташкой с красивым голосом. А теперь Санса не Пташка, Санса — волчица.

Она поднимается из-за стола, нарочно не глядя на расставленные на нём яства — Санса знает, что они предназначены не для неё. Она не может вкусить зёрен граната или ягод винограда, даже своих любимых лимонных пирожных, не может испить вина — всё это для мёртвых, Санса же ещё принадлежит к миру живых.

Мать целует её лоб, отец гладит по голове, Робб сжимает руку, Рикон прижимается в неуклюжем объятии. Леди лижет опущенную кисть, и из глаз у Сансы снова текут слёзы.

— Я запомню, — обещает она, глядя на дорогих ей людей. — Я буду сильной, как ты, мама, и храброй, как Робб, я буду помнить, что одинокий волк умирает, но стая живёт, и я никогда... никогда...

«... вас не забуду», — ветер уносит её слова, и сама Санса становится вдруг лёгкой, точно пушинка, ветер подхватывает её и уносит, безжалостно крутит в воздухе, а затем неожиданно мягко опускает на землю. Санса сводит пальцы, но вместе жёсткой травы они ощущают гладкую ткань простыни.

Санса открывает глаза. Она лежит в своей спальне, пропахшей снадобьями и травами мейстера Уолкана, и в глаза ей бьёт яркий свет — редкий луч солнца прорезался-таки через бескрайние облака. Тело тяжёлое, голова гудит и кружится, волосы промокли от пота и прилипли к шее — Санса думает, что ей не мешало бы помыться. Сколько она так пролежала — день, неделю? Может быть, Джон уже вернулся с драконьей королевой?

— Очнулась! — Арья, как и положено Безликой, появляется из ниоткуда и шумно опускается на кровать рядом с сестрой.

— Сколько я лежу? — собственный голос кажется Сансе хриплым, а во рту будто полно песка.

— Три дня.

Три дня — а кажется, что прошла целая вечность. Санса садится на постели, прикрывает глаза, пережидая головокружение.

— Джон... — начинает она.

— ... ещё не вернулся, — подхватывает Арья. Санса и с закрытыми глазами чувствует её тревожный взгляд. — Ты как?

«Я видела Робба, Рикона и наших родителей». Санса не знает, считать ли её видение обычным бредом или даром вроде того, что проснулся у Брана, но одно ей ясно точно: прежней она уже не будет — и всё вокруг тоже.

— Буду жить, — уверенно произносит Санса, раскрывая глаза, — лицо Арьи перед ней плывёт и двоится, но зато это её настоящее лицо, не скрытое магией, и выражение на нём точно такое, как было в детстве, когда они играли в снежки, и Санса, споткнувшись, упала.

Арья кивает.

— Я позову мейстера, — она направляется к выходу, но её останавливает шёпот Сансы — кричать сестра не может, но слух у Арьи очень чуткий:

— Стая живёт.

Арья снова кивает — пусть она и не видит снов, но ей, Безликой, ходящей по границе между жизнью и смертью, тоже ведомо многое. И сегодня она, девочка, не верящая в богов и знающая лишь одну кровавую молитву, пойдёт в богорощу — чтобы помолиться за отца и мать, за Робба и Рикона, за мейстера Лювина и септу Мордейн, за Ходора, даже за лютоволков. Пусть мёртвые, где бы они ни были, увидят, что живые их помнят.

Потому что стая живёт.