Спасение (джен)

Шёл обычный день — серый, затянутый тучами, пропитанный сыростью. В казарме было тихо, почти беззвучно: солдаты расселись по койкам, кто читал, кто молча смотрел в потолок, кто просто разговаривал шёпотом. Утренние учения отменили — ветер свирепствовал, будто сама стихия взбесилась, а ливень барабанил по крыше, словно сотни кулаков. На всякий случай объявили внеплановый выходной.

Внезапно дверь распахнулась с такой силой, что деревянные петли задребезжали. В комнату влетела девушка — пятнадцатилетняя, с растрёпанными светлыми волосами, в лабораторном халате, испачканном чем-то синеватым, похожим на электролит. Её ноги — в грязных туфлях, без чулок — оставили на полу мокрые следы. Она бросилась прямо к одному из солдат, не замедляясь, не проверяя, кто перед ней. Просто впрыгнула ему в объятия, как будто искала не человека — спасение.

— Принцесса… — выдохнул тот, еле успевший осознать, кто перед ним. Его голос дрогнул. Это была она — Кана, дочь короля, которая до этого дня ни разу не показывалась в казарме, не говоря уже о том, чтобы ворваться сюда в таком виде.

Она не ответила. Только сжала его рубашку, пальцы впились в ткань, как будто боялась, что если отпустит — исчезнет. Губы шевелились, но слова терялись во всхлипах.

— Настоящий… — прошептала она. — Значит, не сон…

— Принцесса, что стряслось? — осторожно спросил он, чувствуя, как её дыхание становится частым, рваным. — Вы можете объяснить?

— Я… не знаю. — Голос дрожал. — Будто внутри что-то лопается… сердце — как будто хочет выскочить. А в голове — пустота. И страх… невыносимый.

Его рука автоматически легла ей на плечо. Тепло. Реальное. Она почувствовала — и чуть расслабилась.

— Чувствуешь мою руку? — спросил он. — Тёплая? Крепкая?

— Да… — прошептала она. — Ты… ты настоящий.

Он кивнул. Не сказал больше ничего. Просто сидел, обнимая её, пока её дрожь не стала чуть слабее.

Потом заметил: кожа на щеках слишком бледная. Под глазами — темнота, которую не скрыл даже тщательно нанесённый макияж. Щёки впалые. Вены на висках проступили, будто светились изнутри. Он понял: она давно не спала. Может, вообще не ела.

Без лишних слов он достал из кармана старый, потрёпанный платок. Аккуратно начал стирать пудру, румяна — мягко, бережно. Лицо, которое раньше казалось идеальным, теперь выглядело жалким: хрупкое, измождённое, почти детским. Каждый удар сердца — как предупреждение.

— Я рядом, — сказал он. — Никуда не уйду. Чувствуешь?

— Да… — прошептала она. — Мне страшно.

— Знаю. Но ты в безопасности. Сейчас я тебя уложу, сделаю горячий чай, и ты немного отдохнёшь. Обещаю.

Он поднял её на руки — легко, как ребёнка, хотя вес был не то чтобы маленьким. Перенёс в купальню, где уже заранее нагрел воду. Раздевал медленно, с любовью, как будто каждая деталь её тела — это что-то священное. Помыл, промыл, промыл снова — пока кожа не стала мягче, теплее. Завернул в мягкое полотенце, перенёс в постель.

Надел чистую рубашку — белую, длинную, с рукавами, какую обычно носил в боевых условиях. Она дрожала, но не от холода — от внутреннего трепета. Паника не отпускала. Глаза были широко открыты, но не видели. Смотрели куда-то вперёд, хоть и не фокусировались.

Он сел рядом, положил руку на её лоб, потом — на грудь, чтобы почувствовать пульс. Дышала часто. Но дышала.

— Принцесса… ты больше не одна, — тихо сказал солдат, чувствуя, как её дыхание медленно выравнивается под его рукой. Его голос был мягким, но уверенным — словно щит, который не даёт удару добраться до сердца.

В комнате было тихо. За окном продолжал штормить ветер, стучать по крыше капли, но внутри — странное умиротворение. Даже воздух стал другим: теплее, плотнее, будто сама комната стала защитником.

Он почувствовал, как дрожь постепенно отпускает её тело. Губы слегка дрогнули, и она прошептала:

— Я хотела… уйти от всех. Уехать. Никому не говорить, чтобы никто не искал…

— И ничего страшного, что ты здесь, — перебил он. — Ты же не одна. А если хочешь — могу тебя проводить в твоё жилище, но сначала нужно, чтобы ты немного восстановилась.

Она кивнула, не открывая глаз. Её веки дёрнулись, будто она пыталась собраться с силами. Он снова взял её за руку — теперь уже чуть крепче, чем раньше. Чтобы она почувствовала: он действительно рядом. Это не фантазия. Это не сон. Это — настоящий человек, который знает, что делать.

Через час она уже спала. Лёгкое, равномерное дыхание. Лицо успокоилось.

* * *

На утро солдат проснулся первым. Он посмотрел на принцессу и нежно улыбнулся. Её лицо уже не было таким болезненно бледным.

На её щеках теперь играл слабый румянец, словно пробуждавшийся после долгого зимнего сна. Глаза её медленно открылись — тёмные, исполненные усталости, но уже не испуга. Они встретились с взором солдата, и в этот момент между ними прозвучало больше слов, чем могли выразить слова.

— Ты… здесь, — прошептала она, почти неверяще.

— Да, — ответил он тихо, не отпуская объятий. — Я не уйду.

Она замерла, будто пыталась вспомнить, где находится, кто она, почему дрожит внутри. Наконец, голос её стал чуть увереннее:

— Мне снилось… что ты умер. В бою. А потом я поняла — это правда. Или нет. Я не знаю. Я побежала. Просто побежала, пока ноги держали меня.

Солдат помолчал. Он знал, что король строго запрещал дочери покидать дворец без сопровождения. Знал, что её жизнь — это график, инструкции, защитные экраны. А сейчас она стояла перед ним — не принцесса в короне, а ребёнок, который потерял себя в темноте страха.

— Ты не одна, — сказал он. — Даже если мир кажется безумным, я здесь.

Она кивнула, но тело всё ещё дрожало. Он встал, чтобы принести горячий чай, но она схватила его за руку.

— Не уходи, — попросила она. — Только на минуту.

Он снова сел. Объятия остались плотными, но теперь — не ради успокоения, а ради связи. Между двумя людьми, разделёнными дворцом, армией и обязанностями, возникло что-то новое — не любовь, не служба, а простая, настоящая близость.

За окном шёл дождь. В казарме тихо. А в этой комнате, где раньше была только форма, марш, порядок — теперь было тепло. И, может быть, впервые за годы, никто не требовал от Каны быть идеальной.