Каток (гет)

Глядя на то, как Хёнджин аккуратно переступает мелкими шажочками, вцепившись в бортик как испуганный кот, становится слишком сложно поверить в то, что он — Хван Хёнджин — синоним слов "танец" и "искусство". Неподражаемо владеющий телом на сцене, сейчас он такой беспомощный и чужой на льду.

— Мог бы и сказать, что не умеешь кататься, — аккуратно подъехать к нему.

— Прости, — он неловко и нервно улыбается, выглядывая из-за поднятых плеч, всё ещё судорожно цепляясь за бортик пустого катка, — просто тебе это нравится, вот и я решил попробовать, — внезапно нога съезжает в сторону, но Хёнджин вовремя успевает вцепиться в спасительный бортик. — Но это сложно!

— Ой, аккуратно! — придержать его за локоть и взглянуть в его чёрные блестящие глаза, похожие на мокрые камушки на пляже.

Растерянный, добрый и наивный до глупости, которая никак не смущает. Ведь он выбрал место и время там, где он беззащитный и беспомощный, не такой, каким ему выгодно быть. И всё равно он рядом с тем, для кого лёд это всё. Место, где зима не кажется такой холодной и где из тела бамбуком прорастает радость, а ветер уносит вместе со снежинками все горечи и заботы.

От этих мыслей сама собой мягко высвечивается улыбка. Покрасневшие от декабря вокруг кончики пальцев перехватывают его ладони.

— Хочешь, я научу? — крепче сжать его пальцы.

— Конечно, — холодные блики от фонарного света тепло заискряются в его уголках глаз и он неловко добавляет, сильнее сжимая руки : — Пожалуйста.

— Сначала расслабься. Я пока просто покатаю тебя.

Слегка оттолкнуться от сияющей ледяной глади и скользнуть навстречу Хёнджину, уперевшись в его ладони. Потом мягко, почти платмассово, стукнув лезвием конька, скользнуть назад, оттягивая Хёнджина за собой. От неожиданности и страха его ноги разъезжаются сами собой, но он цепляется за локти и впивается лезвиями коньков в лёд.

— Всё хорошо? Тебе не страшно? Если не нравится, поедем в другое место.

— Нет, — шепчет Хёнджин и мотает головой, — мне нравится, — поднимает взгляд, какой бывает у детей, которые, пересилив себя, скатившись с самой большой и страшной горки, хотят скатиться снова. — Можно ещё?

— Хорошо. Попробуй выровнять ноги. Да, вот так. И просто расслабься.

Снова повезти его за собой, постепенно взяв только за одну руку, молча, жестом призывая его самому оттолкнуться коньком. И он неуклюже, рвано, коротко, но делает первый шаг, едва не падая, то ли от счастья, то ли от неуклюжести, и неловко искряще смеётся.

— Ты молодец! Ещё немного и будешь кататься, как бог.

Такой же, как и на сцене.

— Наверное, — Хёнджин неловко усмехается. — Можно я... Сам попробую?

— Конечно, — осторожно отпустить его руки и аккуратно отскользнуть назад, оставив его наедине с льдом и чёрным небом, с которого спорхнули одинокие, неловко подбадривающие снежинки.

Хёнджин, неловко вдохнув пару раз, отталкивается, мягко, неуклюже, пластмассово. Проезжает от силы метр и чуть не теряет равновесие, выравнивается, но тут же шлёпается на спину смешно, шуршаще и по-детски.

— Не ушибся? — подъехать к нему и заглянуть в его раскрасневшееся лицо.

— Не, — мотает головой, — это здорово, но так гораздо лучше! — он раскидывает рукава дорогой куртки и без тени сожаления трёт ими лёд, изображая морскую звезду.

Становится невозможно сдерживать смех и желание лечь рядом, половить снежинки ресницами и попробовать найти невидимые на городском небе звёзды.

А потом попробовать разучить несложные фигуры коньками, пойти домой, попутно отряхивая дорогую куртку Хёнджина, ни капли не огорченного тем, что она в снегу и разводах, и уже дома пообещать себе вместе встретить не одну зиму.