Преступление (джен)

Вот Гил во всем и разобрался. Теперь в истории той перестрелки в мексиканском квартале нет ни единого белого пятна. Все разложено, проверено, посчитано и может в любое мгновение быть выставлено на всеобщее обозрение. А на лице Гриссома застыло какое-то непонятное и совершенно не свойственное ему выражение. Словно он чего-то от меня ждет. Или мне просто кажется? Он решил свой ребус, нашел правильный ответ на очередную загадку, что подкинула ему судьба и работа. Я был бы очень удивлен, если бы у него не получилось. Вот только на этот раз никакого чувства облегчения и радости он не испытывает. Скорее наоборот. Никогда не думал, что стану тем, кто заставит Гила на какую-то долю мгновения усомниться в правильности его вечного стремления докопаться до истины. Нет, он никогда не пожалеет о сделанном когда-то выборе, но сейчас ему паршиво от осознания факта, что его друг оказался в ситуации, с которой ему ничего нельзя сделать. Именно поэтому он пришел ко мне. Чтобы убедится, что я не наделаю глупостей. Его смелости можно позавидовать. Мало кто в состоянии сказать мне в лицо такую правду. Что ж, мне жаль, что так получилось. И дальше сидеть в машине Гила, попивая уже остывший кофе, становится глупым. Я ведь не могу прятаться здесь вечно. Да и не спрячешься от самого себя.

— Ты не должен заставлять их ждать, Гил, — я вышел из машины. Я физически ощутил растерянный взгляд Гриса, устремленный мне вслед. Я знаю, он очень хочет мне помочь. Но я не имею права взваливать на него еще и свои проблемы. Ему и так сейчас слишком трудно. Трудно осознавать, что он ничего не может сделать даже для того, чтобы я с ним просто поговорил. Господи, Гил, да уезжай отсюда к черту! Мне не нужно твое сочувствие и твоя поддержка. Не сейчас. Не от тебя. Эта чертова кружка с холодным кофе обжигает мне руку. И как так получилось, что дорога от автомобиля Гриссома до моего дома стала такой длинной? Мне кажется прошла целая вечность до того момента, как я услышал, что за моей спиной хлопнула входная дверь.

Меня не удивишь чужой смертью. Я даже научился забывать о том, что убивали полицейских. Иногда на моих глазах. Я привык к постоянным смертям вокруг себя. И я сам убивал. И никогда не помнил об этом. Когда-то я думал, что не смогу причинить никому вреда. Что любая человеческая жизнь, и неважно кому она принадлежала — девчонке из параллельного класса или преступнику, что показывали по телевидению, одинаково священна. Что ж, наивность — это недостаток, от которого избавляешься первым. И со временем навести пистолет на человека становилось все легче. Если вспоминать всех, в кого я когда-либо целился, то никогда не сумеешь нажать на курок в нужный момент и есть большая вероятность, что именно ты станешь тем следующим, чей гроб завернут в американский флаг и в чью честь несколько раз выстрелят в воздух. Но если остановиться на секунду и задуматься, то становится страшно от того, в кого я превратился. Но останавливаться и рассматривать свою жизнь под микроскопом не для меня. Ведь это самый верный способ сойти с ума.

Но сейчас я не могу ни думать о том, что натворил. Вот и пришел момент расплачиваться за собственные ошибки. Я убил человека. Я убил полицейского. Я убил того, кто был на моей стороне. Кто хотел жить и знал, как это сделать. Я убил человека, который не сделал никому ничего плохого. Я не знал его толком, но теперь это уже не важно. И я навсегда для всех останусь тем, кто совершил ошибку. Да, никто не застрахован от подобных ошибок. Но это не оправдание. Тем более для меня. Меня вряд ли поймут и простят. Я отобрал у детей отца. Просто потому что встал в этой чертовой перестрелке.

Я никогда не думал, что буду чувствовать что-то подобное. Куда подевалась моя сила и почему я не могу укрыться от нахлынувших чувств, как обычно делал. У меня дрожат руки, а в голове нет ничего, кроме осознания ужаса ситуации. Но самое страшное, что я все же не могу понять: как я допустил подобное? Как я мог так ошибиться. Как я смог убить этого глупого мальчишку, что толком не понял каково это — быть полицейским. Я в сотый раз прокручиваю все в голове, раскладывая события по секундам, но не могу вспомнить, как я в него стрелял. София хотя бы видела его, а я даже не заметил, что он стоял на линии моего огня. Я не могу вспомнить. Ничего не могу вспомнить. Даже его лицо совершенно не врезалось в мою память. Словно Белла никогда и не было. Я отправил его на тот свет, но не могу вспомнить его живым. Обычно я все хочу забыть, а сейчас мне плохо оттого, что я не могу вспомнить. Словно это поможет мне. Но это не так. Почему же я, как мазохист, прокручиваю все в голове раз за разом. Может потому, что это отвлекает меня от необходимости думать. И я продолжаю себя мучить обрывками воспоминаний. И я все еще держу в руке эту чертову кружку. Я ведь не успел толком позавтракать. А наверно стоит поесть. Я же не умер и продолжаю жить. И не собираюсь так просто сдаваться. В моей жизни были моменты и пострашнее. И я не имею права становиться тряпкой только из-за того, что пуля из моего пистолета не умела летать, огибая людей в форме.

— Джим!

— Ник, — я ведь не услышал как хлопнула дверь. И его шагов я тоже не услышал. Он выглядел так, словно бежал изо всех сил. — Ты запыхался.

— Джим, я хотел рассказать тебе все, — голос Ника срывался. — Но Гил сказал, что обязан сделать это сам. Джим, как ты?

— Я убил его, Ник — все мои самовнушения вдруг разлетелись в разные стороны, оставляя меня один на один с моим преступлением, которое я не смогу никогда себе простить. И никогда не смогу повернуть время вспять и обо всем забыть, как делал это раньше. — Я убил его.