Лимонно-желтый свет гримерки (гет)

Лимонно-желтый свет гримерки выхватывал из полумрака блеск страз на костюме, запах пота, пудры и дорогого парфюма. Дора с силой дернула за молнию платья, чувствуя, как ткань с облегчением расстегнулась, освобождая горячую кожу.

— Уф, концерт — это всегда как прыжок с парашютом, — выдохнула она, оборачиваясь к Игнату, который молча наблюдал за ней, прислонившись к косяку двери.

— Только приземление куда приятнее, — его голос, низкий и бархатистый, прозвучал как обещание. Он подошел, не торопясь, и его пальцы, холодные от бокала с шампанским, коснулись ее обнаженной спины. Дара вздрогнула — не от холода, а от резкого контраста.

— Игнат… Гости еще… — ее протест растворился в воздухе, когда его губы коснулись ее шеи, прямо под мочкой уха, в том месте, которое он знал лучше любого своего.

— Пусть ждут, — прошептал он, и его руки скользнули с ее плеч на талию, властно притягивая к себе. Грубая ткань его пиджака неприятно царапала кожу, но это лишь добавляло остроты. Она запрокинула голову, упираясь ладонями в массивный гримерный столик, заваленный цветами и подарками. Зеркало напротив отражало ее растрепанную каштановую гриву и его темные глаза, полные немого вопроса.

Его пальцы нащупали пряжку ее бюстгальтера. Металлический щелчок прозвучал неприлично громко в тишине комнаты. Дыхание Дары участилось, грудь вздымалась в такт бешено колотящемуся сердцу. Он не торопился, сбрасывая тонкие бретельки с ее плеч, его движения были намеренно медленными, почти церемонными, от чего по коже бежали мурашки нетерпения.

— Ты сегодня на сцене… ты сводила с ума, — его губы скользнули по ключице к началу декольте. — Каждую песню пела будто только для меня.

Она хотела что-то сказать, парировать, но смогла лишь глухо прошептать, чувствуя, как тепло разливается по всему телу: «Докажи, что слушал…»